Лисёнок

Прошла неделя, но как оказалось испытания на стрессоустойчивости только начинается. Утро началось с того, что в мою дверь постучали. Не интеллигентно-вежливо, как это делает Кира (он стучит кончиками пальцев, будто боится потревожить дремлющую на ручке бабочку), а со вкусом, с чувством, с капитальной такой, кулачной убеждённостью в собственной правоте. Дверь жалобно скрипнула, и в этом скрипе мне послышалась мольба о пощаде. — Алиса-чан! — раздался голос, от которого мой сонный мозг совершил кульбит, а внутренности сперва сжались в тугой узел, а потом распутались, но уже в совершенно неправильной последовательности. — Подъём! Дела! Ичимару-тайчо. Собственной лисьей персоной. Я замерла под одеялом, применив тактический приём «внезапная смерть». Дыхание — в ноль, мышцы — в расслабон. Авось поверит, что я не пережила этой ночи, и уйдёт восвояси, размышляя о бренности бытия и сложностях кадровой политики? — Алиса-чан, я слышу, как ты старательно не дышишь, — пропел голос из-за двери с интонациями кота, дорвавшегося до сметаны. — Это ещё подозрительнее, чем если бы ты дышала. Живые обычно дышат. Даже в коме. Я шумно выдохнула в подушку. — Некрополь, — прошептала я сипло, зарываясь лицом в прохладную наволочку. — Сделай что-нибудь. Скажи, что я сплю. Скажи, что меня эвакуировали. Скажи, что я вчера перебрала саке и теперь моя душа путешествует по астралу. — К сожалению, не могу, — лениво отозвался занпакто. Голос у него был сонный, но с привычной аристократической ноткой превосходства над суетным миром. Даже раннее утро не могло притупить его чувство собственного достоинства. — Ваш лис материализовался собственной персоной. Рекомендую вставать, пока он не начал ломиться. У этой двери и без того предынфарктное состояние. Она явно не переживёт долгой осады. — А если я скажусь больной? — Он не поверит. Вы слишком виртуозно ругаетесь. Я, знаете ли, обогащаю свой лексикон. Весьма изобретательные метафоры про его родословную и гибрид лисы с осьминогом. Я выругалась сквозь зубы — уже без метафор, чисто для души, отбросила одеяло и поплелась к двери. Ноги заплетались, словно я только что сошла с палубы корабля в девятибалльный шторм. Волосы стояли дыбом, гордо демонстрируя миру новую причёску «взрыв на макаронной фабрике». Глаза слипались, а в уголке рта красовалась засохшая дорожка слюны — в общем, зрелище было настолько живописным, что сам Кенпачи надел бы темные очки. Я распахнула дверь. На пороге стоял Гин. Свежий, выбритый, с игривым блеском в прищуренных глазах. Его серебристые волосы лежали волосок к волоску, будто каждое утро проходили индивидуальный инструктаж и строевую подготовку. В руке он держал чашку с чаем, от которого поднимался ароматный пар, завивающийся в такие же хитрые узоры, как и улыбка на его лице. Улыбался он так широко и сладко, словно только что приватизировал весь Сейрейтей, приватизировал прилегающий к нему Руконгай и сейчас думал, как бы приватизировать ещё и небо. — Доброе утро, Алиса-чан, — пропел он, с неподдельным, почти научным интересом оглядывая мою заспанную физиономию. Его взгляд с хирургической точностью прошёлся по спутанным волосам, задержался на шедевральной слюне, вернулся к моим мутным глазам. — Прекрасно выглядишь. Прямо как я в свои лучшие годы. Если бы мои лучшие годы прошли под забором и я питался бы объедками с барского стола. — Ичимару-тайчо, — прохрипела я голосом, каким обычно разговаривают после трёх суток непрерывного сидения в засаде, литра неразбавленного саке и дружеского спарринга с Зараки, — будьте