Лисёнок

Я так и не дошла до одиннадцатого отряда. Потому что на полпути меня настигло осознание, и ноги сами собой остановились посреди выложенной камнем дорожки. Патруль девятого отряда — трое хмурых типов с повязками на рукавах — обошёл меня стороной, покосившись с подозрением. Старший, коренастый мужчина с квадратной челюстью и вечно нахмуренными бровями, замедлил шаг, явно ожидая, что я что-то скажу или сделаю. Я не сказала ничего. Просто стояла и смотрела в одну точку на противоположной стене, где трещина в штукатурке напоминала очертаниями пустого класса Гиллиян. — Вам помочь? — спросил он после паузы, и в его голосе сквозило дежурное участие человека, который надеется услышать «нет, спасибо». — Нет, — ответила  голосом, каким обычно разговаривают после того, как вспомнят, что забыли закрыть дверь в клетку с ядовитыми змеями. — Я вспомнила, что забыла кое-что важное. Патрульный хмыкнул — не то чтобы поверил, но и спорить не стал — и двинулся дальше, гремя оружием и переговариваясь вполголоса. Я осталась одна посреди улицы, и тишина упала на плечи тяжёлым, давящим одеялом. — Некрополь? — позвала  мысленно, наконец отрывая взгляд от стены. — Слушаю, — отозвался занпакто. В его голосе чувствовалась лёгкая настороженность — он умел распознавать мои «стоп, что-то пошло не так» по интонации лучше любого психолога. — У меня же есть отряд. — Был, — лениво подтвердил он. — Уже месяц как. Ичимару-тайчо тогда ещё сказал: «Алиса-чан, вот тебе пять глоток, не потеряй». Вы ещё ответили: «Куда я от них денусь?» А он: «В двенадцатый, например. Там Куроцучи как раз ищет добровольцев для экспериментов по совмещению духовной материи с металлом». Вы тогда побледнели. Я запомнил. — Я их не теряла! — возмутилась, но возмущение вышло каким-то жидким, неубедительным. — Вы их не видели три недели, — голос Некрополя был спокоен, как поверхность пруда в безветренный день. Но в этой спокойствии сквозило такое «я же говорил», что захотелось засунуть его в ножны рукояткой вперёд. — Три недели, Алиса. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Тридцать тысяч двести сорок минут. Я не считал секунды, но могу, если надо. У меня есть свободное время. — Не надо. — Вы уверены? Мне не сложно. Я вообще люблю считать. Это успокаивает. — Некрополь. — Молчу. Я вздохнула и провела ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него выражение полной и окончательной обречённости. Три недели. Три недели бесконечных заданий Гина — то свёрток к Куроцучи отнеси (это было сегодня утром, и этот визит до сих пор стоял перед глазами: фиолетовые ногти, банки с плавающими органами, запах формалина и жуткая улыбка учёного, который смотрит на тебя как на редкий экспонат), то в Руконгай сходи, то отчёт напиши, то перепиши, то забудь, что писала, и напиши заново, потому что Гин «потерял» первую версию, хотя я видела, как он её в стол спрятал и улыбался при этом своей лисьей улыбкой, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли убежать на другой конец Сейрейтея. Три недели, в которых я забывала даже поесть, не то что заглянуть в казарму и сказать: «Привет, ребята, я жива, наш капитан меня ещё не угробил, Кенпачи — тоже». А они всё это время были здесь. В казарме. Тренировались без меня. Скучали. Злились. Думали, что командир про них забыла. И были бы, наверное, правы — потому что я действительно забыла. Не нарочно, не со зла. Просто меня закрутило, завертело, и дни слились в один бесконечный день, где не было места ничему, кроме заданий, докладов и коротких часов сна, после которых просыпаешься с мыслью: «А который сегодня день? А какой месяц? А я вообще в Сейрейтее или уже окончательно упокоилась?» — Почему ты мне не напомнил? — спросила я, наконец отнимая руку от лица и поправляя заколку. Заколка, как всегда, съехала набок — после утреннего забега от двенадцатого отряда она вообще держалась на честном слове и одном волоске. Волосы торчали в разные стороны, превратив причёску в нечто среднее между «взрыв на макаронной фабрике» и «меня только что выбросило из торнадо, но я не жалуюсь». — Напоминал, — терпеливо ответил Некрополь. — Первый раз — три недели назад, когда вы вернулись от Гина с кипой бумаг и рухнули на кровать, даже не сняв сандалии. Вы сказали: «Некрополь, потом, сейчас я хочу спать». Второй раз — две недели назад, после того как вы ходили  на силовую тренировку и вернулись с синяком под глазом, разбитой губой и счастливой улыбкой психопата. Вы сказали: «Некрополь, если ты не заткнёшься, я тебя об пол разобью. И мне не жалко, я сейчас вообще ничего не чувствую, кроме эйфории и боли». — Я такого не говорила. — Говорили. Я записываю. У меня есть память, Алиса. И она очень хорошая. Это проклятие всех древних занпакто — мы всё помним. Даже то, что вы хотели бы забыть. Например, как вы вчера ночью разговаривали во сне. — Я не разговариваю во сне. — Разговариваете. Сказали: «Капитан, убери свою лисью морду, я сплю». Очень выразительно. Я решила не развивать эту тему. Тема была скользкой и вела в никуда. — Третий раз? — напомнила я, возвращая разговор в нужное русло. — Третий раз — неделю назад, когда вы сидели на кровати и смотрели в стену, — продолжил Некрополь. — Вы сказали: «Некрополь, отстань, я переживаю экзистенциальный кризис». Ну, или «я думаю о смысле жизни, отвали». Я уже не помню точно. Но смысл был тот же. — И ты решил, что не надо напоминать в четвёртый раз? — Я решил, что вы взрослый человек и сами разберётесь, — в голосе занпакто проскользнула едва уловимая нотка обиды. — Ошибся, видимо. Я закрыла глаза. Потёрла переносицу. Собралась с мыслями, разбросанными по закоулкам уставшего сознания. — Ладно, — сказала  вслух, открывая глаза. — Исправляемся. Я развернулась и пошла в сторону казармы. Не побежала — на этот раз шла спокойно, размеренно, хотя внутри всё кипело и бурлило, как котёл с перегретым супом. Стыд пополам с досадой. Три недели. Они три недели думали, что командир про них забыла. Что она их бросила. Что они опять никому не нужны. Как в старом отряде. Как до этого. Я знала их истории. Каждую. Потому что в первый же день, когда Ичимару представил мне пятерых «самых талантливых со всего Сейрейтея», я села и выслушала каждого. Рику, выгнанный из одиннадцатого за «систематическое разрушение  чужой казармы», хотя на самом деле его просто недолюбливали — слишком сильный, слишком громкий, слишком большой и неуклюжий . Тору, отчисленный из четвёртого за трусость, хотя он просто не мог видеть кровь — но умел лечить лучше многих, просто с закрытыми глазами. Юта, переведённый из пятого за неуспеваемость, хотя его проблема была не в лени, а в том, что его энергия вырывалась наружу при малейшем волнении, и никто не хотел тратить время на то, чтобы его научить. Саки, которую сплавили из двенадцатого, потому что она «слишком спокойная и не вписывается в коллектив» — читай: не бегала за капитаном как привязанная и не участвовала в дурацких экспериментах. И Кенске, которого никто не понимал и который никому не нужен был со своим буквализмом и пугающей незаметностью. Их всех списали. Отправили в третий отряд, потому что Гин брал всех — ему было всё равно, он умел находить применение даже самым безнадёжным. Но капитан — это капитан. А я — их командир. И они ждали, что я буду с ними. А я пропала на три недели. Казарма третьего отряда находилась в восточном крыле комплекса — двухэтажное здание из тёмного дерева, с черепичной крышей, на которой местами пророс мох. Мох был ярко-зелёным, почти ядовитым на вид, и рос только с северной стороны, где солнце бывало редко. Ветви старой сакуры, растущей у входа, нависали над крыльцом, и в сезон цветения здесь было красиво — розовые лепестки устилали дорожку, ветер носил их по двору, и казалось, что ты попал в открытку с видом на Сейрейтей, которую продают туристам в Руконгае по бешеным ценам. Сейчас сакура отцвела, листья пожухли, и дерево выглядело так же устало, как и я после утреннего визита к Куроцучи. У входа никого не было — только приоткрытая дверь и звуки. Я прислушалась. Изнутри доносился гул. Не тот тихий, напряжённый, который бывает, когда люди ждут и боятся пошевелиться — как в приёмной у капитана, когда ты пришёл с плохими новостями. А самый обычный, будничный, живой гул — кто-то спорил, кто-то смеялся, что-то с грохотом упало, и следом раздалось громогласное: — НЕ СТОЙТЕ, ИДИТЕ МНЕ ПОМОГИТЕ, ОНО ТЯЖЁЛОЕ! Голос был низким, басовитым, с такой мощной резонансной частотой, что стёкла в окнах жалобно задребезжали. Я узнала его мгновенно. Это был голос Рику. И если Рику кричал «помогите», значит, случилось что-то из ряда