The Dawn Will Come

      Испуганно обернувшись, Джон проследил за тем, как закрылась позади Артура дверь, и повернулся обратно к догорающему костру, чувствуя, как эмоции сжигают его изнутри. Он пытался не думать о том, что происходит, о том, что происходило и произойдет с утра, но это было невозможно. И, спрятав в ладонях лицо, он почувствовал, как пьяные слезы образовались в глазах, и он не мог их остановить, раздирая тихую ночь громкими всхлипами.       Ему было страшно. Кажется, впервые за долгое время так по-горькому страшно, и он совершенно не знал, что с этим делать. Он не хотел ни слышать, ни тем более видеть Моргана, но вместе с тем хотелось прижать его к себе и молча слушать любые вещи, о которых он будет рассказывать, понимая, что Артур рядом, живой, настоящий. И от контраста всех своих желаний Джон почти ревел, стараясь не будить остальных, ощущая, как медленно испаряется алкоголь из крови.       Утром Морган уедет, а Марстон и не подумает останавливать его, потому что это правильный поступок для них всех.       Утром он уедет, а Джон изо всех сил старается не думать о том, насколько он боится того, что вновь останется один, постепенно забывая, как выглядит Артур и как успокаивающе звучит его голос.       Хотелось всего здесь и сейчас. Всего и сразу. Жить в двух мирах. В одном рядом с ним Артур вместе с семьей, в другом он живет с Эбигейл спокойной жизнью простых фермеров, без Моргана.       То, что убивало его изнутри, раздирая грудь тихими, но горячими, как плавленый металл железом, всхлипами, пугало так же, как и все остальное. Хотелось вернуться к Артуру, извиниться за свое поведение, взглянуть ему в глаза, взять за руку и… все. Думать дальше он боялся. О словах, о действиях. Хотелось чего-то простого, простых слов, сказать просто: «дорог», «важен», «не уезжай». Но даже в эти слова он бы попытался вложить все эмоции, которые чувствовал, но боялся показать.       За один вечер все то, что так рьяно защищал внутри себя Джон — разрушилось. Он вновь чувствовал себя младенцем перед Артуром и пред его властью над собой. Он чувствовал эту власть в голосе. Хотелось слушаться его, хотелось идти за ним, делать все, о чем он просит, потому что Марстон знает, что все, о чем говорит Морган — это все идет из-за заботы. Но страх того, как это будет выглядеть со стороны, и что в эти покорные моменты будет происходить внутри самого мужчины — останавливало Джона. Одна брошенная невзначай фраза могла разбудить в нем бурю эмоций, которая, как лесной пожар, палила бы внутри него все, что он в бегах пытался спасти.       Взять позавчерашний вечер и слова, что он скучал. То, насколько глубоко они успели за короткий промежуток времени залезть внутрь Джона — удивляло даже его. То, каким уставшим и тоскливым голосом сказал это Артур — убивало. И то, какой эффект это произвело на Джона, заставляло бежать и не оглядываться, стараясь спасти за собой хоть небольшой островок здравого разума.       Отняв ладони от распаренного из-за слез лица, Джон посмотрел в ночное небо, жадно хватая носом прохладный воздух.       Завтра он уедет и все вернется на круги своя. Все всегда возвращается к спокойствию, Джон в этом убедился. Эти семь лет убедили его в том, что все лечится со временем. Все смерти, все потери, вся тоска. И оставшиеся годы, отведенные ему, так же приведут его жизнь к спокойствию, когда Артур покинет их раз и навсегда. Он опять почувствует свободу, когда эти чувства внутри него улетят вслед за порывом ветра, освобождая. Он вновь одним прекрасным вечером поймет, что ничего не чувствует к Моргану, кроме братской теплой любви и заботы. И это успокаивало.       