так любезны, напомните, который час? — Семь утра, — жизнерадостно отрапортовал он. — В смысле семь?! — Я подавилась воздухом. — У меня же сегодня выходной! — Был. — Он сделал глоток чая. Чай, судя по тонкому аромату, был не иначе как с жасмином и, наверное, с лепестками сакуры. — Закончился пять минут назад. Приводи себя в порядок, завтракай и дуй в мой кабинет. Задание. — Опять?! — Это слово прозвучало как погребальный звон по моим планам на день. — Алиса-чан, — он притворно удивился, приподняв бровь. Одна бровь взлетела выше другой, и этот перекос выглядел настолько издевательски, что у меня зачесались руки. — Ты что же, думала, я тебя просто так отдыхать отпустил? Я, конечно, добрый, но моя доброта — это вам не бездонная бочка. У неё есть пределы. Они где-то далеко за горизонтом, но они есть. Теоретически. Он развернулся и, насвистывая какой-то наглый весёлый мотивчик (я готова была поклясться, что это была песня про то, как славно быть капитаном и иметь законное право будить подчинённых ни свет ни заря), удалился по коридору. Я захлопнула дверь и прижалась к ней лбом. Древесина была прохладной и гладкой — Кира вчера пережил очередной приступ чистоты и натёр все двери в казарме до зеркального блеска. — Некрополь? — позвала я мысленно. — Слушаю, — немедленно отозвался он. В голосе чувствовалось любопытство — он ждал моей реакции, как зритель в театре ждёт эффектного монолога. — Я его когда-нибудь убью. — Мысленно или физически? В рамках субординации, я надеюсь? — Мысленно. С соблюдением всех формальностей. Очень вежливо. С чувством глубочайшего уважения к его капитанскому чину. — Похвальный подход, — в его голосе проскользнула одобрительная усмешка. — А теперь соберите себя в кучку и одевайтесь, пока он не вернулся. У этого лиса могут быть запасные ключи. И, судя по выражению его морды, он не преминет ими воспользоваться. — Откуда у него ключи от моей комнаты? — Он капитан. У них есть ключи от всего. Даже от душ своих подчинённых. Это где-то мелким шрифтом в уставе прописано. В разделе «Капитан всегда прав, а если не прав, смотри пункт первый». Я вздохнула и поплелась умываться. Через полчаса, более-менее приведя себя в порядок (заколка снова предательски съехала набок, но я решила, что это не небрежность, а мой фирменный стиль «творческий беспорядок и лёгкое безумие во взгляде»), я сидела в столовой третьего отряда. В этот ранний час здесь было безлюдно и тихо. Лишь пару офицеров, сменявшихся с ночного дежурства, клевали носом над остывшим чаем, да повар гремел на кухне посудой так, словно пытался приготовить суп прямо из неё. Пахло рисом, жареной рыбой и чем-то божественно-сладким — кажется, сегодня пекли булочки с корицей. Желудок жалобно заурчал, напоминая, что последний раз я видела еду вчера вечером. Я мрачно ковыряла палочками свой завтрак, когда за соседним столом меня заметил Кира. Он сидел, сгорбившись над кипой бумаг, и самозабвенно водил кистью, то и дело макая её в тушь. На лбу пролегла глубокая морщинка — след напряжённой мысли, кончик языка высунулся от усердия, а на щеке красовалось свежее чернильное пятно. Он вечно забывал, что кисть нужно сначала обмакнуть, а потом уже чесать ею лицо. Рядом с ним высилась стопка исписанных свитков высотой с мой рост — ночные дежурства в отряде Гина были не для слабаков. — Алиса-сан! — подскочил он, заметив меня, и от неожиданности выронил кисть. Та шлёпнулась прямо на важный документ, расплывшись жирной кляксой. Кира охнул, заметался, пытаясь спасти положение, и в результате лишь размазал чернила