Тишина льда, крик бездны

Прокрут. Перекидной. Что-то вроде вращения. — Антон.       Я смиренно выдохнул, оборачиваясь. Через весь, казалось бы, бесконечный каток голос слышался громко, четко. Медленно подъехав к борту, я уставился на Арсения. Он молчал долго для того, кто хотел бы меня отчитать. — Будь головой на катке, пожалуйста, — я ехидно усмехнулся. Естественно он все понял.       Это была тренировка утром. Сейчас я был еще хуже прежнего. В номере Арс оставил меня одного, давая срастись своим отчаянием с унылыми бежевыми стенами. Пусть мысли сожрут меня, да и поделом, наверное.       Выйдя вместе с сумкой с костюмом и коньками, я направился в сторону катка. До произвольной оставалось около часа, поэтому выдвигаться необходимо в самое ближайшее время. Черт его знает, где носило Арса, но я не стал забивать голову.       Слишком много вещей, которые мешали. Осталось сконцентрироваться на главном — произвольная программа. Чего бы это ни стоило.       На первом этаже меня неожиданно остановил Дима, молчаливым и красноречивым кивком призывая отойти от лишних глаз. В коридоре уже толпилось достаточное количество журналистов. — Какого хера? — Что? — я изумился, округляя лицо и вскидывая брови. Недоволен результатом? Арсений ему что-то сказал? Что? — Твой папаша заявился на Европу, — Позов фыркнул, а я напрягся. Впервые я вообще видел недовольство Димы по поводу присутствия моего отца на соревнованиях. Собственно, первый раз всё это и происходило. — К чему ты клонишь, — холодно продолжил я, приваливаясь плечом на стену. Дима, будь умнее. — Как будто ты не понимаешь, о чем уже все стали шептаться, Шаст. Как будто я не в курсе кто твой отец, — было слышно, как голос от злобы чуть срывался, а Дима небрежно махнул в сторону журналистов. — И они тоже. — Мне все равно, о чем все стали шептаться, Поз, — я выпрямился, кривя лицо. Моя собственная злость с разбегу ударила по лицу. — Если ты столько лет думал, что все мои достижения — это блат, я жалею, что однажды назвал тебя другом, — под конец голос повысился, а в горле неприятно проскребло. — И передай мои слова своей несравненной Фроловой. Позов ничего не ответил, а я без слов бежал в сторону льда. Жар сдавил горло. Журналисты мигом облепили меня, наперебой задавая вопросы. — Антон, правда, что говорят про ваши оценки? — Сколько ваш отец заплатил за то, что вы в сборной?       Я вырвался на свежий воздух и быстрым шагом пошел в сторону ледового дворца. Нужно было хорошенько проветрить голову. Но злость задушила во мне все, что могла. Я клокотал изнутри, не желая, чтобы этот взрыв утихал. Было обидно и больно так, будто в самое сердце мне вонзили самый острый осколок стекла.       До разминки оставалось около десяти минут, когда я переступил порог раздевалки и поздоровался с другими спортсменами. Мое выступление было последним, поэтому времени порефлексировать над фразами Димы было завались.       Когда позвали на шестиминутку, я замялся у выхода, ища взглядом Диму. Но тот был уже далеко впереди меня. Ощущая неприятно напряжение вдоль тела, я попрыгал на месте, пытаясь прочувствовать собственные ноги. — Что-то случилось? — Арсений подошел из-за спины, и я небрежно обернулся на него через плечо. — Потом, — коротко отозвался я, снова крутя головой. В вип ложе собирались гости. Бывшие спортсмены, видные специалисты и тренеры. И, конечно, мой папа. Я хмыкнул, разворачиваясь ко льду. Арсений без слов поправил сзади мой костюм и похлопал по плечу. Я понимал все его жесты и молча. — Шестиминутная разминка началась.       