The Dawn Will Come

      Отцепив седельные сумки от седла Артура, Джон пошел обратно, надеясь, что они без него никуда пока не собрались. И, поднимаясь по склону вверх, он прекрасно слышал даже за плотной стеной ливня, как ругаются эти двое. И Джон был действительно удивлен тем, что они спорят. Артур вроде бы только Джона сейчас должен ненавидеть и спорить только с ним. Сэди же просто молча пошла за ним, не говоря ни слова.       Стоило ему подняться к своей лошади, как Артур и Адлер замолчали. Мужчина запрыгнул на лошадь женщины, Сэди залезла следом, и вдвоем они поехали в сторону фермы.       Тяжело вздохнув и зачесав ладонью мокрые волосы назад, Джон закинул седельные сумки Артура на круп своей лошади и поехал следом. И по пути к ферме он почти что в панике думал о том, что теперь будет и как разговаривать с Морганом. Артур не должен быть зол от того, что Джон подоспел вовремя и спас его. Он не должен быть зол за то, что Марстон волновался и не мог оставить там мужчину одного. С таким раскладом дел Джону было даже обидно, что все выходит так, как есть. Он не желал ярких речей благодарностей и объятий, но хотя бы не удара за то, что спас. Он понимал, что это всего лишь Артур, который поступает так всегда. Злится, когда что-то идет не по его плану, размахивает кулаками. Но не после того, что произошло. Не после этих дней вдали от людей, когда Артур стал для Марстона самым дорогим.       Естественно, он бы поехал спасать его. Морган должен быть дураком, если думал иначе. И плевать на то, что Джон хотел слушаться Артура, и что он послушался его, вернувшись домой, а не поехал с ними.       Сэди, оставив Артура возле сарая, поехала обратно, кинув по пути Джону, что она в город. Разузнать, как там обстоят дела и сколько законники хотят за голову Артура. Джон ничего не сказал, даже не взглянул на женщину, он смотрел на то, как скрылся Артур за дверями сарая. И отчего-то именно в этот момент его сердце, и так преисполненное тоской, решило неприятно сжаться еще сильнее. И отчего — он не знал, но твердо решил, что пойдет за мужчиной. Пусть и было страшно. Ведь он не знал, что говорить.       Оставив Рейчел в загоне с остальными лошадьми, которые сбились вместе от непогоды и холода, Джон зашел внутрь и увидел спину Артура, что стоял ей к Джону и зажигал несколько ламп в сарае, чтобы было не так темно. И, услышав, как отворилась дверь, слега обернулся. — Иди домой, — прохрипел он и отошел в угол, где лежало сено. Со стоном приземлившись на него, Артур обхватил свою голову.       А Джон так и стоял, не смея ни говорить что-то, ни действовать. Смотрел на Моргана, закусив изнутри щеку и молчал. Сердце волнительно барабанило по его ребрам, и он даже не пытался его как-то успокоить.       Подняв голову к Джону, что стоял потерянным, как призрак, Артур лег на сено в углу и повернулся к нему спиной, показывая этим, что любой разговор окончен. А Марстон не собирался ничего заканчивать, пусть он ничего и не начинал. Сделав пару неуверенных шагов к Моргану, Джон замер. Он совершенно не знал, что ему можно сделать и сказать. Как извиниться перед мужчиной, не спровоцировав очередной удар или вспышку гнева?       Он даже боялся, будучи сгрызаемым изнутри виной того, что на него обиделись. Каким бы ни было это все абсурдным, Джон готов был извиняться. За все, что сделал и не сделал, лишь бы Артур перестал себя так вести и поговорил с ним, обнял. Марстон больше всего на свете хочет просто обнять его после всего произошедшего.       Стряхнув с головы капли дождя, мужчина сделал еще несколько неуверенных шагов к мужчине и сел рядом, судорожно перебирая в голове все слова, которые хотелось сказать. Но в итоге, когда он опустился на сено рядом, говорить не хотелось вообще. Только яркое желание коснуться.       