Но как же не хотелось, чтобы это произошло. Он не хотел вновь переживать это все. Не хотел отпускать Артура, смотреть ему в спину, как он уезжает, думать о том, что это было ошибкой. Ему было страшно даже предположить, как он будет жить с тем, что произошло, как он его прогнал и что чувствовал в это время. Кажется, то, что он чувствовал семь лет назад — это ничто, в сравнении с тем, что живет в нем сейчас. Что-то поистине сильное. То, что имеет над ним власть, перевирая его мысли, эмоции, заставляя вести себя, как дурак.       И Марстон готов был бы сдаться, если бы не страх неправильности и потери сразу всех, кто ему дорог. — Джон? — раздался тихий голос позади Марстона, и тот поспешил привести себя в порядок. — Ты нормально? — Да, — почти рыкнул он Эбигейл. — Пошли спать, а то я без тебя заснуть не могу, — она положила ладони на плечи супруга и склонилась над ним, кладя подбородок на его макушку. — Сейчас приду, — сказал он почти спокойным голосом, стараясь спрятать зареванное лицо. Не дай Бог Эбигейл увидит — вопросов будет миллион, и волновать ее он не хочет. — Жду. Рада, что больше не слышу песен, — усмехнулась она, перед тем, как уйти обратно в дом.       Джон еще пару раз провел ладонями по лицу, размазывая пот, грязь и слезы, и встал с бревна, засыпая догорающий костер землей.       Завтра все закончится, осталось только дожить до этого момента, стараясь держать себя в руках и свои мысли.       Войдя в дом, Марстон замер, прислушиваясь к звукам внутри и слыша только громкое сопение Моргана, который в эту ночь, последнюю свою ночь в их доме, спит на диване.       Успокаивало.       Пройдя глубже, Джон остановился возле дивана и глянул в темноте дома на мужчину, коря себя за эти действия. Но опять же, то, что живет в нем, было намного сильнее здравого разума, и оставалось только надеяться, что с утра он не сделает глупость, чтобы удержать Артура рядом с собой. А как хотелось.       Сев возле дивана прямо на пол, Джон прислонился спиной к мебели и тяжело вздохнул, закрывая глаза, все слушая сопение, которое стало родным за все эти годы. Особенно за те недели, когда он каждую ночь слышал только Артура с его тяжелым дыханием, с замиранием сердца оборачиваясь к нему, когда его дыхание становилось неслышным. Сейчас оно не замирало — он дышал ровно и страха того, что он умрет — нет. Зато он уедет завтра и больше не вернется.       И эта мысль побудила Марстона обернуться к мужчине, цепляясь взглядом в спящую фигуру позади его спины, слабо различая очертания лица. Но даже слабые очертания грели его изнутри и пока никого нет, Джон даже перестал волноваться, просто отдаваясь этому моменту, скользя взглядом по форме его носа, скул и…       Нельзя. Он завтра уезжает и нельзя просто сидеть и разглядывать его, ловя последние моменты. Надо жить дальше, заботиться о том, о чем надо заботиться — его семья. — Джон? — хрипло поинтересовался Артур, и Марстон резко обернулся, когда уже отходил от Моргана, собираясь пойти к супруге. — Это ты?       Джон ничего не ответил, проигнорировал и пошел дальше, чувствуя, как ком поднимается все выше в груди, перекрывая дыхание в горле.       Бежать.       Это было низко даже для него — вести себя так, словно Артур кусок говна, не достойный и слова от Джона. Марстон был эгоистом, понимая, что ведет себя неправильно, и со стороны все это выглядело так, словно виноват во всех бедах Джона сам Морган. Это было низко по отношению к этому человеку, который старался ради него и старается до сих пор. Волнуется, пытается защитить, помочь, а Джон опять все рушит. Он ненавидел себя, но вести себя иначе просто не мог, потому что это было бы ошибкой.       Впрочем, как и все то, что происходит.       Плюхнув вещи в угол комнаты, Джон быстро забрался в постель и прижал к себе Эбигейл настолько сильно, что та даже зашипела от боли, тыча локтем в бок мужчины, чтобы он ослабил хватку. И он ослабил. Чуть-чуть, зарываясь носом в ее волосы и выдыхая тихое «люблю тебя».       И всю ночь он не мог заснуть. Он ворочался, ходил по комнате, опять ложился, пытаясь заснуть, опять ворочался и только тогда, когда начало вставать солнце, он принял решение больше не мучить себя тщетными попытками заснуть. Еще и спящий страх, пригревшийся на груди не давал расслабиться, когда он выходил из комнаты, чтобы пойти и сделать себе кофе.       Артур сидел на диване, когда Джон вышел, поправляя на себе рубашку. Мужчина аккуратно сложил вещи на краю и что-то активно записывал или рисовал в своем дневнике, и Джон замер, смотря на него из-за угла, забыв, куда он шел. На сонную голову думать о серьезном не хотелось, и он, качнув головой в досаде, пошел дальше. Откроет кур, чтобы они с первыми лучами солнца пошли пастись, и сделает себе кофе.       И проходя мимо мужчины, он затылком почувствовал на себе его взгляд. И от этого взгляда хотелось бежать, потому что теперь вина за свое поведение выгрызала в мужчине огромную дыру.       Кур он открывал так долго, словно не знал, что делает и зачем это делает, давая времени возможность разбудить еще кого-нибудь, потому что находиться даже минуту в доме с Артуром в одиночестве он не хотел. Он чувствовал себя неуютно из-за вчерашнего разговора. Он повел себя глупо и мысли были глупыми, но такими правильными с этими слезами, словно других вариантов развития событий быть не могло. И страх потери этого человека разгорелся с новой силой, выталкивая воздух из легких мужчины, вселяя в них холод. Хотелось повернуть время вспять, чтобы исправить свои ошибки.       Когда птицы с любопытным кудахтаньем начали медленно выходить из курятника, осторожно оглядываясь по сторонам, Джон пошел обратно в дом, надеясь, что Руфус, спящий на улице, даст ему знать о койотах и другой нечисти, которая решит полакомиться его животными.       Войдя в дом, он направился прямиком на кухню, но неведомая сила остановила его у Артура. — Кофе? — спросил он хриплым голосом, быстро глянув на мужчину, сразу проглатывая вставший поперек горла ком. Морган молча кивнул, закрывая дневник и убирая его в потрепанную сумку.       «Идиот, какой же ты идиот», — думал Джон, заваривая кофе, надеясь, что проснувшаяся Эбигейл как-то исправит всю эту ситуацию, что Артур решит побить его, что ему память отобьет за эти два дня, в конце концов, и все вернется на свои места, без потери дорогого человека.       Он настолько устал гонять эти мысли, что хотелось уже просто перейти к кульминации. Увидеть уезжающего Артура, слезы в глазах Эбигейл и на этом покончить с этим, понимая, что время ни черта не лечит некоторые вещи. И некоторым людям лучше жить поодиночке, когда в одном из них живет «болезнь».       Хотелось выть от ожидания и паники от предстоящего. Или все же еще есть возможность все исправить?       Но мысли о разговоре застревали в горле, едва стоило об этом задуматься, чего уж говорить о том, чтобы произнести все вслух.       Когда напиток был готов, он взял одну кружку и отнес ее Артуру, который просто сидел на диване и смотрел куда-то перед собой, сложив руки на груди. Кружка с кофе, появившаяся перед ним, вывела мужчину из размышлений, и он благодарно кивнул, так же не решаясь заговорить с Джоном.       Сам Марстон вышел из дома, направляясь к стулу на крыльце. Теплое утреннее солнце и громкое пение птиц — то, что надо, чтобы расслабиться, и он воспользуется этим. Надо привести себя в порядок, утихомирить мысли, задуматься о том, где брать коров и быка, где брать овец, как развивать ферму дальше, что еще посадить. И это прекрасно отвлекало первое время, пока кружка в его руке делалась все легче и легче, и он не влил в себя остатки горечи от кофе, морщась от вкуса. После бессонной ночи это бодрило.       