Учитель-мафиози РеПОРН!

      — Заебало! — Марселина шипит, бросая Занзаса к чертям собачьим от себя, широкой спиной прямо на чёртов диван, который он терпеть не может. Марселина знает, но ей всё равно, она слышит только звон крови в ушах и пониже талии, она чувствует раздражение. Оно как блядский грипп — передается у них по воздуху.       Диван падает, Занзас вместе с ним, а она пускает следом за ним свои цепи: он её довел, достал, доебал — сумел таки, и ей все равно уже, что он там имеет сказать на этот счёт: всё равно в таком состоянии он может только материться и пытаться выпустить пламя из рук, ей в голову.       Ей правда всё равно: они тут не за этим собрались.       Даже не за подписью бумаг, щедро разбросанных по полу, спасибо Неро и Сквало, конечно, но эти переговоры они, мягко говоря просрали, и от этого Марселина злится еще сильнее.       Она усаживается сверху: Занзас рычит, дёргая руками, то ли пытаясь задушить, то ли схватить её за задницу, и Марселина наблюдает молча, как шрамы восьмилетней давности проступают везде — на лице, на руках, на груди.       Она рвёт на нем рубашку так, что пуговицы прыгают по паркету — он что, думал, ему одному можно?       Рассматривает их придирчиво, будто под ней не живой человек с набухшим в штанах членом, а анатомическая диковинка. Марселина бы рада закурить или даже поговорить, но она медлит, смотрит, не мигая, на знакомые рваные узоры. Она уже видела их в будущем, такие дела, даже длинный шрам на животе, уходящий под ремень брюк, и Марселина тянется, хищно, сполна упиваясь чужим раздражением и возбуждением вперемешку, как коктейлем Молотова — сорок на шестьдесят.       Пока ей можно, она их исследует, с интересом, чем придется, рукой, грудью, губами, какая, нахрен, разница?       А ей можно, потому что зачем иначе он её звал?       Занзас может говорить своим подопечным что угодно, орать, швырять в её сторону бутылки дорогого алкоголя. Они-то вдвоём знают, просто так сложилось, что никто из них не умеет идти на уступки.       Лучше бы он просил, Господь свидетель, она к нему ещё относится со снисхождением и почти что вниманием. Так сказать, даёт кредит доверия. Марселина молчит и делает что хочет и как хочет. Хочет — целует, хочет, ласкает его рукой, а хочет, может даже снизойти до языка.       Это все неважно — она его отпустит, рано или поздно, а он только ждёт, чтобы уткнуть её носом в пыльную диванную обивку, ухватив за зад покрепче. Ну и хер с ним — должны же в жизни быть хоть какие-то радости.