вон. Потому что обычно Рику кричал: «Я САМ!», «ОТОЙДИТЕ, Я РАЗБЕРУСЬ!» или просто «УРАААА!» без всякого повода. Я невольно улыбнулась. Толкнула дверь. В коридоре пахло деревом, пылью и почему-то жжёной проволокой. Жжёная проволока пахла специфически — кисловато-горьким дымком, который щипал ноздри и вызывал желание чихнуть. Это был верный признак того, что Юта снова пытался контролировать свою энергию и снова безуспешно. Этот запах я выучила ещё в первую неделю, когда парень случайно взорвал ведро с водой во время уборки территории. Вода тогда разлетелась по всей казарме веером, Рику поскользнулся на мокром полу и уронил шкаф, Тору упал в обморок от испуга, Саки спокойно вытерла лицо полотенцем и сказала: «Бывало и хуже», а Кенске просто исчез и появился через пять минут с новой тряпкой, хотя никто его не просил. Я пошла на шум. Сандалии тихо ступали по доскам. Одна половица привычно скрипнула — мерзко, протяжно, как голодная чайка, которой не достался пирожок. Я перешагнула через неё, не глядя. На второй, третьей, четвёртой — тоже. Я знала эту казарму. Знала, где скрипит пол, где заедает дверь в кладовку, где на лестнице шатается перила (третья ступенька сверху, правый край), а где лучше не поворачивать резко, потому что можно врезаться в стену — коридор сужался ближе к концу, и архитектор, который это проектировал, явно был садистом. Я здесь жила. И эти пятеро — тоже. Общий зал находился в конце коридора — просторная комната с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. По утрам здесь могли завтракать, по вечерам — ужинать (многие игнорируют столовую), а в перерывах между тренировками кто-то спал на старом диване, кто-то чистил оружие, кто-то играл в го, а кто-то просто сидел и смотрел в окно, думая о своём. Сейчас было время до обеда, и все должны были быть на тренировке. Но судя по шуму, тренировка превратилась в нечто более хаотичное. Я остановилась перед дверью. Она была старой, с медной ручкой, которую Кира недавно натёр до зеркального блеска — у него случился очередной приступ перфекционизма, и он прошёлся по всему третьему отряду с тряпкой и полиролью. Ручка блестела, как новенькая монета, и на ней можно было разглядеть своё отражение — растерянное, с заколкой набекрень и кругами под глазами. Я взялась за ручку, толкнула. Дверь открылась с тихим, почти виноватым скрипом — будто извинялась за то, что вообще существует и мешает проходу. И  увидела их. Пятерых. Своих. Посреди комнаты, на полу, лежал перевёрнутый очень тяжелый стол. Не просто опрокинутый на бок, а перевёрнутый вверх ножками, как дохлая черепаха. Под ним, пытаясь выбраться, кряхтел и пыхтел Рику. Здоровенный детина, под два метра ростом, с бритой головой, которая блестела на свету, как бильярдный шар, только что вынутый из лузы. Шрам через всю левую щёку — старая, давно зажившая рана, память о первой встрече с пустым, когда он только поступил в академию и ещё не умел нормально держать занпакто. Шрам был белым, почти незаметным в обычном свете, но когда Рику улыбался — а улыбался он часто, широко и громко, обнажая крупные белые зубы — шрам тянулся вместе с кожей, превращая улыбку в нечто хищное и одновременно по-детски беззащитное. Сейчас Рику не улыбался. Сейчас он был красен, как переваренный рак, и пыхтел так, будто тащил на себе поезд. — Да помогите же кто-нибудь! — рявкнул он, и от его голоса задребезжали стёкла в окнах. Голос у него был такой, что им можно было командовать батальоном без всякой сигнальной трубы — просто открыл рот, и все уже построились, вытянулись и приготовились умирать за родину. — Я тут застрял! — А кто тебя просил на стол прыгать? — раздался ленивый голос с дивана. Юта. Самый молодой в отряде — на вид лет семнадцать, хотя в документах значилось девятнадцать, и эту разницу он компенсировал повышенной обидчивостью. Розовощёкий, с вечно надутым выражением лица, которое совершенно не соответствовало его характеру. На самом деле парень был не обиженным, а вечно недовольным — тонким миром, собой, своей энергией, которая вырывалась наружу при малейшем волнении, и тем фактом, что его никто не понимает. Волосы у него были пепельного цвета, коротко стриженные, и когда он злился — а злился он часто — они начинали шевелиться без ветра, вставать дыбом, как шерсть у рассерженного кота. Сейчас