Falling in love

Будучи ученым-путешественником, Юнги, конечно, сталкивался с разными ситуациями. Его брали в плен пираты, он оказывался на дрейфующем в океане плоту, как-то даже оказался на плахе, но чудом избежал казни. Но все это было просто цветочками по сравнению с тем, что произошло за последние сутки. Для начала, его выловили в джунглях (он всего лишь исследовал тропическую фауну!) местные племена, связали по рукам и ногам, и он уже тогда начал готовить себя к худшему. К съедению, например. Оказалось, все немного хуже. Его всего лишь сбросили в жерло вулкана. Теряя сознание от удушающего жара, он уже готовил себя к тому, что больше не проснется, но судьба опять же распорядилась иначе: он приходит в себя в какой-то пещере, в которой, несомненно, очень жарко, но ни в какое сравнение с самым сердцем вулкана. Откуда-то по пещере распространяется рассеянный неверный свет, хотя никаких отверстий, кажется, нет… Откуда-то сбоку явно веет жаром, и он может предположить, что так и можно выйти прямо к лаве. В другой стороне пещеры — небольшое озерцо с впадающим в него ручьем: вполне себе неплохое место. И последнее. В углу сидит сжавшийся в калачик мужчина — нет, даже юноша; у него густая копна черных волос, смуглая гладкая кожа и глаза, поблескивающие желто-оранжевым в полутьме, как тлеющие угли. — Ты… — шепчет Юнги. — Ты кто? Тот на него только смотрит этими странными горящими глазами и молчит. Ну, оно само собой: вряд ли понимает. Юнги пятится назад, от него подальше, и по пути осматривает себя. Кажется, цел; на одной лодыжке болтается веревка с опаленными краями, в штанах красуются прожженные дырки, но кожа, кажется, даже не обожжена. И на том спасибо. Существо тем временем медленно-медленно поднимается и приближается к нему, подняв ладони вверх, словно бы показывая, что не собирается ничего ему делать. Юнги не убежден. Он говорит что-то непонятное и протягивает ладонь. Юнги все еще не убежден. Тогда он еще раз склоняет голову набок, словно бы задумавшись, а потом разворачивается и убегает. Прямо в тот пышущий жар, что шел слева. Когда он возвращается снова, то осторожно держит какой-то листок бумаги за самый уголок двумя пальцами, словно боясь его поджечь ненароком; на этом уголке, когда Юнги принимает листок из его рук, красуется чёрное обугленное пятно. Сначала он ничего не понимает: лист сплошь исписан мелким убористым почерком, где-то строки и вовсе наползают друг на друга. Свет начал тускнеть, так что рассмотреть что-то было практически невозможно. — Что это? — спрашивает он, аккуратно расправляя лист. — Ты нашел это? Или тебе это кто-то оставил? Тот смотрит на него с вежливым недоумением на лице, глаза вспыхивают ярко-оранжевым любопытством. Конечно, дубина, он же тебя не понимает. «Приблизительно 12 февраля. Отслеживать течение времени в этом месте слишком сложно: дневной свет неверный. Существо принесло что-то вроде жареного мяса — я не мог противиться голоду, теперь надеюсь, что это меня не отравит. Существо молчит. Не проявляет агрессии — наоборот, кажется, довольно дружелюбно. Предположительно мужского пола. Температура тела аномально высокая». Юнги поднимает глаза с текста и приподнимает брови. — Чье это? Бесполезная затея, можно было и не пробовать… — Джун. — Что? — переспрашивает Юнги, встрепенувшись. — Это написал Джун? Существо часто-часто кивает. А потом указывает пальцем на себя и говорит с широкой улыбкой. — Чимин. — Тебя зовут Чимин? Ещё один кивок, и Юнги даже не может не улыбнуться в ответ. Оно (нет, у него есть имя) указывает на него, и Юнги, вроде бы, даже понимает, чего от него хотят. — Я Юнги. — Н…ги? — Юн-ги, — повторяет он четко и по слогам, и тот опять начинает улыбаться. — Юнги. И он снова протягивает ему руку, как если бы хотел получить рукопожатие. — Знаешь, я не думаю, что это самая лучшая идея… — начинает он, но все же протягивает ладонь и с опаской касается его пальцев своими. Чимин с энтузиазмом тут же хватает его за кисть и хорошенько встряхивает. Кожа у него действительно ненормально горячая: словно бы он долго держался за горячий радиатор. Не сказать, что это очень уж критично. Юнги ожидал чего-нибудь пострашнее