Аккуратно пристроившись рядом, Джон лег и повернул голову к Артуру, что тяжело, но тихо вздохнул, подкладывая руки под голову от колючего сена.       На корне языка сидели какие-то слова извинений, сожалений, но каждый раз, когда Джон открывал рот, он моментально прикусывал губу, проглатывая неозвученное. И каждый раз глотая эти слова вместе с глотком воздуха, он со страхом следил за Морганом, что заметно напрягся, когда мужчина пристроился рядом.       Закрыв глаза, досчитав до десяти, сосредотачиваясь на своем глубоком сердцебиении, на сене под головой, на мокрой одежде, что неприятно липла к телу, Джон открыл глаза и повернулся к Артуру всем телом, а потом, когда в голове мелькнула быстрая мысль, что говорить нечего и слушать его не будут, он придвинулся еще ближе и уткнулся лбом в мокрую широкую спину мужчины. — Прости, — шепнул Джон несколько секунд спустя и закрыл глаза, словно боялся видеть взгляд Артура, который и так был повернут к нему спиной.       Ответом была тишина и шум дождя за стенами сарая. А за что извиняться? За то, что послушал свое сердце и поехал спасать? Слушая свое сердце, Джон спасает его второй раз и именно во второй раз практически из лап смерти. Если в первом случае прямо из ее рук… Извиняться за это? На что обижен Морган? На что злится?       Открыв глаза, Джон скользнул потерянным взглядом по его затылку и осторожно положил ладонь на его талию, чувствуя под пальцами, как горит кожа мужчины даже сквозь мокрую и холодную ткань рубашки.       «Заболеет же», — подумал Марстон, слегка нахмурив брови и сильнее сжал пальцы вокруг ткани.       Даже если извиняться не за что, он будет это делать. Рядом с Морганом его гордость давно отступала назад, чтобы иметь от этих действий какое-то стеснение. — Артур, — позвал он его мягко, почти прохныкал, и мужчина заметно напрягся под его ладонью. Но не произнес ни звука и не сделал ни одного лишнего движения. Джон был почти что в отчаянии и от этого прижался лишь теснее, все ярче и ярче ощущая нехватку тепла мужчины рядом. Будто бы он все еще где-то там, далеко, в опасности, и Марстон его может больше не увидеть.       Отчего именно сейчас, от этой ситуации — он не знал и думать не хотел, пусть и подсознанием все равно ища ответ на этот вопрос. Словно сам мозг хотел отвлечься от того, что его так тяготит, отвлечь человека от страха и волнения, переключить мужчину на что-то более отстраненное, чтобы он загрузил себя этим, а не пережитым. Но Джон отчаянно возвращался мыслями в тот момент, когда на оцепеневших ногах стоял возле двух мужчин и не мог ничего сделать, а в голове пульсировала только одна абсурдная мысль, что это конец. Хотелось ударить себя от этой мысли. Но вместо этого он аккуратно скользнул холодными пальцами выше по талии и мужчины и переложил ладонь на его грудь, сразу чувствуя, как беспокойно и глубоко бьется его сердце.       Артур в очередной раз глубоко вздохнул и медленно выдохнул. А Марстон все лежал с закрытыми глазами, ждал неясно чего, то ли от себя, то ли от мужчины. Каких-то, может, слов от себя или каких-то действий от Артура, что дали бы хоть какой-то ответ мужчине позади него. Это ожидание в тишине под шум дождя убивало. — Прости, — повторил он в очередной раз, больше не зная, что сказать. Он чувствует вину и просто надеется, что Артур знает об этом. По голосу, интонации, по тому, что Джон вообще говорит это — неважно. — За что? — устало пробубнил Артур, и Джон мгновенно замер, испуганно раскрывая глаза. И сердце от заданного вопроса лишь сильнее забилось в его груди. И, казалось, оно билось настолько сильно, что Артур спиной мог почувствовать его удары.       «За что», — спросил сам себя мужчина и сухо сглотнул.       