Учитель-мафиози РеПОРН!

      Диалог, наверное, стоило строить по-другому, запоздало мелькает у Марси в голове.       Рубашку на нём она расстёгивает неторопливо — те две последние пуговицы, что ещё на месте, а следом за ними ремень и брюки. Марселина расплывается в подобии довольной улыбки, льнёт всем телом, как большая кошка, пока он только и может, что кулаки сжимать и чертыхаться.       Она тянет цепи вокруг его напряжённых, сильных рук назад: «Заткнись», «Расслабься», «Откинься», «Просто получай удовольствие».       Занзас складный, в определённых местах даже слишком, как будто матушка-природа на нём не отдыхала, а хорошенько поработала, щедро вылепив его от макушки до пят, а особенно посередине. Его можно отдать в палату мер и весов — эта мысль почему-то веселит — но Марселина не собирается этим ни с кем делиться. Нет-нет, все эти старые тёмные шрамы, все эти напрягающиеся под её руками и губами мышцы — частное владение, а подпись она ставит своей тёмной помадой, утирая остатки с уголков рта сгибом большого пальца.       У Занзаса останутся лиловатые с багрянцем засосы на загорелой коже. А у нее — синяки.       В совсем других местах.       Марси как никто умеет ценить то, что имеет. Она, вообще-то, не особо любит пускать в ход язык: сначала облизывает ладонь, потому что из-за его упрямства до смазки им теперь не добраться, проводит по члену рукой, словно за то время, пока у них был перерыв, она успела его порядком подзабыть. Может и забыла. Может ей просто так нравится.       Это как наслаждаться предметами искусства в Уффици: медленно, с удовольствием, с задумчивой интеллигентной леностью, с той только разницей, что тут у неё под пальцами, под языком — не статуя Микеланджело.       Нечто куда более приятное, живое и трепещущее.       Если прислушаться, можно услышать, как Занзас раздражённо скрипит зубами, а если посмотреть снизу вверх — как ходят у него по лицу желваки от слепой ярости. В этом его слабость: он терпеть не может чужое, хоть и временное превосходство, всё это сопротивление, всё это детское перетягивание каната. Марси его тоже терпеть не может, но приходится, и она очерчивает кончиками пальцев набухшие вены, оглядывает сеточку шрамов, которая тянется по всему телу и от пупка вниз, вниз, вниз.       Тёмная, тяжёлая головка блестит от слюны, и Марси обводит её языком, обхватывает губами. Она знает, что делает и помогает себе рукой, потому что иначе не получается, с хлюпом, с влажным дыханием, с чувством, толком, расстановкой. Тяжело, горячо, долго: невыносимо хорошо.       Ей тоже будет приятно. Потом.       Если бы Марси была уверена, что он не станет распускать руки, не станет ей мешать, вдавливать в себя до слёз и кашля — она бы отпустила, она бы даже разрешила зарыться тяжёлыми ладонями себе в волосы и смотреть на себя не отрываясь вот так, с разведёнными ногами. Она бы с удовольствием послушала, что ему хочется сказать, кроме ругани, она знала, Занзас умел. Умел ведь тот, другой, который уж не давился собственными стонами, от которого она слышала низкое шипящее «Марси» и не хотела расцарапать ему лицо.       Неужели это так трудно?       Марси не трудно и она поднимает голову, слизывает тянущуюся ниточку слюны и поднимается, облокачивается сбоку, слушая его сбивчивое мокрое дыхание. У Занзаса кровь рокочет, ей даже не нужно впиваться в его шею губами, чтобы это знать, достаточно чтобы он повернул к ней лицо, исполосанное шрамами с блестящими от пота тёмными волосами. Марси убирает прилипшие к его лицу пряди свободной рукой, а он дёргается раздражённо, от неё и к ней, но большой кошке нравится играть с большими кошками. Ей ведь тоже хочется.       Весь его вид говорит ей, что Занзас ее убьёт. Дважды убьёт, если она сейчас не продолжит делать то, что делала.       Марси не трудно, правда.       — Не дёргайся, — советует она немного сипло. Может, даже ласково.       Занзас, конечно, все делает наоборот. Дёргается, а она за ним, ускоряясь так, что руку начинает заламывать. Марси не обязательно смотреть на руки, ведь можно изучать его лицо, смотреть как складываются в болезненно-глубокую складку брови, как сжимаются в узкую полоску губы, которые он почти до крови закусывает. У Занзаса дрожат крылья носа, а у неё под пальцами - его член, и она отпускает цепи моментально, рывком, чувствует загребущую ладонь на своём затылке.       Он впивается ей в губы с жаркой взрывной злобой, но Марселина успела — никто ничего не услышит, пока он коротко и быстро толкается ей в руку, пока они тянут друг дружке волосы на разные лады, помогая с разрядкой. У неё липкая дрожащая ладонь, а у Занзаса — живот, и он что-то угрожающе обещает ей, кусая за губу, прямо сейчас, немедленно. Ну да, конечно, она ему даже с этим поможет.       Марси не трудно.       Она — парламентер от Бога.