Джон Эппл "Медовая долька"

С тихими стоном Джон Эппл пришёл в себя. Сначала он услышал где-то рядом чириканье птицы, а разлепив веки, увидел скромно обставленную больничную палату. В мыслях царил полный сумбур, ему было сложно сосредоточиться. Как он здесь очутился? Медленно шестерёнки в его голове начали набирать обороты. Джон вспомнил, как Мак случайным пинком крепко повредил ему спину. Вспомнил, как написал завещание, отдавая ферму в хорошие руки. Вспомнил, как принял столько обезболивающих таблеток, что едва держался на ногах, и попрощался с лошадьми. И даже вспомнил, как, взяв старый револьвер, пошёл в лес. А вот дальше всё было как в тумане. Хотя чего гадать. Мужчина тоскливо вздохнул: у него не получилось. Скорее всего, он потерял сознание от передозировки, кто-нибудь нашёл его уснувшим под деревом и отволок в ближайшую больницу. Безучастно глядя в потолок, Джон заметил непонятную, выступающую перед лицом ярко-красную штуковину. Поднял руку, чтобы отодвинуть её — и понял, что не только чувствует этой штуковиной, но и самой руки не видит. Вместо неё перед глазами появилось такое же ярко-красное лошадиное копыто. Посмотрев же на себя, он убедился, что и в остальном выглядит как крупный красный конь. Джон Эппл усмехнулся над собой. На сильных же препаратах его держат, раз он вообразил себя лошадью. Хотя это превращение не слишком расстроило его: всё равно лошади уже давно стали ему ближе людей. Но едва он попытался улечься поудобнее, как в спине знакомо стрельнуло. Похоже, лекарства оказались не такими уж сильными. Довольно скоро ему стало скучно. Для него всегда было в тягость бездельничать, и никакая травма не могла изменить этого. Стиснув зубы, Джон кое-как сел на кровати, хотя и догадывался, что ему нельзя шевелиться. Любому нормальному человеку понятно ведь, что с травмированной спиной, да ещё и под кайфом, надо подольше оставаться в постели. Ох, и наслушается он потом от дока — но это нестрашно. Раз он попытался убить себя — чего вообще теперь бояться? Кроме, разве что, другой попытки. Сильным толчком Джон соскочил с кровати и поднялся на ноги. И даже без нового прострела в спине понял, что дело неладно. Ноги напрочь отказались держать его, он зашатался и грохнулся об пол. У него болело совершенно всё. И это было странно. Если уж его накачали препаратами, от которых он начал видеть себя лошадью, то никакое падение не причинило бы ему столько боли. Разве что спине, но не всему телу. Неуверенно Джон упёрся руками — копытами или чем там ещё — в пол и поднялся. Поначалу он хотел снова встать на ноги, но появилось ощущение, что именно на четвереньках ему и надо ходить. Его перестало шатать, а боль в спине стала почти терпимой. От мысли ползать везде словно младенец-переросток Джон не пришёл в восторг, но пришлось признать, что лучше так, чем снова упасть лицом вниз. Проглотив гордость, он сделал аккуратный шажок вперёд, другой, затем ещё один — и так до тех пор, пока не прошёл маленький круг. Да, его слегка покачивало из стороны в сторону, а цокот копыт по кафельному полу чуточку отвлекал, но всё-таки он мог двигаться. Разобравшись с проблемой, фермер первым делом подошёл к окну. Он ожидал увидеть городок, неподалёку от которого находилась ферма, или оживлённые улицы большого города, если понадобилось отвезти его в больницу попристойнее. Однако вид снаружи напрочь сбил мужчину с толку. Его глазам предстал самый что ни на есть сельский городишко: с соломенными крышами, грунтовыми дорогами и причудливо украшенными на единый манер домами — будто из какой-то сказки. Вдалеке Джону даже померещился пряничный дом в натуральную величину. Но все эти странности меркли по сравнению с местными жителями. Всюду расхаживали лошади. Туда-сюда гуляли крылатые лошади, гуляли как ни в чём не бывало единороги с плывущими рядом по воздуху вещами, да и обычных лошадей хватало. Обычных в том смысле, что у них не было ни рогов, ни крыльев. И все до единой выглядели несоразмерными: слишком большие головы и глаза, а морды — короткие, тела мельче, чем у настоящих лошадей; вдобавок, Джон в жизни не видел лошадей столь разноцветных мастей. Слишком ошеломлённый открывшимся зрелищем Джон Эппл не сразу услышал, как дверь в палату открылась. — Да говорю те, бабуль, что это папа! Он точь-в-точь такой, каким я его помню, — раздался в комнате молодой женский голос. — Я поверю, когда увижу, Эпплджек, — ответил голос, который исключительно мог принадлежать своенравной старушке. — Мой Ханикрисп уж с дюжину годков как пропал. Ты, должно быть, спутала чутка из-за того, что была маленькой тогда. Названное имя оживило давние воспоминания Джона. Ещё в детстве родители прозвали его Ханикриспом за любовь макать яблочные дольки в мёд. На ферме всегда хватало яблонь, а мама с папой любили поострить — так прозвище и появилось. Вот только он ни разу не слышал его с тех пор, как умерла мать. Осторожно, стараясь не тревожить спину, мужчина повернулся