Открыв было рот, чтобы ответить, Марстон в очередной раз задумался над ответом. За что… ответ был не один, а выбрать из нескольких он не мог. За что конкретно он должен извиниться сейчас? Уж явно не за свою глупую голову и то, что не умеет слушаться мужчину. Он ощущал шестым чувством, что причина не в этом. И отвечать резко как-то перехотелось. Он даже будто бы чуть отодвинулся от мужчины. — За что, Джон? — повторил свой вопрос Артур и слегка сместился на сене, шипя от неясной для мужчины позади него боли. Голос Моргана был абсолютно пустым на эмоции, и Джон даже не знал, как надо себя вести, если он будет молчать.       И когда ответа не последовало в очередной раз, Морган хмыкнул с какой-то неясной Джону долей веселья. — Люди чаще всего извиняются просто потому, что хотят вернуть былое отношение к себе, а вины своей даже не видят. — Я не… — начал было Джон, но Артур, который решил перевернуться на спину, прервал его, и мужчина быстро прикусил язык, закрывая рот. — Да за все прости, — выдохнул наконец-то Джон что-то более дельное. И Артур лишь шире улыбнулся. Только в его улыбке мужчина не видел какого-то намека на радость. В какой-то миг стало даже страшно за будущее, которое его может ждать. — За все, — повторил полушепотом Артур и вздохнул. — Я не буду извиняться за то, что спас тебя, — резко сказал Джон. — Я… я подоспел как раз вовремя. И я не хочу… я не хочу думать о том, что могло бы быть и что было бы, если бы я не приехал, — протараторил он на одном дыхании следом, не сводя с Артура внимательного, испуганного взгляда. — Ты хоть понимаешь, насколько тебе повезло, что он не выстрелил в тебя? — отстраненно спросил Артур и чуть повернул голову к собеседнику, что нахмурился пуще прежнего. — Что он не прирезал меня, стоило тебе появиться? — Я… — Он бы не убил меня. Я нужен был живым, Джон. Ты всегда сначала думаешь сердцем, а только потом мозгами. Подставляешь себя, семью…       Младший мужчина тяжело вздохнул и прикрыл глаза, устремляя взгляд в потолок. Сейчас эти нравоучения не хотелось слышать, но он должен был их выслушать, он это прекрасно понимал. Насколько бы неприятно ни было. — Ты переживал за меня? — спросил внезапно Артур и окончательно повернул голову к Джону. И тот удивленно посмотрел на него в ответ. Молча кивнул, и мужчина слабо улыбнулся. — Ты не представляешь, как я переживаю за тебя.       Джон быстро отвел взгляд в сторону и устремил его в темный угол сарая, слыша, как громче начинает стучать в ушах кровь от вновь прильнувшего волнения. Слышать это так прямо и в такой момент было не очень приятно. И неприятно не в том плане, что Джону было противно, неприятно в том смысле, как внутри него все перевернулось. — Каждый чертов раз, когда что-то идет не так. Зная, как ты любишь неприятности, и как они любят тебя… Что я еще могу делать, кроме как не отправить тебя подальше и заняться этим самому? Это не есть любовь? — Нет, — ответил Джон и вновь перевел взгляд на мужчину. — Не тогда, когда ты не разрешаешь мне прикрывать тебя. — За что ты прощения просишь, Джон? — резко перевел тему Артур, и Марстон вновь прикусил губу.       Он в очередной раз задумался над ответом, перемалывая в голове все произошедшие события за последний день. А с чего все в общем-то началось? С того, что он в полупьяном состоянии ворвался к Артуру с какой-то глупой просьбой, из-за которой его щеки до сих пор горят в смущении этого абсурда? С того, что он не придал никакого значения стукам в стену? А ведь именно другие постояльцы пожаловались на шум в соседнем номере. Там нет бетонных стен, лишь тонкая древесина; о чем думал Джон, когда ржал во весь голос или стонал, не стесняясь ничего и думая только о мужчине рядом собой, и о том, насколько ему хорошо? — За неосторожность, — прошептал наконец-то Джон и смиренно закрыл глаза.       