Учитель-мафиози РеПОРН!

      Хаято набирает еë из Японии. У Рëхея большой дом, и он рад приютить друга, и обычно Хаято не против (хоть и делает вид, что очень). Ему хорошо и грустно, когда он смотрит на чужие семьи. На счастливые семьи. На такие, какой у него не было, и до недавнего времени, ему казалось, никогда не будет.       Обычно он не против (хоть и делает вид, что очень), но сегодня ему точно не хочется оставаться с другими людьми.       Лина пишет ему утром всякие глупости. Ей, наверное, смешно, что он на это реагирует как подросток. То есть, притворяться, будто его ничего не задевает, Хаято давно научился — и тут пробует, — но внутри ему странно такое слышать. Лина пишет… Лина пишет… Лина: Не хочешь попросить меня о помощи? Прикреплëнное изображение Хаято: Ты издеваешься. Лина: Я серьëзно! Лина: Ты там уже две недели. Лина: Переживаю, как там самый прекрасный член мафии в мире спит в одиночестве. Лина: Не холодно ли ему. Лина: Не твëрдо ли ему по утрам. Хаято пишет… Хаято пишет… Хаято: Твëрдо. Лина: Я знала! Лина: Ну так что, протянуть руку помощи?       Хаято набирает еë из Японии.       В местных любовных отелях ему не нравится. Да и в одиночестве туда не придëшь. Поэтому номер у него на одну ночь в хорошей приличной гостинице.       Он растирает усталое лицо и, надев на ухо гарнитуру, набирает Лину.       — Привет, — отвечает она, и Хаято слышит через почти десять тысяч километров еë улыбку.       — Привет, — соглашается он. Ему немного неловко, потому что про руку помощи Лина писала ещë во время обеда, перед тем как уснуть, а он как дурак до вечера продумал, что над еë словами, что над присланной фотографией, что…       Он помнит ощущение еë близости так чëтко, будто оно выжглось на его памяти. Еë руки — мягкие, но решительные, то сжимающие его член нежно, едва не кончиками пальцев, то обхватывающие узко, крепко, правильно. Еë губы — влажные, искусанные, зовущие, прячущие за собой горячий язык, которым можно остро уколоть головку, провести по стволу, прямо по напряжëнным пульсирующим венам. Еë тело…       Поцелуй на самом пороге. Короткий, дразнящий — или ему хотелось тогда так думать? — затягивающий в себя словно удачно брошенным лассо, и быстро превратившийся из прощального в страстный, со стонами в раскрасневшиеся губы, тихими вздохами сквозь шорох одежды, которая натирает и жмëт, но снять еë невозможно, у него там такси, чëрт возьми, именами тихим, жарким, просящим шëпотом…       Хаято вспоминает это, и у него всë дыбом встаëт — член в том числе.       Он проводит рукой по нему через мягкие брюки, вздыхает в трубку.       Лина на том конце задерживает дыхание.       — Так… — кашлянув, спрашивает она. — Как насчëт?..       — Да, — соглашается Хаято тут же, не дослушав.       Номер хорошо изолирован, поэтому из всех звуков тут только его прерывистое дыхание, шорох ткани, сквозь которую он себя ласкает, и голос Лины в трубке, которую он слышит идеально.       Хаято закрывает глаза.       Так можно представить, что она близко, прямо здесь, и говорит ему на ухо.       Она ненадолго замолкает, шебуршит чем-то. Вздыхает в трубку.       Хаято кажется, она не знает, что сказать, и он начинает первым.       Все эти «во что ты одета?» звучат для него фальшиво и пошло, глупо как-то и по-наигранному.       Поэтому он говорит что думает:       — Я хочу тебя поцеловать.       Лина втягивает в себя воздух.       — Я тоже, — отвечает она. — Две недели хочу. И поцеловать, и обнять, и член потрогать…       Хаято кашляет в плечо. Приспускает штаны, проводя резинкой по напряжëнной головке, и возвращает все на место, снова гладя через ткань.       — Дался тебе мой член, — с некоторым смущением отвечает он, потому что ему ужасно глупо восторги Лины по этому поводу выслушивать. Лестно, конечно, не без этого, но…       Он не привык к такому честному, искреннему восхищению.       — О, я б ему с удовольствием далась! Хоть прямо сейчас!       — Только ему?..       — Нет, ну… тебе? — поправляется она, и Хаято с удовольствием слышит эти нотки смущëнной неуверенности в еë голосе. — Тебе целиком.       