по всей странице. Получилось очень даже ничего, абстрактный экспрессионизм. — Ой! Простите! — Кира, — сказала я, наблюдая за этим представлением. — Ты как вообще? — Н-нормально, — выдохнул он, с трагическим видом глядя на убитый документ. — Я перепишу. Это недолго. — Ты так каждую ночь не спишь? — Ну... — Он замялся, теребя рукав шихакушо. Пальцы у него мелко подрагивали — от недосыпа и, подозреваю, литров кофе. — Иногда. Ичимару-тайчо говорит, что правильно заполненные бумаги — это душа отряда. — Кира, твоя душа скоро от тебя отделится и улетит искать более спокойное пристанище, если ты будешь так надрываться. — Я стараюсь, — улыбнулся он усталой, но светлой улыбкой. — А вы? Ичимару-тайчо сказал, у вас какое-то задание? — Сказал, — буркнула я, с такой силой вонзая палочки в несчастную рыбу, словно это она была виновата во всех моих бедах. — Сложное? — Понятия не имею. Велел явиться — явлюсь. Узнаю — доложу. Кира посмотрел на меня с выражением глубочайшего сочувствия во взгляде. Глаза у него были большие, тёмные, с синевой под ними — классический взгляд лейтенанта, который уже привык к лисьим выходкам своего капитана, но так и не смог к ним адаптироваться. — Держитесь, Алиса-сан, — сказал он с чувством. — Я в вас верю. Вы справитесь. — Спасибо, Кира. Ты — единственный лучик света в этом тёмном лисьем царстве. Он смущённо улыбнулся и снова уткнулся в бумаги. Кисть снова пошла в ход, и через минуту на его щеке появилось второе чернильное пятно — для симметрии. Гин обнаружился в своём кабинете. Сидел за столом, заваленным бумагами (Кира явно был не единственной жертвой бюрократии), и что-то сосредоточенно писал. При моём появлении он поднял голову, и на его лице расцвела та самая улыбка, от которой у меня каждый раз под ложечкой сосало. В ней было столько хитрого, почти кошачьего удовольствия, что я рефлекторно сделала шаг назад. Но не ушла. Я — третий офицер третьего отряда. Я должна держать удар. Даже если этот удар наносит улыбкой, от которой веет тысячью неприятностей. — А, Алиса-чан, — пропел он, откладывая кисть. — Явилась — не запылилась. Присаживайся. Я опустилась на краешек стула, готовая в любой момент сорваться с места и дать дёру. Стул предательски скрипнул — видимо, тоже не питал иллюзий насчёт этого разговора. — Расслабься, — усмехнулся Гин, заметив моё напряжение. — Задание — проще пареной репы. Он полез в ящик стола. Тот заскрипел, заскрежетал, будто там было спрятано что-то невероятно тяжёлое и опасное. Мужчина покопался и извлёк на свет небольшой свёрток, перевязанный бечёвкой. Свёрток был до ужаса невзрачным — серая мешковина, обычная верёвка, ни печатей, ни опознавательных знаков. Но от него исходило какое-то смутное ощущение неправильности. Как от подарка, который лучше даже не трогать, а сразу выбросить в ближайшую бездну. — Отнесёшь это в двенадцатый отряд, — сказал он, пододвигая свёрток ко мне. — Лично в руки капитану Куроцучи. Передашь, получишь расписку — и свободна. Я перевела взгляд со свёртка на Гина, потом обратно на свёрток. — И всё? — И всё. — Он кивнул, изображая саму невинность. — Простая курьерская служба. — А что там? — Алиса-чан, — капитан притворно вздохнул и даже плечами пожал, словно я спросила какую-то несусветную глупость. — Ну ты же знаешь, что на такие вопросы я не отвечаю. Военная тайна. — Знала. Но надежда умирает последней. — Зря. — Он протянул мне свёрток. — На, держи. И будь в двенадцатом поосторожнее. Там у них... атмосфера специфическая. — В каком смысле? — В прямом. Куроцучи — большой любитель