Учитель-мафиози РеПОРН!

      Пуговицы рубашки с треском отлетают в сторону после рывка, и Марселина рычит, шипит рассерженной кошкой, готовая съездить ему по лицу. Занзас знает, что она может сказать: это был блядский Гуччи, да как он посмел!       Занзасу глубоко похуй на то, где Марси купила эту рубашку. Занзас приваливает её к столу, упирает в край прямо задницей в плотных, обтягивающих брюках, и кусает за оголённую шею.       Будь Марселина против, знает он — ни за что бы не пришла.       Она может и будет ругаться и кусаться, оставлять на его лице следы от своих ладоней и даже ногтей, но когда Занзас коленом раздвигает её ноги, она все равно трётся об него, сама. Марселина не терпит поражений, и для них каждый раз секс — это бой, битва, которую каждый стремится выиграть. Занзас будет трахать её, грубо, нагнув животом на этот самый стол, за которым полчаса назад подписывал документы. Он знает, что она не любит так, не любит, когда пряжка ремня на его едва спущенных брюках колотит ей по ляжкам, не любит подчиняться и давать, как животное. Это — его победа, его маленький триумф, и ему насрать на то, что загребущие руки его разъярённой партнерши смяли и изорвали всё важные документы, по глупости оставленные на столе.       Занзас знает, что потом победа будет за ней — хоть никогда и не признает это. Что её проклятые цепи обовьют его запястья, подчиняя, унижая его. Марси сдерёт с него одежду и будет водить своими бесконечно длинными пальцами по его шрамам, выступившим от ярости, по вздутым венам. Прикурит, разглядывая его вставший член — они всего лишь пару минут назад целовались, и она позволяла ему запускать язык почти себе в глотку, а пальцы — в трусы, где мокро и жарко. А потом не даёт ему ни двинуться, ни коснуться себя, оставляя кипеть от ярости, унижения и возбуждения, пока не соизволит приласкать его хотя бы рукой. Попроси, безмолвно просит она, и Занзас упрямо сжимает губы, так, что вот-вот лопнет, кажется. Занзас никогда в жизни ничего не просил и не просит, не будет просить — она не сдастся, но засчитает ему поражение его же собственным стоном, когда коснётся губами его члена. Марси седлает его, как необъезженного жеребца, в ей лишь удобном темпе, лаская перед ним свою грудь с напряжёнными, вставшими сосками, не давая ему ни коснуться себя, ни освободиться.       Есть и те редкие случаи, когда они не сражаются, не соревнуются. Когда Занзас целует её, держа пальцами за подбородок, сминая щеки и вминая в себя. Когда ему хочется, чтобы она обнимала его за шею, насаживаясь на его член и подскакивая в такт толчкам. Чтобы смотрела ему в глаза, когда кончает — и тогда нет битвы между ними, но есть что-то особенное, чему Занзас до сих пор не находит названия. В такие моменты ему хочется не изрыгать ругательства, кончая, а стонать что-то глупое, чего он никогда в жизни себе не позволит. Поэтому он прячет это, кусая её за шею, целуя. Хочется, чтобы и она на выдохе цедила не «блядь», закатывая глаза, а смотрела на него, на того, кто заставляет её заходиться от удовольствия. Чтобы признавала — как признавал и он. Хотя бы про себя.       Почему-то Занзасу кажется, что чёртова Марселина всё это прекрасно знает, и чисто принципиально прячет свои стоны укусами в его широкое плечо, чтобы не сболтнуть лишнего.       Поэтому в следующий раз он снова ей отомстит и завалит на стол. Или на диван.       С ногами на его плечах.