Из-за крика Эбигейл в доме, Джон резко вскочил со стула и влетел в дом, заставая супругу и Артура возле камина. Мужчина пытался ее успокоить, прижимая к себе, в то время, как женщина плакала, в ответ прижимаясь к Моргану. Джон не мог смотреть на это, потому что вина была его, и он все еще не делал ничего, чтобы остановить это. Никто не будет ему благодарен за такой благородный поступок. Всю ценность этого события знает только он. Любить можно одного человека, и это Эбигейл.       А любит ли он Артура? — Доволен, сукин сын? — прошипела Эбигейл, готовая в эту же секунду вспороть супругу брюхо. — Эби, Эби, — попытался успокоить ее Артур, — он тут вообще не при чем…       «Как же ты ошибаешься». — Да конечно! — выкрикнула она, — он весь вечер в тебя кинжалы взглядом метал. Не знаю, что произошло между вами вчера, но… Артур, оставайся, прошу тебя. — Эбигейл, так будет лучше для всех. Мне нужно ехать. Прости, — прошептал он, прижимая ее дрожащее тело к себе, и Джону самому захотелось врезать себе из-за ее слов и неведения Артура.       Возможно, ему стоило бы сказать о настоящей причине. Он вправе знать эту «ненависть» по отношению к себе, но как же это было ужасающе даже в мыслях Джона. Хотелось запихнуть свой эгоизм себе же в глотку, да поглубже, чтобы подавиться им, и наконец-то сказать Артуру — человеку, который был для Джона всем уже двадцать лет, что причина просто в том, что он нравится Джону, что он слишком ему дорог, что это пугает самого мужчину, потому что за размытыми границами привязанности он начал замечать и чувствовать намного больше. Неправильно цеплять его мелкую мимику, чувствуя, как замирает сердце, неправильно превращаться в труху, когда рядом раздается его смех и нельзя думать о чем-то подобном, когда это твой брат, а у тебя есть жена и сын.       Морган все еще убийца, все еще тот бандит, каким его знал Джон, но даже несмотря на его прошлое, которое с ним все еще — он не хотел его терять. И как это объяснить человеку, который ненавидит говорить о том, что он делает, о том, что ему это не нравится и он думает, что единственное, чего он заслуживает в своей жизни — это боль и страдания за все содеянное?       Это глупо. Страшно и глупо. Джон трус, который и рта открыть не может, чтобы просто сказать «пока». Что говорить о том, чтобы раскрыть душу перед Артуром, который ждал этого сам, готовый утешить старого друга в любой момент и помочь ему выбраться из всего дерьма.       И это Марстон не любил особенно. Это заставляло его чувствовать себя жалко. — Жалкий мешок дерьма, — плюнула ему в лицо Эбигейл и ушла обратно в комнату, громко хлопая дверью, будя остальных жителей дома.       «Зато правда», — с грустной ухмылкой подумал Джон, проводив ее взглядом, и после поднял его на Артура, который закреплял кобуру на бедрах. — Думаю, мне пора, — сказал он и пошел на выход.       Где-то он уже это видел. Что-то похожее, и чувство дежавю перевернуло все внутри. Он не сможет не сказать ему что-то на прощание еще раз. Он просто не простит себя, если опять молча будет наблюдать за тем, как он уезжает.       Животный страх схватил его за горло, и все слова, которые он хотел крикнуть Артуру, застряли немым комом, который не получалось даже проглотить. Так жалко он себя не чувствовал никогда. Это было даже нелепо для самого Джона.       