Вокруг него воцарилась тишина, и он крупно вздрогнул, когда что-то теплое коснулось его щеки. Распахнул глаза и уставился на Артура, что протянул к нему ладонь, чтобы приласкать щеку. — Будь осторожнее, я не вечный, Марстон. Страшно умирать, зная, что ты можешь натворить в мое отсутствие. — Не вздумай сдохнуть, Морган, — не очень доброжелательно рявкнул Джон и смело прижался к Артуру, утыкаясь носом ему под подбородок. Содрогаясь от холода их мокрой одежды и контраста того, как топит тело Артура, словно мужчина прижался к камину. — Пока не думаю, — усмехнулся Артур, просовывая руку под Марстона, чтобы приобнять его. — Но думай теперь перед тем, как что-то делать, Джон. Я слишком люблю тебя и слишком дорожу тобой, чтобы в какие-то моменты мыслить трезво.       Мужчина молча кивнул и закрыл глаза, сосредотачиваясь на медитативном биении сердца Моргана, которое так приятно и быстро убаюкивало его.       С утра их подняла Сэди, сразу кинув, что надо быть внимательнее и было бы не очень хорошо, если бы вместо нее зашел кто-нибудь другой. Джон сонно отлепился от Артура, а Морган в свою очередь лишь перевернулся на другой бок и крепко зажмурил глаза. И лишь под вечер Джон и Сэди поняли, что тому лучше лежать, так как головой он приложился сильнее, чем думал сам Артур. Эбигейл же не особо встревала в их дела — ей хватало взглядов Джона, которые тот кидал на нее время от времени, словно метал копья, чтобы она держалась от них подальше. И Робертс ничего не могла делать, кроме как обходить супруга стороной, нервно кусая губы и каждый раз вздыхая, успокаивая свое уже истощенное тревогой сердце.       Сдавшись под напором Адлер, которая решила задержаться в гостях у Марстонов еще немного, и под напором самого хозяина фермы, Артур решил отдохнуть несколько дней, чтобы прийти в себя и дать отдохнуть ушибленной голове, которая с каждым днем, казалось, болела только сильнее. А сон, который раздражал больше обычного, отбирал любые силы в любое время суток и в любое время.       Сэди вместе с Джоном соорудили рядом с домом небольшой лагерь, где и Артур, и сама женщина могли бы спокойно жить, как в старые добрые времена семь лет назад. Повозка, навесы, спальные места и немного уюта в шкурах, лампах и тумбе, где всегда стояла кружка с настойкой от головной боли для мужчины.       Джону же приходилось ночевать в доме. Каждый раз ложился рядом с Эбигейл и поворачивался к ней спиной. Или спал в гостиной, ютясь на маленьком диванчике, от которого на утро сильно болела спина. Он пытался найти в себе силы поговорить с супругой, пытался вызвать в себе сочувствие по отношению к ней, но все без толку. И чем чаще и сильнее он пытался, тем хуже он начинал к ней относиться. Все мысли всегда были с Артуром, что спал большую часть дня и выглядел так, словно собирался умереть в этом сне.       Сэди старалась проводить большую часть времени с женщиной, что не могла найти себе места от поведения мужа. И каждый раз Адлер еле сдерживала себя, чтобы не рассказать ей, что в общем-то происходит, и каждый раз в последний момент останавливалась, тяжело вздыхая и отводя взгляд. Ей самой было невыносимо видеть эту ложь и застывшие, кажется, навсегда слезы в глазах Эбигейл. То, что творили мужчины — было неправильным, но это было не ее дело, как поступать, пусть она и высказалась один раз Джону. В грубой, резкой форме, что у него есть жена и сын, что Эбигейл себе места не находит и все еще любит его, отчего и плачет. И что на ее месте она бы давно отрезала ему не только яйца, но и член за такое поведение.       