они лежали смирно, потому что Юте было лень даже злиться. Он сидел на диване, задрав ноги на подлокотник, и лениво чистил занпакто тряпкой. Клинок лежал у него на коленях, и он водил по нему тряпкой с таким видом, будто занимался чем-то невероятно важным и не терпящим отлагательств. — Я не прыгал! — возмутился Рику из-под стола. Голос его звучал приглушённо — стол работал как звукоизоляционный колпак. — Я просто хотел сесть, а он... он... — Он сам упал? — прозвучал голос из угла. Тору. Тощий, как жердь, светловолосый, с жидкими волосами, которые вечно падали на лицо, и бледной кожей, которая никогда не видела загара — даже летом, даже после долгих тренировок на солнце. Он был из четвёртого отряда, целителем по образованию, но с одним маленьким недостатком: он боялся крови. И ран. И вообще любого намёка на насилие. В первой же битве, ещё в старом отряде, он увидел, как товарищу распороло руку, упал в обморок, и его укусил пустой за ногу, чуть не оторвав ее. С тех пор парень носил на поясе маленькую аптечку — не для других, для себя. В аптечке были бинты, зелья и нашатырь — на случай, если он снова упадёт в обморок. Сейчас Тору сидел на корточках у стены и отряхивал свою форму — видимо, пытался увернуться от Рику и не рассчитал траекторию. Его руки дрожали — они всегда дрожали, даже когда он спал, я проверяла. Но он был здесь. Не сбежал. Не закрылся в комнате. Сидел и отряхивался, хотя пальцы его тряслись так, что ткань ходила ходуном. — Не сам, — мрачно ответил Рику из-под стола. — Я на него сел. Думал, выдержит. — Стол не стул, Рику. Он старенький уже, хоть и тяжелый, — спокойно заметила Саки. Она сидела в кресле у окна — единственном кресле в общей комнате, которое она оккупировала ещё в первый день и с тех пор никому не уступала. Невысокая, ладная, с короткими тёмными волосами, которые она стригла сама — иногда ровно, иногда нет, но ей шло и так, и так. Глаза у девушки были чуть раскосые, внимательные, с хитринкой. Она всегда казалась спокойной — даже когда вокруг всё горело, взрывалось и падало, она сидела с чашкой чая и смотрела на это с лёгкой улыбкой человека, который уже всё видел и ничему не удивляется. В двенадцатом отряде её прозвали «Спящая лавина» — потому что она была неподвижна, как скала, но если уж срывалась... Сейчас в её руках была чашка — дымилась, пахла жасмином. Саки сделала глоток, поморщилась — видимо горький  — и поставила чашку на подоконник. — А кто его знал, что он такой хлипкий? — проворчал Рику, наконец выбираясь из-под стола. Он выполз на четвереньках, отряхивая колени, и поднялся во весь рост. Стол жалобно скрипнул и, кажется, обрёл вечный покой — одна ножка надломилась, и конструкция заметно кренилась набок, как пьяный самурай после пятой чашки саке. — Это был уже третий стол за эту неделю, у нас так их не останется на складе, — заметил голос из ниоткуда. Я вздрогнула. Обернулась. Кенске стоял в двух шагах позади меня. Как он там оказался — непонятно. Я не слышала ни шагов, ни дыхания, ни скрипа половиц. Он был из тех людей, которые появляются из воздуха, когда их не ждёшь, и исчезают, когда они нужны. Среднего роста, среднего телосложения, серые глаза, короткие русые волосы, никаких примет. Таких людей теряют в толпе за секунду, а через минуту забывают, как они выглядели. Даже я, его командир, иногда не могла вспомнить его лицо, если он не стоял прямо передо мной. Кенске был из девятого отряда — разведка, слежка, тихое устранение. Он выполнял приказы буквально, и это уже стоило его старому отряду одного склада с провизией и половины архива. Когда капитан сказал «убери этот беспорядок», Кенске убрал — вместе со столом, стульями и стеной. — Третий? — переспросил Рику, поднимая стол и пытаясь поставить его на ножки. Конструкция жалобно застонала, как раненое животное. — Я думал, второй. — Третий, — повторил Кенске. — Первый вы сломали, когда пытались показать Юте новую технику и не рассчитали силу удара. Второй — когда спорили с Тору о правилах го и в сердцах сели на него, потому что проигрывали. Третий — сейчас. Я веду учёт. — Зачем? — Ичимару - тайчо просил докладывать о материальном ущербе, — Кенске говорил ровно, без эмоций, как зачитывал сводку. — Он сказал: «Кенске-кун, ты у нас внимательный. Присмотри за хозяйством. А то Алиса-чан вечно занята, а эти ребята... ну, ты понял». Я понял. Повисла пауза. — Ичимару - тайчо знает о столах? — спросил Тору, побледнев ещё больше — если это вообще было возможно. Его лицо приобрело цвет свежего снега, а веснушки на носу стали похожи на коричневые кляксы на белом листе. — Знает, — кивнул Кенске. — Сказал: «Передай Алисе-чан, что столы будут вычитать из её жалованья. А стулья — из жалованья Рику. Чтобы стимулировал». Это он так сказал: «стимулировал». — Из моего?! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Голос получился высоким, почти писклявым — я не узнала себя. Все головы повернулись в мою сторону. Рику замер со столом в руках — стол так и застыл в воздухе, наклонный, с отломанной ножкой. Тору перестал отряхиваться и замер с тряпкой в дрожащих пальцах. Юта выронил тряпку, и она упала на пол с тихим, почти неслышным шлепком. Саки поставила чашку на подоконник, и фарфор тихо звякнул о дерево. Кенске просто смотрел — как всегда, без эмоций, но я заметила, как уголок его губ чуть дёрнулся. — Командир! — гаркнул Рику, и от его голоса со стен посыпалась пыль. Он бросил стол — тот с грохотом рухнул на пол, подпрыгнул и замер — и вытянулся по струнке. Его огромное тело мгновенно обрело военную выправку: плечи расправлены, подбородок поднят, пятки вместе, носки врозь. Шрам на его щеке блеснул в свете лампы. — РАД ВАС ВИДЕТЬ! — Не ори, — сказала я, потирая ухо. В ухе звенело — фирменный эффект от приветствия мужчины. — Я не глухая. — ЕСТЬ НЕ ОРАТЬ! — рявкнул он, но уже тише. Шёпот у него был примерно как у обычного человека крик — с лёгкой хрипотцой и металлическими нотками. Юта сполз с дивана, лениво, с достоинством человека, который делает вам одолжение своим вниманием. Сунул занпакто в ножны — криво, как всегда, клинок торчал на добрых три пальца — и скрестил руки на груди. Его пепельные волосы шевельнулись — то ли от ветра из окна, то ли от эмоций. — Пришла, — сказал он, глядя куда-то в сторону. На стену. На потолок. Куда угодно, только не на меня. — А мы уж думали, ты забыла, где казарма находится. — Не забыла, — ответила я, прислоняясь плечом к косяку и скрещивая руки на груди — зеркальный жест, чтобы не давить. — Задержалась. — На три недели, — уточнил он, и в его голосе скользнула обида — настоящая, не напускная, та, которую не спрячешь за напускным безразличием. — Мы тут уже свой клуб по интересам организовали. Без тебя. — И что за интересы? — спросила, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя внутри всё сжалось. — Выживание, — хмуро бросил Рику.— Тору в обморок падает при виде бумаги, на которой написано слово «кровь». — Это не правда! — возмутился  упомянутый, и его голос сорвался на писк. — Только если написано крупно и красным! И если чернила пахнут железом! — Юта взрывает всё, до чего дотронется, — продолжил Рику, не обращая внимания. — Вчера, например, взорвал туалет в восточном крыле. Нам теперь в соседнее бегать. Через весь двор. — Это был не я! — Парень покраснел так, что стал одного цвета со своими щеками. Краснота поднялась от шеи к макушке, и пепельные волосы на этом фоне выглядели почти белыми. — Это трубы старые! Я просто... просто чихнул! — Трубы не взрываются со звуком фейерверка, — заметила Саки, отпивая чай из чашки и делая вид, что он горячий. — А у нас взрываются! Потому что отряд особого назначения! У нас всё взрывается! — А Кенске, — Рику кивнул в сторону бесшумного лейтенанта, — Он просто молчит и пугает людей своим взглядом. Он вчера так посмотрел на повара в столовой, что тот положил ему двойную порцию мяса и сказал: «Ешь, сынок, набирайся сил. Худой больно». — Я не пугаю, — спокойно сказал Кенске. — Я смотрю. Повар сам решил добавить порцию. Возможно, ему показалось, что я голоден. — Вот это и пугает, — вздохнул Рику. — Что ты просто смотришь, а людям кажется. Я оглядела их. Своих. Пятерых. Рику — гора мышц с голосом, от которого закладывает уши, и добрейшим сердцем под суровой оболочкой. Он единственный, кто всегда уступал Тору место у окна, потому что «ему солнце нужно, он бледный совсем, вдруг рахит?». И единственный, кто каждый вечер проверял, закрыта ли дверь в казарму, хотя это никто не просил. И единственный, кто после каждой тренировки молча собирал разбросанное оружие и ставил его в пирамиду, потому что «порядок — залог