Тишина льда, крик бездны

      Сегодня я вновь выбрал не Арсения Сергеевича. Серьёзно, это уже было не упрямством, а желанием поработать с тренером, который меня действительно понимает. В Арсении я не чувствовал и капли того, что ощущалось при совместных тренировках с Волей. Ощущение участия. Павел Алексеевич проживал все наши программы так, будто сам катал их каждый раз.       Поставив чайник, решил не терять времени и сразу собрать вещи, на тренировку к Паше. Сегодня мы будем кататься на катке в моём дворе. Не идеальный лёд «Юбилейного», конечно, но сейчас меня волновало отнюдь не состояние покрытия катка.       Залив кофе кипятком, я плюхнулся на стул и стал листать ленту во «ВКонтакте». Честно вам сказать, лучше бы я туда не заходил. В комментариях крупных пабликов по фигурному катанию, куда я иногда заглядывал, все трещали о замене тренера в «Юбилейном» и даже пророчили потерю квот и медалей. Девочки оставляли комментарии о том, какой Арсений красивый. Я вновь вернулся к этому вопросу и… да, пожалуй, он был довольно симпатичным и в моём вкусе.       Внутри назойливо застрял ком. Арсений симпатичный, но не более. Меня тянуло к нему лишь потому, что это был новый человек в моей жизни и, несмотря на все перипетии, мне хотелось его узнать. Что такого произошло за большими дверьми в Федерации, что теперь меня тренирует именно он? Мне хотелось его исследовать. Это наверное, простое любопытство, нежели симпатия. Я застрял в своих размышлениях, повертев головой и прогоняя мысли, уткнулся в телефон на хейтерские комментарии.       Умники диванные, вас-то забыли спросить.       Быстро допив кофе и проверив карманы куртки на наличие сигарет, я схватил сумку и вышел прочь.

***

      — Шастун, не спать! — гаркнул Воля, едва я закемарил, стоя у катка в минус семь и ожидая тренера.       Вскочив на месте, я тут же растерял координацию, а затем вмиг выпрямился.       — Здарова, — поприветствовал меня Павел Алексеевич, обнимая и похлопывая по спине. — Ну, чё за срочность-то?       — Эта срочность — Арсений Сергеевич, — фыркнул я, скидывая сумку у лавочки.       — Неужто жить тебе не даёт? — с издёвкой спросил бывший тренер, наблюдая, как я зашнуровывал коньки.       — Почти, — ответил и выехал на лёд.       — А поподробней, — попросил мужчина, — ну, чего встал, как страус? Давай, разминайся.       — Он совершенно меня не тренирует, — начал перечислять я, параллельно наматывая круги. — Только и делаю, что катаю свои программы с утра и до ночи, а он даже не обращает внимания на моё исполнение, — я развёл руками, — мне хочется прыгать новые каскады, нужен детальный анализ всех моих движений, — я резко остановился напротив Паши, часто дыша. — Мне нужно так, как учили меня вы, Павел Алексеевич!       — Что ж, длинный, есть у меня для тебя история, которую я расскажу тебе чуть позже, а пока вперёд, будем разбирать твои любимые каскады.       Поймав задорное настроение Павла Алексеевича, я помчался делать элементы. Мне просто вот только он был по душе. Я был противником любых перемен, всегда. Особенно таких кардинальных, да ещё и в такое время! Время до Олимпиады убегало, как песок сквозь пальцы. Наверное, Арсений Сергеевич был дан мне для того, чтобы я не только потратил на него все свои нервные клетки, но и понял, что цель оправдывает все средства. Если для Олимпиады мне нужно убиться в лепешку, терпеть нового тренера и сбегать с родного катка во двор — я так и сделаю.

***

      — Выше, выше, Шастун! — орал Воля через весь каток, даже дети притихли по углам. — Приземлился! Просел в колене, руки! Опа! — Павел Алексеевич повторил моё движение руками.       Разозлившись на себя, вновь прыгнул, отталкиваясь и напрягая мышцы. Сделав три с половиной оборота, я приземлился, распрямляя руки и сильнее проседая в колене.       — Ну вот, можешь же, шпала, — прокомментировал Паша, когда я подъехал к нему, шмыгая носом. — Давай, гляну я на твою произвольную, — сказал тренер, доставая из сумки старый проигрыватель.       Я вернулся на центр катка, становясь в начальную позу. Музыка заиграла, и я вмиг стал жить внутри этой мелодии, отдаваясь ей в своём каждом движении. Попадая во все важные акценты, я делал элементы без помарок, а едва музыка закончилась, я замер, вскидывая голову вверх.       Услышав аплодисменты бывшего тренера, я сразу заулыбался.       — Прекрасная произвольная, такая, какая и должна быть, — сказал добро Павел Алексеевич, хлопая меня по плечу. — Ты молодец, и я тобой горжусь.       Я заулыбался ещё сильнее, ведь всё, что сейчас имело значение — эти слова от Павла Алексеевича.

