Тишина льда, крик бездны

      Все то время, что я был без Арсения в тот вечер, в который по ощущениям погасли даже внутренние звезды, я молча смотрел в потолок. Внутри кипела злость на самого себя, на то, что посмел сдаться. Не имел права.       Когда послышался сильный хлопок, я заметил Попова в проходе, около двери в ванную. Повисла тишина. Я долго смотрел на него, не в силах сказать ничего. Можно было бы начать оправдываться, можно признать вину. А можно молчать, соглашаясь заранее с любым сказанным словом. — Антон, это урок. Из которого надо сделать выводы и ничего больше. Никто не говорил, что перед Олимпиадой медали посыпятся на тебя только из-за того, что ты фаворит и действующий чемпион мира. — Я понимаю, — голос норовил дрогнуть. Арсений был болезненно прав в своей правде. — Не думай, что мне все равно или не больно так же, как и тебе. Мне очень больно. Я лучше всех знаю, что Позов тебе даже в подметки не годится, — Арсений осторожно сел на край моей кровати. — И я знал многих таких спортсменов как ты. Но в них всех не было одного — столько места в сердце для фигурного катания.       Я вздохнул с сожалением. На этом месте с каждым падением появлялись новые рубцы. И сколько бы титулов у меня не было, сколько бы я не прыгал четверных в произвольной — каждый раз шрамы были все глубже. — Ты можешь корить себя какое-то время. А затем ты берешь коньки и приходишь на тренировку. Для порядочного расстройства и наматывания соплей на кулак у нас нет времени, — Арсений говорил размеренно, будто читал какой-то старый и всем известный рассказ. Следом он встал, продолжая смотреть на меня сверху вниз. А затем махнул рукой.       Я медленно встал, пустой изнутри. И провалился в лавандовые объятия. Стало так спокойно и тихо. Никакого шума, никаких мыслей. Был лишь наш момент. Сердце угомонилось. В кольце теплых рук Арса было как дома. — Не выбирай быть в плену у того, что ты не можешь контролировать, — шепнул он тихо.       Следом Арсений отстранился без слов, давая понять, что разговор окончен. А я, полностью вымотанный, уснул под тихое шуршание воды в душе, когда Попов исчез за дверью.