Она так говорит это, что он прикрывает глаза, разом приспуская штаны и обхватывая член ладонью. Правая уже в смазке, и он проводит ей сверху-вниз, обводит большим пальцем головку.       Вздыхает в трубку — рвано, сквозь зубы, и слышит, как Лина сглатывает. Он может представить, почувствовать еë рядом. С интересом, восхищением и напряжением смотрящую на его лицо. Хаято ощущает этот взгляд кожей, и это ощущение заводит его.       — И я, — хрипло соглашается он. — Взял бы… тебя целиком… Как…       Он кашляет в сторону, выравнивая голос.       — Как в прихожей. Перед такси.       Теперь в трубку вздыхает Лина, он слышит приглушенный стон и шорох одежды. Думает — мокрая ли она там? Или ей тоже нужна смазка?       Она потихоньку привыкает к его размеру, но Хаято нравится гладить еë, растягивать каждый раз. Тереться головкой члена о клитор, пока пальцы проверяют, насколько она готова, поглаживают, проминают, гладят изнутри.       Тогда, перед отъездом, на это не было времени, но она прижалась к нему, горячая, зовущая, и Хаято дрогнул. Не устоял.       — Не больно было?       Лина отрицательно мыкает в трубку, мотает наверняка головой.       В прихожей головой мотать не выходило, потому что он прижал еë к стенке собой, приподнял на руках, входя до конца вплотную, ловя довольный вдох губами и прикусывая их своими.       — Было хорошо, — заверяет Лина, тихо подстанывая, и у него от этого дыбом встают волоски на шее.       Хаято запрокидывает голову, жмурится.       Она словно здесь сейчас, словно сидит напротив, и он может видеть еë — ласкающей свою грудь сквозь футболку, забравшейся ладонью под резинку коротких домашних шортов, у которых твëрдый шов спереди, и если сквозь брюки прижаться к этому шву возбуждëнным членом, то он трëт их обоих, пока не вымокнет от смазки.       Они пробовали так однажды, сквозь одежду, и это было, хоть и глупо, но очень приятно.       — Я бы хотел сделать тебе хорошо и сейчас…       — Ты… уже делаешь… Не останавливайся, — она снова улыбается, но уже иначе — кривовато, прикусывая тут же губу. Хаято это слышит — и видит в своей голове.       — Не буду, — обещает он и говорит, как хотел бы еë.       Как снова прижал бы собой — Лина стонет, и он обхватывает крепче свой член, — как укусил бы за шею, за ухо с серëжками, которые здорово перебирать ртом, тяжело вздыхая ей в кожу, потираясь носом о пушистые мягкие волосы. Как провëл бы губами по ключице, ниже, к выбитому клеймом льву, к груди, соски которой напряжены и приподняты…       Хаято несëт. Он сам не верит, что говорит это, но не может остановиться, слова лезут из него словно пена из взбитой бутылки шампанского, и он признаëтся в том, в чëм не получалось никогда и никому, но с Линой выходит удивительно просто.       Она стонет уже откровенно, не сдерживаясь, вздыхает его имя, мокро облизывает влажные искусанные губы — он видит это, чëрт возьми, и говорит, что сам бы эти губы сейчас искусал.       Его рука двигается быстро, слова спотыкаются, вываливаются сквозь нестройные вздохи, кашель, потому что голос сбивается, пропадает, хрипит.       Он хочет еë. Здесь, сейчас, из Токио в Рим, и после, и так, и ещë вот эдак, до самой, мать еë бесконечности, и…       Он кончает первым и не скрывает этого, стонет сквозь зубы еë имя почти просительно, потому что больше всего прямо сейчас ему нужна она, и Лина сдаëтся, ломается в ответ, всхлипывает в трубку. Тяжело дышит стонами прямо в его ухо, и от них по телу Хаято пробегает непроизвольная дрожь.       Он откидывает голову, упираясь в стенку, дышит — сипло, рвано.       — Я завтра же билеты возьму, — угрожает-обещает он, закатывая глаза, облизывая пересохшие губы.       — Главное, меня взять не забудь, — вздыхает в ухо Лина. — У меня не выходит так…       — У меня тоже, — усмехается он.       Потому что как бы хорошо он еë не помнил, как бы тщательно ни изучил — живая и настоящая она всегда была лучше.       Билеты Хаято, и правда, берëт.       Только не завтра, а сразу, повесив трубку.