***

      Мы сидели в кафе, попивая латте и эспрессо. Временами до меня пытался дозвониться Арсений Сергеевич, но я упрямо не брал трубку.       — Да возьми ты, — наконец сказал Воля, заказав кусок торта. — Он же за тебя ответственность несёт перед Федерацией. Ты ведёшь себя хуже школьника.       Это меня немного задело, но я был непреклонен. Обиделся, как настоящая малолетка? Что ж, пусть так.       — Я тебе должен был историю рассказать, — начал Паша, внимательно на меня посмотрев, и я непроизвольно напрягся. — Это касается Арсения Сергеевича и надеюсь, что после этого ты станешь его слушаться и уважать. Потому что он это заслужил.       Я замер, во все глаза смотря на бывшего тренера. Он прямо сейчас защищал того, кто сместил его с должности, кто покусился на дело всей его жизни.       — Поверь мне, я тоже был не в восторге, когда меня сместили и не сказали, на кого променяли тренера сборной. Я был в бешенстве, ведь единственное, чего я желал — это вывести вас с Димой на Олимпийские игры.       Грустно улыбнувшись, я продолжил слушать.       — Но потом у нас всё же состоялся разговор по душам. Да, Федерация оставила меня консультантом, они решили провести… эксперимент, но Арсений… у него был ещё один мотив драться за это место.       Заинтересованный рассказом Воли, я даже забыл про свой кофе.       — Как ты знаешь, Арсений в своё время успел потренировать Диму Журавлёва, Стаса и многих наших девочек-одиночниц, его приметили, когда пошли результаты, — я кивнул, припоминая тренерские успехи Арса. — У него была дочь — Кьяра — и, конечно, она стала заниматься фигурным катанием. После того, как он стал олимпийским чемпионом, мать Кьяры подала на развод, жалуясь на то, что Попов совсем не уделяет времени дочери, так ещё и отдал её в фигурное катание, чтобы сделать калекой, — выдохнув, Паша продолжил. — Он хотел сделать из неё свою звезду, олимпийскую чемпионку… Так случилось, что Кьяра и жена Арсения погибли в автокатастрофе. После этого он попытался вернуться к своей группе, но так и не смог. Лёд был его пепелищем. Федерация спокойно отреагировала на решение отойти от тренерства, а потом появился я, вместе с вами. В Арсении тоже что-то щёлкнуло в этот момент…       Я не мог вымолвить ни слова.       — Знаешь, я мог бы послать его, правда мог. Но… есть горе, под которым дрожит всё тело, а есть я. У меня есть ещё множество шансов привести кого-то к медалям, а у Арсения лишь короткий миг, свет от которого блекнет где-то там, в сумерках. Он всё потерял, остался у обочины жизни, полностью сломанная гордость страны. Я захотел дать ему этот шанс, чтобы может потом, этот угасающий огонек — стал настоящим пожаром.       И я сдался.       Я понял, что Арсений вовсе не надменный урод, который хочет лишь грести деньги за наши медали. Он отчаянный и потерянный, залитый до краёв болью и горем. Мне впервые стало его так искренне жаль.       Понурив голову я смотрел на свой остывший кофе.       — Каждый из нас в жизни с чем-то сражается. Чаще всего мы ничего не знаем об этой битве, поэтому надо стараться быть добрым ко всем, — закончил Паша и откинулся на спинку стула.       Я не отрывал взгляда от чашки. Мне казалось, что в голове остался лишь чей-то протяжный вой. Наверное, моей совести. Жизненный путь некоторых людей может быть похож на пустырь без единой возможности, но мы сами в силах наполнить его. Вопрос был лишь в том, хватит ли смелости и упорства хвататься за призрачные шансы и следовать за ними до конца. Верить, что однажды простой вымысел может стать явью.       Арсений ухватился и крепко держал свой шанс, и я попытался оказаться на его месте, в своей голове. И знаете, сделал бы также.       — Теперь я кое-что понял, Павел Алексеевич, — сказал я, подняв голову и посмотрев на мужчину. Тот с удовлетворённой улыбкой глядел на меня.       — Я идиот.       Рванув прочь, забыв о том, оставил ли я деньги за кофе, я мчался в сторону катка, и тихий шёпот в моей голове превратился в галдеж. Мне хотелось кричать до хрипа, выкинуть все свои ненавистные мысли по отношению к Арсению. Я просто не имел на них права. Мой тренер выбрал меня, мой тренер взвалил на меня ношу, под которой плечи дрогнуть не смеют, мой тренер — Арсений Сергеевич.       Ворвавшись в «Юбилейный», я чуть ли не сметал всех на своём пути. Я рвался найти Арсения Сергеевича и объясниться за своё гадкое поведение. Всё потому что я знал, что такое сострадание. И меньшее, что я могу для него сделать — стать его лучшим учеником.       — Эй, Шаст, ты куда? — поинтересовался Матвиенко, выходя из раздевалки с коньками наперевес.       — Бегу на тренировку к Арсению Сергеевичу, — ответил я юниору, намереваясь зайти в помещение.       — Так кончились они уже, — спокойно сказал Серёжа, жуя жвачку. — Проворонил ты всё время.       — Как кончились? — я с неверием взглянул на часы. Было лишь четыре часа.       — А так, — Матвиенко всё же выкинул жвачку, — Сергеевич встал и сказал, что сегодня закончим пораньше.       Я смутился, не ожидая, что Арсений вообще может быть хоть чуть подвластен эмоциям, смотря Серёже вслед. Сев на лавку возле буфета, я опустил голову вниз, бесцельно смотря на серый пол. Казалось, что ещё чуть-чуть, и даже он провалится подо мной, потому что я будто летел в пропасть, а Арсений ни за что не подаст мне руку. Но я хотел, чтобы он подал, и эта мысль словно взорвала моё сознание. Признаться я смог себе только сейчас.       Я ничего не потерял, на самом деле, когда Воля ушёл. Его вера в меня — со мной, я могу в любой момент увидеть его вне катка, попросить совет и на пороге «Юбилейного». Но что было важнее — это Арсений Сергеевич, к которому хотелось наконец присмотреться.       Разве он действительно был хуже? Звезда фигурного катания, великолепный тренер, который привёл к медалям впечатляющее количество спортсменов, но сердце его разбито на крошечные осколки, которые никто уже не в силах склеить. И его единственным утешением навсегда остался лишь лёд. И, кажется, я, которого он ещё не выгнал. Ему просто нужно почувствовать себя нужным. Не только фигурному катанию, но и кому-то ещё.