экспериментов. А ты у нас, — его взгляд скользнул по мне, и улыбка стала ещё шире, — экземпляр интересный. — Экземпляр?! — Я аж подскочила на стуле. — Фигура речи, — успокоил он. — Иди уже, не задерживайся. Я взяла свёрток и спрятала за пазуху. Ткань оказалась грубой, кололась сквозь форму. — Некрополь? — позвала я мысленно, выходя из кабинета. — Слушаю. — Что скажешь? — Скажу, что лис прав. В двенадцатом отряде нужно держать ухо востро. Куроцучи Маюри — тот ещё тип. Если он заинтересуется твоим реацу, пиши пропало. — Моим реацу? — Оно у тебя нестандартное, Алиса. Ты и сама это знаешь. — Знаю. Но не думала, что это может стать проблемой. — В двенадцатом отряде проблемой может стать всё что угодно. Даже твоё желание жить. У Куроцучи, говорят, есть коллекция. — Коллекция? — переспросила я с замиранием сердца. — Заспиртованных шинигами. Или нет? Я уже не помню точно, но легенды ходят одна другой краше. Про банки с глазами, которые моргают, и руки, которые сами по себе в шахматы играют. — Утешил, ничего не скажешь. — Я всегда стараюсь быть полезным. Двенадцатый отряд встретил меня густым запахом химикатов, озона и ещё чего-то сладковато-тошнотворного, отчего защипало в носу. Из-за стен доносился низкий, вибрирующий гул, то затихающий, то усиливающийся, словно внутри здания билось огромное механическое сердце. Само здание представляло собой причудливое нагромождение башенок, шпилей и антенн. Антенны, впрочем, оказались не совсем антеннами — они шевелились, медленно поворачиваясь из стороны в сторону, будто выискивая что-то. Кое-где стёкла в окнах были заменены металлическими пластинами, а из вентиляционных труб валил разноцветный пар — белый, жёлтый, а иногда и ядовито-зелёный. В воздухе отчётливо пахло жжёной проводкой. — Атмосферненько, — прокомментировал Некрополь. — Жутко, — поправила я. — Одно другому не мешает. Жуткая атмосфера — это тоже атмосфера. У них тут, видимо, с дизайном интерьеров проблемы. У входа скучали двое шинигами. Увидев меня, они оживились и вытянулись по струнке. Один был в защитных очках, лихо сдвинутых на лоб, другой сжимал в руке какую-то стеклянную трубку с шипящей жидкостью. — Кто такая? — спросил первый хриплым, прокуренным голосом. Или надышанным парами. — Третий офицер третьего отряда, — я предъявила значок. — К капитану Куроцучи. С поручением от Ичимару-тайчо. — К капитану? — Глаза второго стали круглыми, как два блюдца. — А-а... ну, проходи. Только... — Только что? — насторожилась я. Он загнул палец: — Первое: ничего не трогать. — Второй палец. — Второе: глубоко не дышать. — Третий. — Третье: если увидишь что-то странное — не обращай внимания. — Четвёртый палец. — Четвёртое: если кто-то позовёт по имени — не отзывайся. Это, скорее всего, не человек. — А пятое? — Пятого нет. Но на всякий случай: держись подальше от всего, что шевелится. Даже если это очень похоже на твоего знакомого. Особенно если похоже. — Ценные указания, — хмыкнул Некрополь. — Спасибо, — кивнула я и шагнула внутрь. Внутри двенадцатый отряд оказался лабиринтом, который проектировал гениальный, но безнадёжно безумный архитектор. Коридоры петляли, сворачивали под немыслимыми углами и часто заканчивались тупиками с дверями, увешанными табличками. Табличек было много, и все они были написаны разными почерками — от каллиграфически выверенного до торопливого, почти нечитаемого, словно автор очень спешил предупредить и убежать подальше. «ОПАСНО», — гласила одна, и кто-то приписал снизу дрожащей рукой «ОЧЕНЬ». «СТЕРИЛЬНО», — вторила вторая, с припиской «НЕ ДЫШИ». «НЕ ВХОДИТЬ, УБЬЁТ», — третья была лаконична, но чертовски убедительна. «РЕАЛЬНО УБЬЁТ. МЫ НЕ ШУТИМ», — четвёртая была написана с двумя восклицательными знаками и подписью: «ПРОВЕРЕНО НА СЕБЕ». «ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ, ТЫ УЖЕ ВОШЁЛ. ПОЗДРАВЛЯЮ, ТЫ ТРУП», — от пятой у меня по спине пробежал холодок. — Да у них тут чувство юмора, как у сапёра со стажем, — заметила я. — Учёные, — философски отозвался Некрополь. — У всех учёных чувство юмора специфическое. Либо ты шутишь про смерть, либо ты вообще не шутишь. Третьего не дано. Я прошла мимо лаборатории, откуда доносилось бульканье и ритмичные хлопки, похожие на мини-взрывы. Дверь была приоткрыта, и я мельком увидела огромную колбу с мутно-зелёной жидкостью. В жидкости плавало нечто, очень напоминающее человеческую руку. Рука лениво шевелила пальцами. Я поспешно отвернулась и прибавила шагу. Из этой же лаборатории вылетел человек в белом халате, опалённом по краям. Брови у него отсутствовали, лицо было в саже, но глаза горели безумным, экстатическим восторгом. — Работает! — заорал он в пустоту коридора. — Получилось! Оно живое! — Кто? — не удержалась я, но он уже умчался прочь, размахивая руками. — Оптимистично, — буркнула я. — Наука не стоит на месте, — согласился Некрополь. — Иногда она движется буквально взрываясь. В конце коридора обнаружилась массивная металлическая дверь с лаконичной табличкой «КАПИТАН». Отсутствие угроз и предупреждений пугало больше всего. Я постучала. Костяшки глухо стукнули о холодный металл. — Войдите, — раздался из-за двери голос. Высокий, скрипучий, с неестественными интонациями, будто говоривший не совсем человек, или совсем не человек, но очень старательно имитировал человеческую речь. Я вошла. Кабинет Куроцучи Маюри производил неизгладимое впечатление. Огромное помещение было заставлено приборами, колбами, ретортами и свитками. Стены покрывали сложнейшие схемы и чертежи, от одного взгляда на которые начинала пульсировать боль в висках. На полу тихо шипели и попискивали какие-то механизмы, один из них выпустил струйку пара прямо мне под ноги. В углу, у стены, застыла неподвижная фигура. Нему, его лейтенант. Она стояла абсолютно неподвижно — ни вздоха, ни моргания, ни малейшего движения. Живая кукла с пустыми, немигающими глазами. А за столом восседал он. Белое, как мел, лицо, чёрный грим вокруг глаз, причудливый головной убор, длинные ногти, выкрашенные в ядовито-фиолетовый цвет. Он смотрел на меня с таким жадным интересом, будто я была редчайшим видом таракана, случайно заползшим в его стерильную лабораторию. — А-а, — протянул он, и в его голосе послышалось глубокое удовлетворение. — Посыльный от Ичимару. Я уже заждался. — Капитан Куроцучи, — я постаралась, чтобы голос звучал твёрдо, и кивнула, стараясь не смотреть на Нему. — Вам передали. Я достала свёрток и протянула ему. Руки слегка подрагивали — то ли от холода, царившего в кабинете, то ли от его давящей атмосферы. Куроцучи взял свёрток, повертел его в руках, поднёс к носу и шумно втянул воздух. Серьёзно, он его понюхал, будто это был не подозрительный мешок, а букет роз. Затем пощупал, приложил к уху и легонько постучал по нему длинным фиолетовым ногтем. — То, что нужно, — констатировал он, и на его губах появилось подобие улыбки. Это было страшно. — Передай Ичимару, я доволен. — Расписка? — напомнила я, чувствуя, что надо уносить ноги, и чем быстрее, тем лучше. — Ах, да. — Он щёлкнул пальцами. Звук был резкий, как выстрел, и эхом разнёсся под высоким потолком. — Нему. Девушка-кукла бесшумно