победы, мне Кенпачи-тайчо говорил». Тору — дрожащий, испуганный, с вечно мокрыми ладонями и маленькой аптечкой на поясе. Но в прошлом, когда на тренировке Рику поранил руку о сломанный стол (вот ирония), именно Тору, бледный как полотно, с дрожащими пальцами и закрытыми глазами, перевязал рану так, что даже целители из четвёртого отряда потом сказали: «Отличная работа. Кто делал?» А парень в это время сидел в углу и дышал в бумажный пакет. Юта — взрывной, обидчивый, с вечно взлохмаченными волосами и занпакто, который он чистил каждый день, потому что это был единственный способ успокоиться. И единственный, кроме Киры, кто после тяжёлых тренировок молча оставлял на моём столе чашку чая — горячего, с жасмином, как я любила. И делал вид, что это не он. И так плохо делал вид, что это было видно за версту. Саки — спокойная, как удав, с вечной чашкой чая в руках и лёгкой улыбкой на губах. Которая никогда не паниковала, даже когда вокруг всё горело, взрывалось и падало. И которая каждое утро проверяла, все ли проснулись, и если кто-то просыпал, будила его тихо, без криков, просто выливала чашку с ледяной водой на спящего. Эффект был мгновенный. Особенно зимой. И Кенске — незаметный, бесшумный, которого невозможно запомнить. Который всегда оказывался там, где нужен, и исчезал, когда его благодарили. И который однажды, когда я вернулась с миссии с разбитой губой, синяком под глазом и счастливой улыбкой идиота, положил на мой стол маленькую баночку с мазью — без записки, без слов, просто мазь. Я так и не поняла, откуда он узнал. И не спросила. — Командир? — позвал Тору, выводя меня из задумчивости. Его голос был тихим, осторожным, будто он боялся спугнуть мои мысли. — Вы чего застыли? Вы так смотрите... как Кенске. — Я не так смотрю, — возразил парень. — Так же. Пугающе. — Я не пугаю. — Ты пугаешь, — в один голос сказали Рику и Юта, и это было так неожиданно и так слаженно, что я невольно фыркнула. — Вспомнила кое-что, — я отлепилась от косяка и шагнула в комнату. Половица под ногой скрипнула, но я не обратила внимания. — Ладно, ребята. Собирайтесь. Через час выходим на тренировку. — Какую? — оживился Рику. В его глазах загорелся тот самый огонь, который обычно предвещал разрушения, крики «ура» и последующий разбор полётов с Гином. — Обычную. Побегаем, помашем мечами, — я подошла к столу, покачала его за край. Ножка окончательно отвалилась и с глухим стуком упала на пол. — Юта — работаем над контролем. Я не хочу, чтобы ты взорвал полигон. В прошлый раз мы его три дня восстанавливали, и лейтенант до сих пор на тебя косо смотрит. — Я не взрываю, — буркнул он, но без обычной уверенности. Однако же опустил глаза и принялся тереть носком сандалии половицу. — Я... слегка дестабилизирую обстановку. — Обстановка уже дестабилизирована тобой на прошлой неделе, — заметила Саки, ставя пустую чашку на подоконник. — До сих пор воронку закапывают. И трава не растёт. — А я виноват? — Ты чихнул. — Громко. — Очень громко. — Рику, — продолжила я, оборачиваясь к громиле, который уже успел подобрать отвалившуюся ножку и теперь вертел её в руках, как неизвестный артефакт, — учимся не крушить всё вокруг. Включая столы. — А если они сами падают? — с надеждой спросил он. — Ну, просто от старости. Ветхие. — Не падают. — А если я на них не сажусь? — Тогда они тем более не падают. Договорились? Мужчина вздохнул так тяжело, будто я потребовала от него отказаться от еды на неделю. Ножку стола он положил на место — туда, где она когда-то была — и она тут же упала. — Тору, — я посмотрела на тощего блондина, который всё ещё сидел на корточках и отряхивал колено, хотя там уже давно ничего не было, — учимся не падать в обморок при виде капли крови. — А если капля большая? — пискнул он, поднимая на меня испуганные глаза. — Тоже не падаем. — А если их много? — Тоже. Тору, ты справишься. Ты в прошлый раз перевязал Рику, не открывая глаз. Значит, можешь. Парень открыл рот, закрыл, потом кивнул — неуверенно, но кивнул. Его пальцы перестали дрожать. На секунду. — Кенске, — я повернулась к серому ассасину, который стоял там же, где и стоял — в двух шагах позади меня, хотя я не слышала, чтобы он перемещался, — ты просто будь. Как обычно. Присматривай. — Принято, — кивнул он. — Присматриваю. — Уже? — Всегда. — А ты? — спросила Саки, поднимаясь