На что Марстон лишь раздраженно закатил глаза и ответил, что ее тут никто не держит и никто не заставляет на это смотреть. Адлер еле сдержалась, чтобы не уехать. Ей, как женщине, было вдвойне неприятно наблюдать за болью Робертс. И как сильно бы не хотелось бросать ее наедине с происходящим, Сэди звали свои дела и бизнес.       И в один день, вскочив на лошадь, она уехала, не забыв кинуть на Артура, что уже чувствовал себе более менее лучше, настороженный, предупреждающий взгляд.       За Артура была назначена немаленькая награда в городе и окрестностях, ведь он не только убил владельца отеля, был обвинен в неестественных отношениях, но и пристрелил шерифа. Пару раз заезжали гости в Бичерс Хоуп, разнюхивая, что известно владельцам. Джон каждый раз прятал Артура на чердаке у старика, а Эбигейл засылал проверить кур, говоря приезжим, что у них тут как бы нормальная семья. Робертс смутно верила в то, что законники заезжают узнать о том, что им известно о группе бандитов, но молчала, не собираясь спорить с мужем лишний раз. Отношения и так висели на тонюсеньком волоске, который вот-вот порвется. Ей было страшно от того, что в какой-то момент из-за своего любопытства она может остаться в одиночестве.       Спала она теперь окончательно одна, а с мужем общалась лишь «да» или «нет» и то, когда ему это было надо. Доносившееся из спальни рыдание игнорировали все, кроме старика, который искренне волновался за женщину. Джеку было страшно узнавать, что произошло, Джону все равно, а Артур, будучи спящим под звездным небом — просто не слышал происходящего в доме. Зато прекрасно видел состояние женщины. И каждый раз, когда он хотел поговорить с ней, та сама избегала разговора, словно мужчина сделал что-то не так.       Проводя во сне большую часть дня и ночи, Артур смутно понимал, что происходит вокруг него. Чаще всего из всех жильцов он видел Джона, что находился рядом с ним словно каждый час. Подбадривал, пытался лечить травами и пластинами, которые покупал в городе у врача. Вечно что-то рассказывал, смеялся, улыбался. Когда у мужчины не болела голова, он был рад общению и улыбкам Марстона. Но когда начинался очередной приступ, он лишь огрызался и, отворачиваясь от мужчины, опять засыпал. Он прекрасно понимал, что Джон сам понимает, что происходит, поэтому не извинялся за свое поведение. Лишь чувствовал напоследок, перед тем, как заснуть, теплую, широкую ладонь у себя в волосах. И каждый раз это было последней каплей между сном и явью.       И все чаще в дреме, он думал о том, как было бы здорово просто быть вдвоем. Лежа в одиночестве, он все больше хотел прижать к себе мужчину и лежать так с ним.       Когда Джона не было рядом, он уходил по делам, уезжал в город, а Артур не спал, то он думал о том, что приключилось с ним, и какую теперь власть имеет над ним Марстон. Казалось, он держит всю его душу в своих руках, вертит ей, как только хочет, потому что Артур готов был прыгнуть в огонь Ада за него, если бы только это потребовалось. То, насколько сильно хотелось близости, разговоров, смеха и улыбок. Хотелось Джона. Голоса Джона, касаний Джона, силуэта Джона.       Джон. Джон, Джон, Джон.       В бреде собственного больного сознания он влюблялся сильнее каждый раз, стоило закрыть глаза, проваливаясь в сон только с одним человеком в своей голове.       «Хорошо приложился, старый дурак, » — любил он повторять себе в шутку. Если бы только это не было правдой, которая так неприятно резала по его сознанию. Он терял трезвость ума, как подросток.       