скользнула ко мне. Я не услышала ни шагов, ни шороха одежды — она просто оказалась рядом. Взяла протянутый мной листок, поставила печать ровно в центр и вернула обратно. Ни одного лишнего жеста, ни единого вздоха. — Держи, — сказал Куроцучи. — Можешь идти. — Благодарю, — выдохнула я и уже развернулась к выходу, но его голос остановил меня. — Постой-ка. Я замерла. Сердце рухнуло в пятки и там отчаянно затрепыхалось. — У тебя занятное реацу, — произнёс он, прищуриваясь. Его глаза заблестели тем особенным блеском, который бывает у учёных, когда они находят идеальный материал для диссертации. — Очень... древнее. Ты в курсе? — Простите? — Мой голос предательски дрогнул. — Твоя духовная энергия, — он подался вперёд, и в его взгляде зажёгся тот самый огонёк, после которого подопытные обычно долго не живут. Или живут, но уже в качестве экспонатов. — Она необычайно плотная, но при этом какая-то... спящая, что ли. Как вулкан, который дремлет, но вот-вот проснётся. Тебе бы зайти ко мне как-нибудь на обследование. Я бы с превеликим удовольствием изучил этот феномен... — Я подумаю, — выпалила я и буквально вылетела из кабинета, едва не споткнувшись о шипящий агрегат. — Некрополь! — заорала я мысленно, когда дверь за мной захлопнулась. — Слышал, — невозмутимо отозвался занпакто. — Весь диалог слышал. Весьма познавательно. — Он хочет меня изучить! — Мой мысленный голос сорвался на визг. — Хочет. Учёные — они такие. Им бы только изучить, распилить, заспиртовать, на полочку поставить и этикетку приклеить: «Экспонат № 7 (редкий, шипящий)». — И что мне теперь делать?! — Молиться, чтобы он быстро забыл. Или надеяться, что твой лис тебя в обиду не даст. — Мой лис меня же сам в обиду и даст! — Тоже аргумент. Тогда просто молись. И беги. Беги быстрее. Я вылетела из двенадцатого отряда пулей, едва не сбив с ног постовых, и выскочила на свежий воздух. Солнце уже поднялось выше, стало по-настоящему тепло. Я остановилась, упёрлась руками в колени и попыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё ещё стояла жуткая улыбка Куроцучи и его длинные фиолетовые ногти. — Алиса? Голос был до ужаса знакомым. Я подняла голову. Ренджи. Рыжий лейтенант шестого отряда стоял в трёх метрах, сжимая в руке какой-то свиток, и таращился на меня с таким изумлением, будто я была призраком, внезапно обретшим плоть. Форма на нём была помята, на лбу красовалась свежая ссадина, а под глазом наливался знатный синяк — видимо, очередной забег от Бьякуи закончился столкновением с препятствием.( У него видимо каждый день побои) — Ты чего это из двенадцатого вылетаешь, как ошпаренная? — спросил он, подходя ближе. Песок под его сандалиями противно скрипел. — Решила записаться в добровольцы? — Чуть было не записалась, — выдохнула я, выпрямляясь и убирая с лица растрепавшиеся волосы. Рука всё ещё подрагивала. — Куроцучи заинтересовался моим реацу. — Ого, — Ренджи присвистнул так, что у меня в ухе зазвенело. Он даже свиток выронил, но ловко подхватил на лету. — И чё ты ему? — Сказала, что подумаю. И сбежала. — Правильно, — он энергично закивал, и его рыжие патлы запрыгали. — Я б тоже сбежал. Там такие эксперименты ставят — волосы дыбом! Мне Хисаги рассказывал, у него друг оттуда... ну, был друг. Пока опытом не стал. — Был? — у меня внутри всё похолодело. — Ну... — Ренджи замялся, переступил с ноги на ногу, почесал затылок свободной рукой. Ссадина на лбу смешно сморщилась. — Он теперь в банке плавает. В формалине. Говорят, счастлив. Улыбается всё время. Хисаги говорит, это побочный эффект такой. От