от существа, что живёт буквально в жерле вулкана. Следующего дня, чтобы прочитать оставшиеся записи, он все же не дожидается — его слишком грызет любопытство. Чимин сидит рядом с ним все это время, глядя на листок в его руках, как на какое-то сокровище. «День, предполагаю, второй. На удивление быстро приспособился к жаре и даже к столь некомфортным условиям проживания, если можно это так назвать. Исследовал пещеру: если идти против течения ручья, то можно выйти к ходу в скале. Еще не пытался понять, куда он ведет. Существо постоянно ходит вокруг меня и, кажется, пытается наладить контакт. Я назвал его Чимином и научил пожимать руку — кажется, и то и другое ему очень понравилось. Температура его тела продолжает снижаться по сравнению с тем, что было, когда он впервые меня коснулся. Пытаюсь выяснить, с чем это связано». Юнги поднимает глаза на Чимина, что до сих пор сидит по-турецки чуть поодаль и смотрит на него с любопытством и выжидающе. Что очевидно, он разумен и говорит на каком-то своем языке, что Юнги непонятен; назвать его человеком мешают только глаза, светящиеся, как у кошки в темноте и то, насколько он горячий. Интересно, кровь ли у него в жилах, а если да, то как она не вскипает?.. Он ладонью подзывает Чимина чуть ближе к себе, и тот тут же отзывается, садясь прямо напротив него и склоняя голову набок. — Попробуем, — бормочет Юнги себе под нос и легонько тычет его в плечо. Кожа на ощупь как обычная, человеческая, да и температуры такой же… Чимин смотрит на него со смешинками во взгляде, и Юнги мотает головой, опуская взгляд обратно на листок. «Уже не знаю, какой день. Он разозлился на меня за то, что я пытался посмотреть, что следует за этим ходом, и схватил за руку, чтобы остановить: на предплечье остался ожог. Теперь Чимин остыл и, вроде бы, даже испытывает чувство вины — все носится вокруг меня и пытается что-то сделать. Боюсь, если я действительно попытаюсь сбежать, он меня сожжет». Юнги снова смотрит на Чимина. — Когда ты в плохом настроении, то… Становишься жарче? И остываешь, когда в хорошем… Тогда вполне логично, почему тебе постоянно таскают жертв. Чтобы не буянил, да? — Да? — повторяет тот. — Да. Юнги смотрит на листок, края которого снизу опалены и сожжены, скрывая весь остальной текст, и Чимин в извиняющемся жесте пожимает плечами. — Этот Джун… Ушел же, да? — и он подкрепляет свои слова, указывая пальцем в сторону хода, который он заметил совсем недавно. — Джун. Ушел? С лица Чимина тут же пропадает улыбка; он смотрит сначала в дальнюю сторону пещеры, потом на лицо Юнги, и медленно сжимает пальцы в кулаки. Кажется, можно видеть, как воздух вокруг него раскаляется и идет волнами. Он не злится. Скорее, расстраивается все сильнее. И Юнги, кажется, даже мог его понять: каким он, должно быть, одиноким себя чувствовал все это время?.. — Эй… Эй. Спокойно, слышишь? Я не собираюсь уходить отсюда, ну, по крайней мере, сейчас. Я что-нибудь обязательно придумаю, только ты не расстраивайся, хорошо? — Он, конечно же, осознает, что Чимин не понимает ни слова, поэтому старается сделать интонацию максимально успокаивающей. — Чимин. А пойдем отсюда вместе, м? Тот оборачивается на свое имя и смотрит на него с недоумением, будто бы поняв, какую несусветную глупость Юнги сморозил. Ну, а что, попытка не пытка, так ведь? Поэтому он поднимается, берет Чимина за руку (та чертовски жжется и наверняка после себя оставит волдыри) и тянет за собой, прямо к тому самому лазу в камне, откуда веет ночной свежестью. — Юнги… — бормочет тот непонимающе, но сжимает его ладонь все сильнее, стоит им подойти к выходу вплотную. — Пойдем отсюда. Я же вижу, что ты тут несчастен. Решение глупое и скоропалительное: вряд ли он, будучи божеством вулкана, сможет жить вне него. Правда, внезапно Чимин первым решительно идет к этому лазу, за руку утягивая Юнги за собой, и все сомнения остаются в темной жаркой пещере. Снаружи стоит ночь: оглушительно темная, прохладная и со стрекотанием сверчков отовсюду; Юнги жадно вдыхает прохладный воздух полной грудью и переводит взгляд на Чимина. Тот улыбается смущенно, его глаза теперь по-человечески черные, а ладонь больше не жжется.