Медленно выйдя на улицу вслед за Морганом, он проследил за ним. Артур как раз затягивал подпруги покрепче, повесив шляпу на рог седла, морщась от боли. — Тут проблема есть, Джон, — сказал Артур, не поворачиваясь к мужчине. — Те ублюдки, их больше. Они знают о тебе, обо мне, о банде. Не знаю, чего они хотят, но… — он выдохнул, опираясь о бок лошади и тяжело вздохнул, — будь осторожен. Ради Эбигейл, Джека, ради этого места. Пожалуйста. — Это они тебя так отделали вчера? — спросил он безэмоционально, скользя взглядом по помятой одежде мужчины. — Да, — с заминкой ответил Морган и сунул одну ногу в стремя, чтобы оттолкнуться другой и запрыгнуть в седло. Кобыла дернула головой, когда он подобрал повод и повернул ее в сторону дороги. — Пока, Джон, — сказал Артур, шагом отправляя лошадь к выходу с фермы.       Слова так и не хотели выходить изо рта Джона, потому что он мог все исправить, он мог сказать что-то, что остановит Моргана, но он молчал, в который раз наблюдая за тем, как он уезжает от него. Только в данный момент вина была именно Марстона. Никакая жизнь их не разделяла, он все испортил сам.       И только ему придется жить с этим, ему придется винить себя в случившемся, а Джону и так надоело винить во всем себя. Все чертовы семь лет он винил себя в том, что он ничего не может дать Эбигейл и Джеку. Еще и эта ошибка, которая будет стоить месяцев спокойной жизни.       Он сжал кулаки, чувствуя, как ноют от силы сжатия пальцы, и короткие ногти впиваются в кожу ладоней, оставляя лунки. Он разрывался между двумя путями.       Стукнув сжатым кулаком себе по лбу, он сорвался в бег, перепрыгивая через перила крыльца и оббегая дом, чтобы догнать Артура и остановить его. Сердце билось так, словно он уже пробежал несколько миль, пытаясь нагнать галопирующего коня. — Стой, Морган! — крикнул он ему, и тот быстро остановился, повернув лошадь к Джону, который быстро замедлил ход. Он так быстро среагировал на окрик, словно сам ждал чего-то подобного от Марстона.       И после этого Джон не знал, что говорить дальше. Замер, как олень на середине дороги, и замолчал, понимая, что это «что-то» внутри него совершило ошибку, несмотря на весь протест мужчины. Но, в таком случае, может, оно лучше знало, что лучше для своего хозяина? — У тебя лошадь вся в крови, — выдавил он внезапно пересохшим горлом и махнул в сторону засохшей крови на лопатке животного. — Жалко.       Он тяжело сглотнул и махнул ему в сторону сарая, чувствуя, как от выброса адреналина подкашиваются колени, и его трясет. Не хватало еще упасть по дороге на землю, выглядя абсолютным придурком в глазах Артура.       Сам Морган времени не терял и охотно шел за Джоном, спешившись со своей лошади. Будто бы он, действительно, с замиранием дыхания ждал того, что его окликнут. Ради того, чтобы остался, чтобы помог или даже ради того, чтобы выслушать что-то неприятное. Джон чувствовал это, пока шел впереди, и это заставляло ощущать себя еще большим ублюдком. Морган же говорил еще вчера, что скучал, что он не хочет, чтобы Джон уходил.       Открыв дверь сарая, Марстон пропустил коня с Артуром внутрь и сразу закрыл ее. Встал поодаль, прислоняясь к стойлу и опустил взгляд в пол. Его брал мандраж, а он ничего не мог с этим сделать, слушая, как звенит сбруя, пока Артур расседлывал свою кобылу. — Спасибо, — сказал Артур так внезапно, словно его и не было рядом. Джон даже вздрогнул от его голоса, поднимая взгляд с пола. — За лошадь. Я уеду, как только она… ну… — Ага, — ответил Джон и прочистил горло, скрещивая руки на груди, чтобы скрыть дрожь в конечностях. — Я понял. — Ты это… — Морган сам замялся, отходя от лошади, — я не помешаю, Джон.       И Марстон яростно замахал головой, слыша неуверенность и страх в голосе у Артура. Это было неправильно. Он чувствовал себя виноватым, но виноват был только Джон. Хотелось рвать на себе волосы.       