раствора. Я представила себе банку с плавающим шинигами, который блаженно улыбается, и меня передёрнуло. — Кошмар, — только и смогла выдавить я. — Это точно! — Ренджи хлопнул себя по бедру, подняв тучу пыли. — Я в этот отряд вообще стараюсь не соваться. Один раз зашёл по ошибке. Думал, это столовая. А там... — Он театрально закатил глаза. — Лучше не спрашивай. — А что там? — Дверь была с табличкой «Столовая», — трагическим шёпотом поведал он. — Я зашёл. А внутри — колбы. И всё в колбах. Даже рис в колбе. Я так и не понял, как они его оттуда едят. Ложками с длинными ручками, что ли? Я невольно фыркнула, представив эту картину. Напряжение немного отпустило. — Ладно, — сказала я, окончательно отдышавшись. — Пойду к капитану, отчитываться. — А я в четвёртый, — Ренджи вздохнул так тяжело, будто ему предстояло идти на плаху. Он помял в руках свиток, потом снова посмотрел на меня. — Капитан сказал, что если я ещё раз опоздаю на построение, он меня лично в двенадцатый сдаст. На опыты. В качестве наглядного пособия. — И ты опоздал? — я приподняла бровь. — Ну... — Он виновато улыбнулся, и от этой улыбки синяк под глазом стал ещё заметнее. — Проспал сегодня. Ты же знаешь, как у нас с утрами. — Ещё как знаю, — усмехнулась я. — Мой капитан сегодня в семь утра в дверь долбился. Ренджи понимающе хмыкнул. — Слушай, — он вдруг запустил руку в карман и долго там шарил, морщась и кряхтя. Карман, судя по звукам, был бездонным. Наконец он извлёк оттуда что-то маленькое, завёрнутое в чистую тряпицу, и протянул мне. — На, держи. Это мазь. От ушибов. Мне капитан выдавал, когда я с Кенпачи тренировался. Хорошая вещь. — Спасибо, — удивилась я, принимая свёрток. Тряпица была тёплой от его руки. — А зачем? — Ну... — Он пожал плечами, и свиток в его руке качнулся. — Ты же недавно с ним дралась. И сегодня по этим двенадцатым бегаешь. Мало ли, вдруг пригодится. — Ренджи, ты... — я замялась, подбирая правильное слово. — Очень заботливый. — Я лейтенант, — буркнул он, отворачиваясь и принимаясь усиленно изучать горизонт. Уши у него при этом стали пунцовыми. — Лейтенанты должны заботиться о... ну, о боевых товарищах. — О товарищах? — я спрятала улыбку. — Да! — Он резко обернулся и ткнул в меня пальцем, едва не попав в глаз. — Мы же вместе против пустых раньше  дрались. В одном бою были. Значит, товарищи. Всё по-честному. — Товарищи, — повторила я, кивая. — Хорошее слово. Мне нравится. — Ну, — он снова замялся, переступил с ноги на ногу, поправил свиток. — Ладно, я побежал. А то капитан убьёт. Не Куроцучи, так свой. Бывай, Алиса! И он рванул с места так резво, что только пыль взметнулась столбом. Сандалии замелькали, рыжие патлы развевались на ветру, и через секунду он скрылся за поворотом. Я посмотрела на свёрток в руке. Развернула краешек, понюхала. Пахло травами, мятой и ещё чем-то... согревающим, что ли. — Некрополь? — позвала я мысленно. — Слушаю, — отозвался занпакто. В его голосе явственно слышалась усмешка. — Ты видел? Он покраснел. — Видел. У него это уже в систему входит. — И что это значит? — Это значит, Алиса, что у тебя появился очень заботливый товарищ, который таскает с собой мазь и отдаёт её первой встречной. Странный товарищ. Но, кажется, добрый. И очень краснеющий. — Ага. Я спрятала мазь в карман, рядом с камнем от Куреная, и направилась в сторону третьего отряда. В кабинете Гина было пусто. Лишь Кира сидел за своим столом, утопая в бумажных завалах. За время моего отсутствия стопки бюрократического счастья выросли до невероятных размеров — теперь они напоминали небоскрёбы, готовые