Большая арена погрузилась в неторопливую и тихую музыку, а еще — в звук скрежета лезвий об лед. Каждая дуга, оставшаяся на льду — это шаг к неотвратимости. К финалу и результатам, которые неизвестны никому. Несколько чистых четверных, выполненных со сложных заходов, и я стал чувствовать себя лучше. Даже получилось абстрагироваться от Димы, который катался где-то рядом. — Молодец, не спеши, — строго. Я кивнул. В день произвольной не было места для милых напутствий и шуток. Это похоже на подготовку к битве, где ты в поле — единственный воин.       Я повторил дорожку шагов, хореографическую дорожку и пару вращений. Перед самым возвращением к калитке, я заметил кивок Димы. Будь как будет. Пусть.       В раздевалке снова давящее молчание, которое я заглушал музыкой. Арсений и не думал подходить ко мне. Но это и не было нужно. Я прекрасно справлялся сам. А если будет плохо — Арсений первый поймет в чем дело. Мудрость Позова все-таки была в том, что он не донимал меня перед прокатом. Оба понимали, что разговору быть, но не сейчас.       Сев на лавочку, я просто слушал музыку, без сил обращаться из раза в раз в собственные мысли. Но я почувствовал, когда рядом сел Арс. Пора? Я снял наушники: раздевалка была пуста. В ней был только лавандовый запах шампуня Арсения. — Вы с Позовым обменялись любезностями? — поинтересовался тот. — Все-то ты знаешь, — я фыркнул, расстраиваясь, что пришлось вернуться к ситуации. — Типа того. Он намекнул, что не верит в мои результаты. Вот о чем я тебе говорил, Арс, — припомнил я, усаживаясь ровнее и смотря на него. Он в задумчивости смотрел только вперед. — Знаешь, Антон, — тренер наконец посмотрел на мое осунувшееся лицо. — Не стоит недооценивать предсказуемость идиотизма. Просто имей в виду.       И на этом он встал, протягивая руку. Я, пошатнувшись, встал. И без слов последовал за ним, к бортику.       Как только мои руки оказались в его, напряжение вдоль тела тут же спало. Я снова прочувствовал каждую мышцу тела, уверенно стоя на коньках. Ведь было же так просто кататься, правда? — Борись, — только и бросил Арс, отпуская меня.       Что ж, вот я и один посреди звенящей пустоты и тишины, кричащей громче любого голоса. И мне необходимо было заполнить собой каждый сантиметр. Сердца должны сжиматься при каждом прыжке, зал — замирать, когда конек рассекал лед. В этом была сила фигурного катания. — Дорогие зрители, вот он, снова, на этом очень скользком для некоторых льду, — Гришин зазвучал бодро, возвращаясь к микрофону. — Антон Шастун и его «Белый ворон». Взмах. Вдох. И больше ничего. Потому что есть только программа, есть чувство, остужающее эмоции и есть миг, за который нужно прожить целую жизнь. Первый каскад — чисто. — Браво, браво, — Татьяна Анатольевна прервала гнетущее ожидание.       Было так просто — любить фигурное катание, быть его частью. И так сложно — быть надеждой для тысячи юных фигуристов и для собственной страны. Сейчас, находясь в хрупком и каком-то бесконечном моменте, я позволил себе сломаться. Лишь от мысли о том, что будут верить не в меня. Будут верить в то, во что зрителям позволят.       Один оборот, которого так и не хватило для приземления, а дальше — быстрый и болезненный удар правым плечом. Я тут же подскочил, забывая про острую боль вдоль всей руки и продолжая катать. — Знаете, это самый стабильный спортсмен, — грустный голос Татьяны Тарасовой. — Но олимпийский сезон проверяет самых стойких.       Снова каскад. Снова на таком надрыве, что воздуха едва хватало. Боль вдоль руки разрасталась, я снова чувствовал, как сковывает тело. Так силы покидали меня. Очередной прыжок и почти плавное приземление. При каждом приседе в колене, мое тело отзывалось неприятной вибрацией. Я был как натянутая струна. — Из последних сил катит, — обеспокоенный голос Гришина. — Если есть силы, значит надо докатывать, — добавила Тарасова, наблюдая.       