***

      После того вечера и спешного утра, мы вернулись в Москву. Ощущение пустоты не покидало меня, я был без понятия, когда это предательское чувство вообще покинет стены моего сознания. Такого я никогда не ощущал. Как будто самое страшное предательство произошло со мной буквально сутки назад. Я не мог успокоиться в своих приступах зла на собственные способности. Перфекционист во мне погиб на том льду.       Но еще отчетливее я понял, что я слаб. Не физически — морально. И ком достиг своего пика. Агония пришлась на этот самый чемпионат. В какой-то момент программы я просто забыл, где я нахожусь. Отпустил все, что можно — прыжки, вращения, тревоги. Остался лишь грохот мыслей в голове. Никто не верит в мой результат. Не верят в меня.       Нам твердят — преодолевай, доказывай. Докатывай. Каждый раз после самых тяжелых и болезненных падений фигурист поднимался, стараясь доехать до финального жеста программы. Так было всегда и так будет. В этом нет героизма — есть долг. — Еще раз, — монотонный возглас с другой стороны льда. Я обернулся: Арсений привалился на бортик, стоя в ботинках на льду. На нем с момента нашего прилета тоже не было лица. Я не знал, где он был, пока меня поражал экзистенциальный кризис.       Дуги, тройки, кораблики. Черт знает что еще. Весь день превратился в вереницу звуков. Голоса Арсения, хруста льда между лезвий и моих истощенных выдохов, когда не хватало воздуха. — Ты с рукой своей ходил к Анне Вячеславовне? — поинтересовался он, беспокойно оглядывая мое колыхающееся предплечье. — Уже больше суток прошло. — Нет, — отрезал я, вспоминая, что у меня вообще-то болит рука. Почему-то до этого момента я и не замечал эту боль. Удивительно. — Мама твоя как? — Арсений не унимался. Тренировка закончилась, оставалось только чесать языками. — Нормально. Мы говорили с ней, — я вернулся во вчерашний день.       Когда я переступил порог, в нос ударил забытый запах из детства — аромат пирога с яблоками. Улыбка сама появилась на лице, а когда мама появилась в проходе, я застыл. Она почти со слезами на глазах ринулась ко мне, обнимая.       Я стоял в оцепенении. Позволю ли я проникнуть этим чувствам под кожу? Удобрить мою веру в то, что есть на свете еще один человек, которому было не все равно? Кто верил в меня так искренне и честно. Обвив ее длинными руками в ответ, я позволил. — Садись, Тошенька, — она засуетилась, отстраняясь. Ей тоже было в новинку вести себя так. В этом я увидел все-таки отчаянное желание все исправить. Пока не стало слишком поздно. Возможно, она поняла, что никого кроме меня у нее больше нет.       Я скинул с себя вещи и куртку, прошел на кухню и устало плюхнулся за стол. На одинокой скатерти остывала кружка с кофе. А следом передо мной оказалась целая тарелка с пирогом. — Я не хотела начинать этот разговор, но, — слова застряли где-то в груди, когда она села напротив. Я внимательно взглянул на нее после короткого глотка. — Ты знаешь, почему мы с папой разошлись. — Мам, я не хочу говорить о вашем разводе. — Я не о нем. Я просто хочу, чтобы ты знал, что я на твоей стороне… — Теперь. — Тош, — она строго посмотрела на меня, и я заткнулся. Прям как в детстве. — Всегда была. Просто… есть сложные вещи, которые не могут разрешиться в одночасье. У меня был честный диалог с самой собой и с Арсением Сергеевичем. Ты — мой сын, моя кровь. И я это понимаю.       Я не стал больше язвить. Вроде того, что «долго же времени на это ушло». Пора и мне приниматься за исправления. В комнате повисла напряженная тишина, я завис в ожидании ее слов. — Я знаю, что Андрей был там. Все эти интервью, ты знаешь, — она хмыкнула с сожалением. — Были везде. Просто помни, что я верю в тебя. И Арсений Сергеевич верит. А двое против одного — уже что-то.       Она правда старалась. Возможно, не слишком эмоционально, с трудом подбирая слова, но для человека, который все мое детство использовал только кнут — эти слова были как сладкий пряник. Я кивнул. — Хорошо, мам. Ты права, нас больше, — я постарался улыбнуться, чтобы снять напряжение.       Впервые за несколько лет я вернулся домой без медали. Но это был тот вечер, который когда-то должен был наступить. И хорошо, что я проводил его не один. — Она поддержала меня, — я пересказал наш диалог. Арсений удовлетворительно кивнул. — Арсений, а что вы такого сказали ей? — Я же вроде говорил, — он замялся. — Очевидные вещи, Антон. Она забыла, что у нее есть сын. И нет мужа. Ей пора перестать держатся за тех, кому все равно. Я вздохнул. Арсений чуть повеселел, прогоняя тоску, и кивнул в сторону выхода. — Идем, хоть прогуляемся.       Мы быстрым шагом покинули «Юбилейный», пропуская все автобусы и бодро шествуя пешком мимо спящих пятиэтажек. Идти было недалеко, поэтому мы чуть замедлили шаг, чтобы просто поболтать.       Разговоры касались и детства, и первых неудач, и самых забавных случаев, о которых стыдно настолько, что ты клянешься никому не рассказывать. Но с Арсением было так легко, что я забыл про всё. Осталось только щемящее чувство «нужности».       После того случая на катке, где я почти почувствовал невесомое касания его губ, я изо всех сил старался навсегда запомнить то, что тогда ощутил. Но чем дальше был этот день, тем сложнее было хвататься лишь за воспоминания. — Вот так все и произошло, — под конец нашего похода и рассказа Арса о том, как он налепил какому-то своему одногруппнику жвачку в волосы, я вернулся из мыслей. Оба застыли напротив друг друга и бесшумного мигания подъездной лампы. — Глупо спрашивать, наверное, но, — я замялся, впервые нарушив тишину. — Как думаешь, все будет хорошо? — я вспомнил, что мы давным-давно перешли на «ты». И сейчас это не ощущалось как-то неловко.       Арсений в свойской манере молчал пару мгновений, а затем сделал шаг навстречу. Я не смел шевелиться. Холодный ветер обдал лицо. Затем он осторожно и мягко коснулся моей щеки. В глазах было столько тепла и надежды. И одновременно какой-то обреченности. — Арс, — я позвал тихо, едва дыша. Неуверенно наклонившись вперед. Когда горячее дыхание коснулось губ, я быстро их облизал. Еще один короткий вдох —       И Арсений прижал меня к себе, утопая в поцелуе. Заставляя меня прочувствовать каждую клетку тела. Целовать с таким напором, так исступленно, будто через мгновения нас двоих не станет. Я чувствовал, как не в силах противостоять ему. Касания мягких и холодных губ вызывали во мне снопы искр. Если бы не ледяной ветер, ворвавшийся между нами и остудивший пыл, я бы умер здесь от холода, но я был бы счастлив.       Мы часто дышали, Арсений почти уткнулся мне в плечо, не в силах поднять взгляд. Я молчал и пытался успокоить рвущееся наружу сердце. Черт, мы катились в такую неизвестность, что даже не знали сколько еще лететь вниз. — Извини, я… — начал я снова, но Арс резко убрал голову с плеча и наконец посмотрел на меня. Губы алели от поцелуя, а голубые глаза будто сковал мороз. — Нет, Антон, не надо, — он был так непривычно тих. — Пожалуйста, — таким же дерущим горло шепотом. Он прижался ко мне снова. В его отрывочных фразах я слышал испуг. «Не уходи».       Внутри него тьма наконец отступала. И Арсений даже не мог поверить, что такое возможно. Но сейчас, стоя посреди отвратительного холода, внутри витало тепло, прогоняя прочь остатки мрака, за которым было не видно звезд.