Vivat, Veronica!

Инстинкты: касается её рукой - человеческой, - наклоняет к себе и вдыхает аромат её волос: крылья носа трепещут, а внутренние органы переворачивает в урагане. Странное чувство, но ему нравится, и за пальцем, которым он рисует по её лицу, остаётся липкий след – метка, что она принадлежит ему. И улыбается - жутко, - пока она дрожит в его объятиях: маленький зверёк, загнанный в угол, а испить её хочется досуха, превратить в подобие себя, но вместо этого целует-кусает шею, зубами оставляет след тройной остроконечной звезды; красиво, заживать будет долго, но таких бы наставить по всему телу больше. Королеве для правления нужен король… Кто сказал, что она не подходит?.. И снова ласкает пальцами; тело такое тёплое, гладкое, красивое, миниатюрное… Мозг взрывает фактами из другой жизни, которая кажется ему слишком далёкой, но такой сладостной, что хочется повторить многое в реальность: обнимает её за талию, продолжая впиваться зубами до стонов в шею, чувствовать на языке железистый привкус крови, одурманивающий и без того спутанное в клубок сознание. На робе пестрят красным капли, что как раздавленные зёрнышки граната, сладкими-сладкими, пробуждая больший аппетит. Он слизывает алую дорожку, когда она вытягивает шею, перехватывает её у ключиц, вдавливая в своё тело; она станет прекрасным коконом – его маленькая-маленькая девочка. Ребекка не представляет, как внутри неё тепло. Он разворачивает её к себе - грубо - и мечтательно предаётся чужим воспоминаниям: человеческим и жестоким, и другой предпочитал не таких, как она; но вкусы со временем меняются – правда же? – Джеймс оправдывает себя и убирает за спину волосы, кусая дрожащую за кончик ушка; он не согреет её – пусть это делают мысли о том, что она скоро станет мамой их замечательных малышей; нитчатки чёрными ниточками уже облепляют её тело, пьют материнскую кровь-молоко, пока она задыхается в его объятиях. А рука уже тянется к слипшимся складкам, которые источают похожий сок; и Маркус слизывает с пальцев, надеясь, что и там пиявки найдут себе убежище. Он-то не идеален; многое воспроизвести не может, но пытается найти этому замену. И, взяв её лицо в свои ладони – липкие, не потные, - улыбается, пытаясь скрыть истинное уродство за иллюзией волос. - Красивая, - шепчет, - как Haementeria ghilianii. Сглатывает, а глаза слезятся; не надо бояться – это дар свыше быть той, кто понесёт в себе плоды желанного настоящего. Джеймс Маркус мечтает о наследнике; множество их чернильными пятнами ползут на обнажённой девушке, и он целует уголок её рта, который оттягивает крошечная нитчатка. Всё есть – грех; она – его грех; но чистка уже началась. - Ты – наше спасение, - шёпот переходит в поцелуй. Джеймс впивается в её губы смертельным ядом, держит за горло, заставляя сглатывать; она давится – и слезами, и подарком, - но сопротивляться у неё нет никаких сил; она – есть питание для её детей. По пищеводу катятся желтоватые горькие коконы; в них – личинки их наследия. - Умница, - отрывается от её рта Маркус, и их соединяет тоненькая ниточка слюны; а глаза – чёрные-чёрные, безжизненные и стеклянные, но сердце продолжает биться. И Джеймс гладит её по голове, продолжая рисовать человеческими зубами метки пиявки. – Моя король… Ева. Он – не Адам, но яблоко раздора надкушено. Джеймс дарит ей поцелуй в макушку, продолжая играть с её телом, гладит лепестки набухших складок, а другой рукой сжимает грудь, думая, что Королеве пора пройти обряд инициации и встать на одну ступень эволюции вместе с ним. Стеклянный шприц с жидкостью призывно сверкает на столе под искусственным тёплым светом ламп. Он скоро сделает это. Если и править миром, то только вместе со своей Марией, которую он сотворит сам.