Взмыв вверх, я пытался справиться со всем разом — мыслями и тянущим жгучим жжением. Но в этой битве я не преуспел. Лед оказался скользким и для меня. Степ-аут, недокрут. И еще один потерянный каскад. — Ты что творишь! — я бы услышал этот крик Арсения, если бы не громкий аккорд, завершающий программу.       Комбинированное вращение, и я вскинул голову вверх, полностью разбитый. Не было ни единого шанса остаться здесь тем, кого все так ждали. Чемпионом и самым стабильным спортсменом сборной. Мне такое даже не позволено. А разрешения я и не смел спрашивать. — Это был сильный прокат несмотря ни на что. Антон Шастун, дорогие зрители, действующий чемпион мира… Татьяна Анатольевна тут же перебила: — Саш, ты так прав. Но это не прокат чемпиона мира. Не знаю, что с ним случилось и очень надеюсь, что Арсений Сергеевич приведет своего спортсмена в чувства. Осталось не так много времени, чтобы это сделать. — Согласен, что-то творится с нашей звездой сборной, как и со всеми, кто сегодня катал произвольную программу. Мы поздравляем, конечно, Оксану Фролову — Дмитрий Позов первый чемпион Европы в ее тренерской карьере — это важное достижение и тренера, и спортсмена.       Я просто ехал вперед, пока в ушах звенело. Пустота, живущая здесь до начала проката, поселилась теперь во мне. И я встретил ее как старого друга. — Антону восстановиться. Прежде всего от того ужасного падения в середине проката. Вот, как раз он на повторе… — И привести голову в порядок, Тоша! — вклинилась Тарасова.       Я не обнимал Арсения, просто молча прошел в зону kiss&cry. Попов демонстративно сел подальше, сам едва справляясь с эмоциями. После долгого перерыва, наверное, было похоже на нервный срыв. — Anton Shastoon has earned for the free program one hundred one points and now he’s currently in fourth place. Не было сил даже взглянуть в голубые глаза.

***

— Это был провал, Арсений, и ты это понимаешь лучше всех, — мужчина закурил, внимательно смотря в бешеные глаза напротив. Был поздний-поздний вечер. И эти двое единственные не прекращали спорить на повышенных тонах. В стенах номера люкс. — Этот провал — ваша вина. — Моя? — Андрей улыбнулся. — Если спортсмен не может справиться с эмоциями, ему нечего делать на пьедестале почета. И тем более — на олимпийском льду Пекина. — Он прекрасно справляется, а его результаты говорят сами за себя. Но весь этот цирк, что вы устроили с журналистами — это ни в какие ворота. С каких пор эти уроды насаждают спортсменам вне микст-зоны? — Арсений наседал на него весь вечер что было сил. Он оставил Антона одного, а тот от усталости просто провалился в глубокий сон. — Это их работа, Арсений. Больше у меня вопросов к тебе — ты тренер сборной. Воспитай спортсмена так, чтобы этот провал на Европе был единственным в его карьере. — Я не могу заставить его не думать ни о чем, Андрей Анатольевич. — Тебе придется, Арсений. Ты помнишь наш уговор — золото Игр или твое увольнение. — Что? Я впервые об этом слышу! — лицо Арсения приобрело острые черты, а взгляд потемнел. — Тогда ты должен помнить, что я тебе сказал, после того, как любезно убрал Волю из кресла тренера — Шастуна нужно привести к золоту Олимпиады, — Андрей Анатольевич подался чуть вперед, облокачиваясь на стол из темного дерева и снова закуривая. — Это твоя единственная задача. Не заставляй меня жалеть о принятых решениях, — лениво заключил он и поднял взгляд. Разговор окончен.       Арсений резко встал, все еще находясь оглушенный собственной злостью. Он был готов разбить здесь каждую дорогу вазу и не заплатить за это ни копейки денег. Попов вылетел из номера, хлопая дверью и давая себе громко выдохнуть. Им всем придется непросто. Так, как им и обещали.