к тем, кто назвал его старое прозвище. После увиденного в окне он уже не удивился при виде троицы лошадей напротив. Морщинистая старая кляча зелёной масти с седым пучком подслеповато щурилась, пока стоящая рядом молодая, крепко сложенная рыжая кобыла нетерпеливо переводила взгляд с неё на Джона и обратно, потрясая пшеничной гривой. А между ними нетерпеливо гарцевала совсем юная симпатичная кобылка с жёлтой шёрсткой, щеголяя розовым бантом в вишнёво-красной гриве. — Ханикрисп? — со страхом и смятением спросила старушка, попятившись. — Ох… привет, — ответил он, откровенно не понимая, что происходит. — Это правда он? — голос кобылки был полон надежды. — Я… охо-хо… обожди-ка минутку. Мне нужно хорошенько присмотреться перед тем, как уверюсь. Старушка, явно приходящаяся бабушкой остальным в табунчике, проковыляла вперёд, недоверчиво оглядывая Джона с ног да головы. Протянув копыто, она непонятным образом ухватила его за лицо и притянула вниз. Пока мужчина размышлял, насколько же у него помутился рассудок, кобыла изучала его щеку. — Вот отметина с того случая, когда жеребёнком ты поиграл с инструментами, — её копыто передвинулось с щеки на плечо. — А вот шрамы после того, как ты выпал из домика на дереве. Ты тогда ещё провалялся в больнице с неделю. Старая кобыла подмечала один старый след за другим, подробно и безошибочно объясняя, как и когда Джон заработал каждый. Чем ввергала его во всё большее изумление: никто из ныне живущих не знал этих историй, как и не звал его Ханикриспом. Закончив, старушка снова встала перед ним и потрясённо уставилась ему в глаза. Несколько слезинок скатились по её сморщенной морде. — Это правда ты, Ханикрисп? — прошептала она. — Ма? — спросил Джон, чувствуя слёзы на лице от невероятной мысли, что его мать неведомым образом ожила. Они потянулись друг к другу, словно желая обняться. Но вместо этого старушка с совершенно нестарческой прытью отвесила ему пощёчину. — Это за то, что сбежал на дюжину лет, — глаза Джона распахнулись больше от удивления, чем от боли; не успел он ответить, как она всё-таки крепко обняла его. — А это за то, что вернулся. Он не стал жаловаться на незаслуженный шлепок и позволил себе растаять в материнском объятии. Столько лет прошло с тех пор, когда кто-то другой, кроме лошадей, ласково тянулся к нему, и он не собирался упускать возможность, пускай даже сейчас его мать сама была лошадью. Джон окончательно уверился в том, что сошёл с ума. Должно быть, лекарства сожгли его мозг, и наяву он сейчас, наверное, расхаживал в смирительной рубашке по запертой комнате, слепо натыкаясь на мягкие стены. Но это не имело значения: он предпочёл бы это счастливое безумие реальности и в любой другой день. Любящие объятия стали только крепче, когда остальные две кобылы прижались к нему. Открыв глаза, Джон посмотрел на них. Жёлтая кобылка с полнейшим блаженством на мордочке буквально вцепилась в него. Однако рыжая заметила его смущённый взгляд. — Ты не узнаёшь нас, па? — с ноткой горечи спросила она, когда четверо разомкнули объятия. Он покачал головой, чувствуя огромное сожаление от того, что не узнавал. Кем же были эти кобылы? Они выглядели слишком молодыми, чтобы приходиться ему родственниками, мёртвыми или живыми. Но они называли его мать бабушкой — а значит... Нет, этого точно не могло быть. — Не принимай близко к сердцу, вы сильно выросли с тех пор, как он последний раз видел вас. Любой пони сломал бы голову, пытаясь узнать, —попыталась успокоить её старушка, а затем обратилась к Джону: — Вот это Эпплджек, а малышка — Эпплблум. Имена расставили всё по своим местам: слишком уж они напоминали имена его лошадей, чтобы это оказалось простым совпадением. Ведь Джеки, Мак и Блоссом всегда были для Джона, как родные дети, и теперь его исковерканное сознание просто сделало это немножко буквальнее. Тут кто-то дотронулся до него. Посмотрев вниз, он увидел Эпплблум: положив копытце поверх его массивного копыта, она смотрела на Джона очаровательным щенячьим взглядом. — Ты ведь помнишь меня, правда? — сколько же тоски и надежды звучало в её голосе, за которыми прятался душераздирающий страх. Его сердце разрывалось при мысли, что он действительно ничего не помнил о ней, но ни за что на свете не собирался признаваться в этом. — Помню, Эпплблум. Твоя бабуля права, ты просто так подросла, что я не узнал тебя, — соврал Джон ради её успокоения. Теперь он по-настоящему понял, почему родители не раз строго-настрого втолковывали ему не врать. Но то, как кобылка снова обхватила копытцами его ногу — выше просто не дотягивалась — согрело его одинокое сердце так, как никто давно уже не согревал. Морщась от боли в спине, Джон наклонился и обнял Эпплблум в ответ. Даже если она ненастоящая, он будет притворяться её отцом так долго, как она захочет. Яснее ясного было видно, как ей недоставало отца, а ему самому — дочери. Вряд ли одна-единственная ложь — такая уж дорогая цена для счастья их обоих.