Тоска была лишь в том, что он потерял другого своего верного вороного друга, что нес его от погибели до последнего. Гуляя по ферме, пока Джон отсутствовал, Артур все чаще проводил время рядом с загоном для лошадей. Рассматривая их, как они гуляли, ели, игрались и выясняли отношения, он думал о том, что теперь ему делать без напарника. Вспоминал всех своих лошадей, что когда-то были у него и которых он с такой неохотой менял. Кто-то часто меняет и лошадей, и женщин, и перчатки. Артур любил часто менять лишь перчатки, которые могли порваться или стереться от частого использования. Но только не людей, только не животных. Даже с шлюхами он старался спать не так часто и не спать с одной и той же два раза. Что уж говорить не о простой проститутке, а о ком-то, кто занимает отдельное место в его сердце.       И в один вечер, разгоняя апатичность Моргана, Джон привел за собой длинноногого высокого коня приятной вороно-пегой масти, чьи черные пятна красиво отливали гнедым при свете солнца. Передав повод руки Артура, что так обычно стоял возле загона, Джон пошел дальше, не сказав ни слова, но отчаянно пряча за полями шляпы улыбку. Держа в руке повод и глядя в один голубой глаз жеребца, Артур пытался сообразить, что это и зачем ему это. И лишь потом с улыбкой прислонился лбом к лошадиной шее, вдыхая сладкий конский запах, по которому так скучал, только с расстояния любуясь животными.       На следующий день он почти вымолил у Марстона поездку в лес на несколько часов, убеждая мужчину в том, что голова уже не болит и ему не о чем беспокоиться. И, увидев животное в действии, наслаждаясь мягкими аллюрами, скоростью и отзывчивостью, он не смог не поинтересоваться, где его достал Джон и за какую цену. Марстон только покачал головой с легкой улыбкой на губах.       И вечером того же дня, когда они вдвоем сели ужинать, Артур, кажется, впервые стал свидетелем ссоры, когда Эбигейл просила у Джона хотя бы минуту его времени. Отложив вилку и уронив взгляд на стол, он тяжело сглотнул, желая оказаться где угодно, но не в том месте и не в то время. Он прекрасно чувствовал свою вину и даже не делал ничего, чтобы это исправить. Блестящие от слез глаза Эбигейл было видеть просто невыносимо, а безразличие Джона еще неприятнее. — Артур то, Артур се! Может, ты еще и трахаешься с этим Артуром? — выплюнула она. — И я не буду извиняться, — обратилась она уже к мужчине. — Ты забрал у меня моего мужа, Морган.       Артур вышел сразу же, больше не собираясь при этом присутствовать. И Джон, который вышел следом, только разозлил его. — Поговори с ней, — приказал он ему сразу же, как только тот встал рядом и достал из кармана рубашки пачку сигарет, чтобы успокоиться за курением.       И после того разговора, когда Джон послушно ушел говорить с женой, все как-то резко изменилось. И не в лучшую сторону.       После каких-то утопических дней в тишине и покое, после подаренного коня, после всех этих комфортных вечеров под звездами, в глупых разговорах… Джон стал закрываться сильнее с каждым днем, будто бы его сильно запугали. И как бы Артур ни пытался узнать, что произошло в тот вечер и что его тяготит, тот просто сбегал в тишине, оставляя после себя одно только волнение, которое быстро пробиралось в грудь Моргана.       Страх, любопытство, боль от недоверия и боль от страха чего-то неизбежного — все это было в комплекте у Артура. Ежедневно. И сторонился Джон не только мужчину, но и Эбигейл, которая выглядела не лучше. И Морган отдал бы многое, чтобы узнать, что произошло в тот вечер, потому что это он отправил Джона обратно. Что бы могло случиться, если бы этого не произошло? Возможно, все продолжилось бы. И Артур все сильнее чувствовал вину за содеянное, потому что с каждым таким прожитым днем он практически физически ощущал нехватку мужчины рядом. Бегать за ним было бессмысленно, выпрашивать что-то — так же глупо. Если Джон не хочет что-то говорить, то его никто не заставит сказать это, Артур давно понял эту черту его характера.       