с кресла. Она потянулась, как кошка после долгого сна — плавно, грациозно, с лёгким хрустом в позвоночнике. — Ты-то сама где была три недели? Мы уж думали, тебя в другой отряд забрали. Навсегда. — У Гина, — ответила я, и по комнате прошёлся коллективный вздох. — У Кенпачи. Сегодня утром — у Куроцучи. — У того, который с банками? — побледнел Тору. Его лицо снова приобрело цвет свежего снега. — В которых... ну... плавают? — У того самого. — И как? — подал голос Юта, впервые повернув ко мне голову. В его пепельных глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство — искреннее, не наигранное. — Он правда такой страшный, как говорят? — Он сказал, что моё реацу «древнее», — пожала плечами, стараясь говорить как можно более беззаботно. — Предложил зайти на обследование. — Ты же отказалась? — спросил Рику, и в его голосе впервые прозвучала тревога. Он даже перестал косится на поверженный стол. — Конечно, отказалась. — усмехнулась. — Я ещё жить хочу. И хочу, чтобы все мои органы оставались при мне. И не плавали в банках. — Мудро, — кивнула Саки. — Очень мудро. — Поэтому, — я хлопнула в ладоши, привлекая внимание. Звук получился громким и резким — Рику вздрогнул, Тору подпрыгнул, Юта поморщился, Саки даже бровью не повела, а Кенске... Он, кажется, моргнул. — Сегодня тренировка без поблажек. Все будут выкладываться по полной. Я хочу видеть пот, слёзы и, возможно, небольшие разрушения, либо крики о помощи. Но без фанатизма. Вопросы? — Есть! — Рику поднял руку, как нашкодивший школьник, который надеется, что его не спросят. — А после тренировки мы пойдём в столовую? Потому что я есть хочу. Сильно. Я с утра не ел. — С утра? — переспросила я, глядя на его огромный баул, в котором обычно лежало три порции запасного пайка. — Я волновался, — признался он и виновато опустил глаза. — Думал, вы не придёте. В комнате стало тихо. Даже Тору перестал дрожать. Я посмотрела на мужчину. На его бритую голову, на шрам на щеке, на огромные руки, которые могли крушить стены, но аккуратно держали маленькую аптечку Тору, когда тот падал в обморок. — После тренировки пойдём в столовую, — сказала я тихо. — В нормальную столовую, где готовят повара, а не вы в нашей кухне. Потому что прошлый раз, когда вы решили «порадовать командира ужином», от казармы пахло гарью три дня. — Это была творческая импровизация! — обиделся Юта, но в его голосе не было обычной злости. Обида была другая — светлая, почти ностальгическая. — Творческая импровизация сожгла сковородку, Юта. Сковородку. Чугунную. — У неё был слабый характер. — У сковородки? — У металла. Плохая закалка. Производственный брак. — В столовую, — твёрдо повторила я, обводя всех взглядом. — После тренировки. Всем быть. Опоздавших буду гонять лично до утра. Кругами по полигону. С полной выкладкой. — ЕСТЬ! — гаркнул Рику, и со стен снова посыпалась пыль. На этот раз особенно густо — видимо, последние запасы. — Я не поняла, — сказала Саки, глядя на потолок и щурясь. — Откуда столько пыли? Мы же вчера убирались. Я лично мыла полы. — Кенске вентиляцию чистил, — сообщил Тору, поднимаясь с корточек и отряхивая колени. — Наверное, оттуда. — Я не чистил, — спокойно ответил Кенске. — Я проверял. — И что нашёл? — Пыль. — Много? — Достаточно. — А теперь, — я махнула рукой, — даю отбой до тренировки. Расходитесь. Отдыхайте. Перекусите. Набирайтесь сил. Через час встречаемся у заднего двора. Пятерка зашевелилась. Рику подхватил свой баул — огромную кожаную сумку, в которой он таскал запасную форму, еду, запасную еду, запасную запасной еды и почему-то молоток. Что Рику делал с молотком, никто не знал, но баул весил под сорок килограммов, и он таскал его с собой везде, даже в столовую. Тору схватил тряпку и принялся яростно вытирать стол, который уже не подлежал спасению — видимо, пытался загладить вину за всё сразу. За столы, за обмороки, за то, что командир не приходила три недели, а они ничего не могли с этим сделать. Юта, громко фыркнув, направился к выходу, на ходу поправляя занпакто. Клинок снова съехал набок, но парень делал вид, что так и надо — это часть образа, наверное. Саки взяла свою чашку — пустую, с каплей жасминового чая на донышке — и, покачивая бёдрами, направилась к двери. На пороге она обернулась и сказала: — Командир, ты главное — не пропадай