рухнуть от малейшего дуновения ветра. На щеке у Киры красовалось уже не три, а целых четыре чернильных пятна — на скуле, на подбородке, на ухе и, кажется, даже на кончике носа. Он самозабвенно водил кистью, высунув язык, и так увлёкся, что не сразу заметил моё появление. — Кира, — позвала я. — Ай! — Он подпрыгнул, кисть выпала из пальцев и плюхнулась прямо на свежий документ. Чёрная клякса растеклась по бумаге, как агрессивная медуза. Кира охнул, замахал руками, и в результате лишь размазал чернила по всей странице. Получился новый шедевр абстракционизма. — Алиса-сан! Вы уже вернулись? — Вернулась, — подтвердила я, протягивая расписку. — Передай капитану, когда появится. — Хорошо. — Он взял бумажку, повертел в руках, посмотрел на неё, потом на меня. — А вы чего такая... взлохмаченная? Случилось что? — Да так, — отмахнулась я. — Куроцучи заинтересовался моим реацу. Сказал, что оно древнее. И попросился изучить. — Ого, — глаза Киры стали размером с те самые чернильные кляксы. — Это... это ведь плохо, да? — Понятия не имею. Наверное, да. — Держитесь, Алиса-сан. — Он посмотрел на меня с искренним сочувствием, отложил испорченный документ в сторону и промокнул пальцы ветошью. — Я в вас верю. Вы сильная. — Спасибо, Кира. Ты настоящий друг. Он устало, но светло улыбнулся и снова уткнулся в бумаги. Кисть снова пошла в ход, и через минуту на его щеке появилось пятое пятно. Я вышла из кабинета и побрела в свою комнату. Солнце заливало коридоры тёплым светом, день был в самом разгаре. Где-то вдалеке раздался знакомый рёв Кенпачи — видимо, опять гонял своих подчинённых. Его бас доносился даже сюда, смешиваясь с криками чаек и шумом ветра. Я зашла в комнату, бросила свёрток с мазью и камень на тумбочку. Камень слабо засветился в ответ — или мне просто показалось? Я плюхнулась на кровать. Пружины жалобно скрипнули — кажется, они тоже устали от моей жизни не меньше меня. — Некрополь? — Мм? — Подведём итоги? — спросила я, глядя в потолок. — С удовольствием. — В его голосе зазвучали лекторские нотки. — Итог первый: учёные — это зло. Итог второй: рыжие лейтенанты носят с собой мазь и дарят её товарищам, после чего краснеют до корней волос. Итог третий: в двенадцатом отряде рис хранят в колбах, а руки плавают отдельно от тел и шевелят пальцами. Я ничего не упустил? — Итог четвёртый: день только начался. — Именно. — В голосе занпакто проскользнула ехидная усмешка. — У вас, Алиса, ещё куча времени, чтобы во что-нибудь вляпаться. Учитывая ваше феноменальное везение и начальника-лиса, вляпаетесь вы непременно. И не раз. — Оптимистично. — Я реалист. А теперь вставайте. У вас ещё полдня впереди. Ичимару-тайчо, несомненно, уже придумал для вас новое развлечение. Я вздохнула и села на кровати. Пружины облегчённо скрипнули. — Некрополь? — Слушаю. — Спорим, он уже придумал? — Не спорю. — В его голосе послышался смешок. — Я в нем ни секунды не сомневаюсь. У него, видимо, хобби такое — делать жизнь подчинённых яркой и насыщенной. — Аристократы так не шутят. — Аристократы вообще не шутят, — поправил меня Некрополь. — Они иронизируют. А это, знаете ли, большая разница. Я фыркнула, поднялась и пошла навстречу новым приключениям. За окном светило солнце, пели птицы, и жизнь в Сейрейтее бурлила, как вода в котле. Где-то вдалеке капитан одиннадцатого заорал так, что стены дрогнули. Похоже, он нашёл себе новую жертву. Я улыбнулась и направилась на звук. В конце концов, товарищей надо навещать. Даже если этот товарищ — невменяемый любитель помахать мечом. Да и я обещала же зайти.