Но как же было неприятно видеть эту разрастающуюся пропасть между ними с каждым днем. Наблюдая в стороне за загнанным состоянием Джона, Артур едва ли сдерживался, чтобы не прижать мужчину и не выпытать у него, что происходит. Черная дыра трепета перед неизвестным попросту пожирала его изнутри, оставляя после себя только леденящий страх.       И изредка. Изредка Артур мог поймать тот самый мягкий взгляд карих глаз, с прежней теплотой и любовью. С такой же редкостью он мог обменяться с ним парой теплых слов или даже фраз. Чтобы потом опять все вернулось на свои такие непривычные места неясности. И каждый такой момент был неприятным среди неизвестности, будто бы с ним кто-то игрался.       И когда его нервы начали постепенно сдавать, то и дело подталкивая старшего мужчину к другу, Джон решился поговорить с ним сам.       Пришел к Артуру, сел на его спальник, покрутил в руках цветок, который тот сорвал, когда выезжал с фермы, пригладил отросшие волосы, заправил пару прядей за ухо и тяжело вздохнул. Артур терпеливо ждал, сидя рядом и смотря на то, как темнеет небо в теплом вечернем закате. Нервозное состояние Джона быстро передавалось ему, но он держал себя в руках, терпел и надеялся, что тот опять что-то надумал себе. Какую-нибудь глупость. Как это обычно и бывает. Джон чего-то испугался, подумал об этом, все переврал в своей голове, развел больше драмы, чем необходимо и теперь просто не знал, что делать с надуманным. — Эбигейл беременна, — сказал он между вдохом и до побеления костяшек сжал кулак на коленях.       Все мысли резко улетели вслед за ветром, который подул мужчинам в спины, оставляя в голове Артура лишь пустоту. Он тяжело сглотнул и ясно ощутил, как замерло и охладело все внутри, будто бы на него вылили ведро ледяной воды.       Хотел бы он сказать или спросить что-то, но ни слов, ни мыслей не было, а язык будто бы приклеился к нёбу. Весь мир как-то неожиданно окрасился в черно-белые цвета, и любая надежда на что-то хорошее быстро погасла. — Как… — выдохнул он, когда молчание слишком затянулось, а Джон рядом с ним опять начал закрываться, все сильнее и сильнее хмурясь, скользя взглядом по дому перед ним. — Не думаю, что мне стоит объяснять тебе как, Морган, — ощерился Джон, начиная плеваться ядом, когда его прижимали в неприятных для него темах. — Я, блять, не об этом «как»! — рявкнул он в ответ и всплеснул руками, вставая с самодельной койки. — Ты прекрасно меня понял! — Во-первых, не ори на меня, — прошипел Джон, поднимая злобный взгляд на Артура, — а во-вторых… во-вторых, уже месяц как… — Месяц как ты знаешь или месяц как… — Не знаю… — мотнул он головой. — То есть… Знаю я около недели, беременна она, может, дольше.       Артур сморгнул потрясение и покачал головой, пытаясь разобраться в услышанном и в своих мыслях, которые теперь роем разъяренных пчел влетели в его голову. И в гаме собственных мыслей было невозможно ничего разобрать. Хотелось вопить. — Ну… ты хотел ребенка, — первое, что пришло ему в голову. И он это не побоялся озвучить. Совершенно безрадостно, холодно, безразлично. — Хотел, — все, что ответил Джон и кивнул в подтверждение своих слов. — Завтра мы едем в город к доку, — выдохнул он после и зарыл лицо в свои ладони. — А ты уверен, что… — Поэтому мы и едем завтра. Она уверена, я… я нет. Я не знаю. — Ты не хочешь или… — Не знаю. Я ничего не знаю…       Оторвав ладони от лица, Джон поднял потерянный взгляд на Артура и потрясенно моргнул. — Артур, я не знаю, что мне делать.       Будто бы сам Морган знал, что с этим делать.       Сев рядом с Джоном, он уставился себе под ноги. Марстон потянул к нему руку, чтобы обхватить ладонь мужчины, может, прося какой-то поддержки в виде объятий. Но Артур не обнял. И понял, что даже не хочет этого. У него просто не было на это сил.       На миг ему показалось, что он все еще спит.