опять. А то мы без тебя с ума сходим. Я, например, уже начала с кактусом разговаривать. — А он отвечает? — спросила я. — Нет, — девушка вздохнула. — Но слушает внимательно. Чего не скажешь о некоторых. Она стрельнула глазами в сторону Юты, тот что-то неразборчиво буркнул и вышел в коридор, громко хлопнув дверью. Дверь жалобно скрипнула — кажется, петли снова разболтались. Кенске просто исчез. Я даже не заметила когда. Секунду назад он стоял у стены, сложив руки на груди, а в следующую — его уже не было. Только лёгкое движение воздуха напомнило, что он вообще здесь был. Я вышла вслед за ними. Прошла по коридору мимо скрипучей половицы — перешагнула. Мимо двери в кладовку, которая вечно открывалась сама собой — закрыла, дёрнув за ручку посильнее. Мимо окна, за которым росла старая сакура — задержалась на секунду, глядя на пожухлые листья, которые медленно кружились в воздухе и падали на землю. — Некрополь? — позвала я мысленно, прислоняясь спиной к стене. — Слушаю. — Они не злятся. — Пока нет, — согласился занпакто. — Но вы им задолжали три недели. И три стола. И, кажется, вентиляцию теперь чистить вам. — Почему мне? — Вы командир, — в голосе Некрополя проскользнула усмешка. — За всё отвечает командир. Это по уставу. — Ты выдумываешь устав на ходу? — Выдумываю, — честно признался он. — Но звучит убедительно, правда? Я вздохнула, отлепилась от стены и направилась к выходу из казармы. На улице солнце уже поднялось высоко, ветер стих, и воздух стал тёплым и неподвижным — таким, какой бывает перед грозой, хотя тучек на небе не было ни одной. Где-то вдалеке раздался знакомый рёв Кенпачи — его бас прокатился над крышами, заставив чаек взлететь с карнизов и закружиться в воздухе с возмущёнными криками. Кенпачи. Капитан одиннадцатого отряда. С ним я тренировалась неделю назад — и до сих пор помнила каждый синяк. Он был огромным, диким и безумным, и после тренировки с ним ты чувствовал себя так, будто тебя пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, но перепутали детали. Но он никогда не смотрел на тебя как на экспонат. Для него ты был или противник, или никто. И это было... честно. Страшно, больно, но честно. Я сделала несколько шагов в сторону одиннадцатого отряда — хотела зайти к Кенпачи, спросить про тренировку на завтра. Но потом остановилась. Вспомнила, что через час тренировка с отрядом. Вспомнила, что Саки разговаривает с кактусом. Вспомнила, что у Рику в бауле молоток. Вспомнила, что Юта взорвал туалет. Вспомнила, что Тору боится слова «кровь», написанного красными чернилами. Вспомнила, что Кенске исчезает, когда его благодарят. И улыбнулась. — Кенпачи подождёт, — сказала я вслух, поворачивая в сторону столовой третьего отряда. — Сначала отряд. Столовая находилась в соседнем здании — светлом, с большими окнами и длинными столами, за которыми в обед собиралось пол-отряда. Пахло там всегда рисом, рыбой, мисо-супом  и булочками — уютно, по-домашнему. Повар, дядька с пышными усами и вечно закатанными рукавами, знал всех по имени и всегда клал добавку тем, кто «плохо ест, вон какой худой». Тору он докармливал регулярно, и парень каждый раз благодарил дрожащим голосом и убегал красный, как помидор. Я зашла в столовую — пусто, до обеда ещё полчаса — перекинулась парой слов с поваром, предупредила, что после тренировки придут пятеро голодных и злых. Повар кивнул, покрутил ус, сказал: «Знаю, знаю. Для Рику отдельную кастрюлю поставлю. А для Тору — бульон, лёгкий. Он у вас нервный». Я поблагодарила и вышла. На улице солнце светило в глаза, и я прищурилась. Рука сама потянулась поправить заколку — бесполезно, она всё равно съедет через пять минут. Волосы лезли в лицо, но мне было лень их убирать. — Некрополь? — позвала я, выходя на главную улицу. — Слушаю. — Кажется, я справлюсь. — Не сглазьте, — посоветовал занпакто. — У вас ещё тренировка впереди. И обед. И вечер. И завтра вероятно — Кенпачи. И послезавтра — Ичимару - тайчо с новым заданием. И Куроцучи, который, уверен, не успокоится. — Ты всегда умеешь подбодрить. — Это моя работа. Я улыбнулась и пошла быстрее. До тренировки оставалось меньше часа. Нужно было успеть переодеться, проверить полигон и, возможно, выпить чашку чая. Ту, которую Юта, скорее всего, уже поставил на мой стол — горячую, с жасмином. И сделал вид, что это не он.