Весь мир резко остановился, когда Джон подходил к Артуру. Морган вопросительно смотрел в ответ, но молчал, требуя объяснений хоть каких-нибудь. — Я… Все это… — пытался сказать хоть что-то Джон, но не выходило ничего. Голос дрожал, руки тоже, колени готовы были подвести его в любой момент. Дуло напротив лба не так страшно́, как разговор с дорогим человеком, когда дело касается чувств и взаимоотношений. Все просто — пуля легче. Разговор и последствия — это боль, иногда на года. — Все это глупо, — выдавил он наконец-то и закрыл глаза. Мир все так же стоял на месте вокруг него, как и время. — Что случилось, Джон? — мягко спросил Артур, будучи обеспокоенным состоянием мужчины перед собой, и Марстону было невыносимо слышать этот тон. — Ты можешь рассказать мне все.       Джон потерянно усмехнулся, так и не открыв глаза.       Резко захотелось спать.       Громко выдохнув через нос, Джон уткнулся лбом в плечо мужчины и открыл глаза, понимая, что пути обратно нет, и бездна перед ним уже раскрыла объятия для бесконечного падения. От Артура пахло дорогой: пылью, лошадью, потом. От него пахло сухой травой и корой. Дымом от костра, едва уловимо, видимо, от вчерашнего вечера. И еще чем-то, чему Джон не смог бы найти описания. То, чем мог пахнуть только Артур: теплом, успокаивающе. От него пахло домом.       Он так давно мечтал сделать это, что момент казался ненастоящим. — Эм, — раздалось почти над ухом, и тяжелая ладонь легла на плечо Джона, наверное, намереваясь оттолкнуть мужчину. Но толчка не последовало. Мужчина лишь пару раз похлопал друга. — Не хочу, чтобы ты уезжал, — пробурчал устало Джон ему в плечо и закрыл глаза, слушая нарастающий гул в ушах от напряжения. — Не уеду, — облегченно сказал он. — Джон, черт возьми, что происходит… Что с тобой происходит?       Слова, которые так сильно хотелось сказать — обжигали изнутри горло и язык, но Джон молчал, до боли прикусив нижнюю губу, зарываясь носом все сильнее в рубашку Артура на плече и комкая ткань на спине мужчины в кулаке. Он чувствовал приближающуюся ошибку, поэтому, чтобы не поступить, как идиот и не жалеть об этом, он молчал, вдыхая запах Моргана и чувствуя то, как начинает все сильнее биться сердце мужчины — он тоже боялся, но Марстон ничем не мог ему помочь. — Джон… Джон, посмотри на меня, — Артур отлепил от себя мужчину, положив ему на плечи ладони, и попытался поймать взгляд. — Если это что-то серьезное, я должен знать. Иначе я не уеду. — Именно ты это и должен знать, — выдохнул побежденно Джон и отошел от Моргана, садясь на бочку неподалеку. Он и чувствовал себя побежденно. Бежать от усталости мыслей не хотелось. — Ты уедешь в любом случае. Другого выхода нет.       Артур неопределенно ухмыльнулся, выглядя более растерянным, чем удивленным. Ему явно не нравилось то, что он видит и слышит. Но Джон не мог ничем помочь. Оставалось только выдавить из себя последние слова, сдавшись на милость судьбе. Ведь он, действительно, уедет несмотря ни на что. Особенно после этих слов.       Но как же не хотелось отпускать его, несмотря на все запреты и страхи. — Ты нравишься мне, Морган, — почти прошептал Джон, позволяя и сердцу, и мыслям внутри себя, сорваться в карьер. — В этом и проблема всего, что ты сейчас видишь и слышишь. — Ты мне тоже нравишься, придурок. Иначе я бы не пытался узнать, что с тобой, блять, не так! — Ты не понял, — покачал головой младший мужчина. — Так объясни! — чуть ли не взревел Артур, совершенно сбитый с толку.       Марстон поднял голову к мужчине и растерянно пробежался взглядом по его лицу. Его еще не зажали в угол, и есть шанс на то, чтобы убежать. И он хочет воспользоваться этой возможностью. Все слова вновь застряли на полпути. — Тебе язык отрезали? — прорычал Морган. — Нет. — Ты никогда не был трусом, Марстон. — Видимо, настало время им стать.       