Учитель-мафиози РеПОРН!

      Когда он проводит вибрирующей горошиной по еë соску, Лина хихикает, ëжится и закрывается руками.       — Щекотно, — почти виновато признаëтся она.       — Ты сама хотела, — напоминает Хаято, останавливая руку. — Передумала?       Она действительно задумывается, потом мотает головой.       Всë в силе, значит.       Хаято перехватывает еë ладонь, переплетает их пальцы, поднося к своим губам. Лина замирает. Сквозь тихое жужжание слышно, как глубоко и шумно она вдыхает воздух. Пальцы еë, когда он касается их губами по-одному, немного дрожат, и Хаято чуть ослабляет прикосновение, отодвигается, чтобы легонько толкнуть еë на кровать. Лина свободной рукой хватает его за шею, и они валятся вместе, он громко и тепло фыркает ей в шею и чувствует, что она улыбается.       Ну, это пока.       Потом-то не до того будет.       Хаято наклоняется, чтобы поцеловать еë, легко, едва касаясь, и довольно прикрывает глаза, когда Лина тянется к нему сама.       Это всегда будто в первый раз: когда он спрашивает и замирает, позволяя ей выбрать, и она выбирает его. Снова, и снова, и снова.       Оторвавшись от еë губ, Хаято наклоняется к шее, целует, прикусывая кожу, губами проверяя, насколько быстро бьëтся у Лины сердце. Проверка его радует, потому что трепещет Лина словно колибри. И он от того недалеко ушëл, поэтому и хорошо, что он тут такой не один.       Сосок он в этот раз ласкает языком, легко прикусывает напрягшееся навершие, и только потом обводит по-новой острым концом игрушки, и с удовольствием смотрит, как Лина резко вдыхает и закусывает губу.       Всë в силе.       Он проводит по нежной и влажной коже шершавым пальцем, сжимает и растирает легонько набухшую горошину. Лина чуть выгибается в спине, и еë грудь удобно, идеально вписывается в горсть его ладони, так что невозможно не обхватить.       Хаято наклоняется к другой груди — которой было щекотно, — и целует уже еë.       Лина выдыхает громче, а он укладывает вибрирующую пулю на еë кожу и вплотную обводит твëрдый сосок. Наклоняется, целуя льва на еë груди — еë выступающую сквозь кожу сущность, которая капельками краски просачивается изнутри.       Потом ниже.       Ниже.       Ниже.       Хаято тянется к стоящей на тумбочке смазке, выдавливает немного на пальцы, растирает между ними прежде, чтобы согреть немного. Влажная пуля легонько обводит Лине клитор. Вначале широко, потом круги становятся всë уже, пока он не останавливается в самом центре, на подрагивающей горошине.       Лина подстанывает, когда он вводит внутрь палец, проводя им по горячей податливой плоти. Хаято немного, аккуратно растягивает еë: один палец, потом другой. Он разводит их внутри, цепляет накоротко спиленными ногтями стенки, гладит подушечками пальцев, глядя на то, как высоко поднимается у Лины грудь. Его собственный член от этого зрелища давно встал, но он не торопится ввести его. Наверное, в этом тоже есть какое-то удовольствие: доводить свою женщину до исступления одной лишь ловкостью рук.       Когда Лина перестаëт зажиматься, Хаято двумя пальцами берëт пулю и медленно вводит еë внутрь.       Лина выдыхает так резко, будто ей прострелили лëгкое, и весь воздух выходит из неë сразу и целиком, не оставляя и капли внутри. Смотрит на него расширенными зрачками, облизывая зацелованные яркие губы.       Хаято вводит пальцы поглубже, внимательно следя за еë реакцией. Левой рукой он сжимает собственный член, начинает движение, но не заканчивает его, прикасаясь к возбуждëнному клитору. От прилившей крови он пульсирует, из-за смазки его сложно становится ухватить, но Хаято всë равно пытается, соскальзывая, потирая влажную горошину большим пальцем.       Наконец, паззл соединяется, головоломка сложена: Лина, смотревшая ему в глаза, запрокидывает голову, когда игрушка внутри находит нужную точку.       — Ха-ая-то!       Звучит как песня, и Хаято не может не улыбаться, с какой-то хищной жадностью разглядывая выгнувшуюся под ним доверчиво девушку, еë расплескавшиеся по простыне волосы, закушенные губы, напряжëнные соски.       Кажется, больше возбуждаться некуда, но у него всë равно выходит: Лина извивается, сама насаживаясь на его пальцы, стискивает ткань, щедро собирая еë в побелевшие от напряжения кулаки.       Хаято смотрит на неë, и ему самому кружит голову еë возбуждение, еë стоны, еë взгляды. Он наклоняется и пьëт их с еë губ, тяжело вздыхая, когда Лина обеими руками обхватывает его голову и почти плачет в губы его имя. Хаято прислоняется лбом к еë лбу, закрывает глаза, чувствуя, как она пульсирует, сжимается внутри.       Просит, тихо:       — Помоги мне.       Это немного против правил. Не то, чтобы они о правилах договаривались, но он-то для себя определил, что сейчас главным будет Лина. Но теперь ему хочется, чтобы эти дрожащие пальцы сжимали вовсе не его лицо.       Она понимает, тянется вниз, проводя по напряжëнной, чувствительной головке самыми кончиками, и он выдыхает ей в губы, сам подается в протянутые к нему руки.       Хаято чувствует еë взгляд — наверняка такой же пытливый и жадный как у него, и не может открыть глаза. Не сразу.       Они смотрят друг на друга так, что искры летят, и Лина обхватывает его ногами, притягивая ближе. Не невинная овечка — настоящая львица, и Хаято, думая об этом, криво улыбается в еë губы.       Они оба как хищники зорко следят друг за другом, ловят и урывают кусками близость и удовольствие, стоны, вздохи, трепет. В эту игру можно играть вдвоëм. Нужно, пожалуй, даже.       Лина под ним изгибается снова, хватает ртом воздух и сжимает ладонь так крепко, что Хаято стонет сквозь зубы. От оргазма позвоночник будто переламывается пополам, и он тяжело опирается на кровать предплечьем, жарко дыша Лине в шею. Она пальцем стирает сперму с его головки, свободной рукой путаясь в его влажных, взъерошенных волосах. Улыбается — устало, но довольно, и Хаято приподнимается, молча целует еë в лоб, в нос, в щеку, пока Лина не ловит его губы сама.       Их хищники внутри довольно урчат, потираясь носом и клювом. На сегодня они сыты.