Нетерпеливое рычание со стороны Артура никак не помогало Джону взять себя в руки. — Ты точно хочешь знать, что это за проблема, которая живет во мне, Артур? Она касается тебя. Уверен? — Ну… д-да.       Морган сам не был уверен, что слышал Джон по его голосу. Конечно. Все, что могло касаться Артура и неприятностей у дорогих ему людей — сразу отбрасывало любые выяснения. Тому легче исчезнуть из их жизни, чем продолжать доставлять дискомфорт. И это Джон ненавидел. Со всеми недостатками мужчины он все еще дорожил им. Это проблема Джона в первую очередь, чтобы об этом заботился Артур. Просто хотелось, чтобы он был рядом здесь и сейчас: хмурым, веселым, злым, грустным. Любым. А разговор сломает все желания Марстона. Впрочем, сломал он все еще семь лет назад.       Подняв взгляд к крыше сарая, Джон тяжело вдохнул и громко выпустил весь воздух через сомкнутые зубы, пытаясь подобрать слова. Но все слова в голове в панике бегали, как крысы по тонущему кораблю, чтобы составить из них хоть одно стоящее предложение. Как это объяснить Артуру, чтобы он понял? — Ты мне нравишься, — повторил он, не зная, как развить эту мысль глубже. — Чуть больше, чем должен.       Морган внимательно слушал, не сводя со старого друга внимательного взгляда. — Вся эта… привязанность, страх потерять тебя еще тогда, в хижине. — Я никуда не собираюсь уходить, пока вы сами меня об этом не попросите, — вставил он, наверное, пытаясь успокоить Марстона, но тот только растерянно засмеялся, обессиленно отмахиваясь от слов мужчины. — Ты уйдешь по своему желанию, Арти. Ты мне слишком дорог, чтобы объяснять это другими словами. Это… сильнее, — он пожал плечами и отвернулся от Моргана, рассматривая деревянные стены сарая перед собой. Кобыла оглушительно заржала, услышав вдали ржание другой лошади. — И что в этом плохого? — О, — засмеялся он, — ничего, если не считать того, что ты думаешь: а каково это — поцеловать этого человека, чтобы понять, что еще может скрываться за этими эмоциями после вкуса его губ?       В ответ тишина, и Джон не хотел поворачиваться, чтобы увидеть то, что было на лице мужчины. Бешеное биение сердца оглушало его самого. От только что произнесенной фразы в ужас бросило даже его, чего уж думать об Артуре, которому она предназначалась?       Хотелось услышать хоть что-нибудь от него. Услышать, не видеть его лицо. Крик, вздох, ворчание или смех, но никак не гудящее молчание, которое резало изнутри на части от ожидания и паники. Это было страшнее, потому что нельзя было сказать — в каком состоянии был Морган. Поворачиваться все еще было жутко, но Джон понимал, что рано или поздно, но это придется сделать.       Конечно, лучше поздно, чем никогда, но не в данный момент, потому что молчание затянулось, и терпение Джона было на исходе. Молчание и бездействие давили на него и, обернувшись, он замер, встретившись взглядом с Морганом. Сердце ухнуло куда-то вниз, когда вместе с молчанием он не увидел на его лице ничего. Абсолютно. И стало еще тяжелее, потому что у Артура всегда найдутся эмоции на любую проблему в жизни.       Думать можно было много о чем, но не в состоянии Джона. Открыв рот, чтобы сказать то, что вертелось на языке, он быстро закрыл его, когда мысль резко улетела из-за страха быть жестоко отвергнутым. Он сказал все, что не должен был говорить, и пришло время уходить, так и оставляя Моргана в безмолвном молчании.       Выходя из сарая, Джон вновь чувствовал болезненный ком в горле и режущие глаза слезы, потому что жирная точка на их общении только что была поставлена.