Falling in love

Как бы банально это ни звучало, самая интересная часть падения — собственно, само падение. Самая неприятная — приземление, но это само собой разумеется. Было ли больно, когда он упал из рая? Ха-ха. Нет. Чимин не чувствует боли. Зато во всех подробностях может прочувствовать то, как сминается его хрупкое человеческое тело от удара об воду — шутка ли, если удар от падения с двадцати метров равносилен удару о бетон, то что насчет сотни километров? Кости ломаются со звонким хрустом сразу же, как тонкие стеклянные палочки; он мысленно оценивает степень повреждений, пока его вминает в воду, как мушку, влетевшую в лобовое стекло автомобиля на скорости 100 км/ч. Ни одного целого ребра, кажется, не осталось, легкие от удара начисто спались — он пытается вдохнуть из чистого любопытства, но грудная клетка даже не поднимается. Позвоночник сломан в двенадцати… погодите, в тринадцати местах — меньше, чем в прошлый раз. Но тогда его скинули на бетонное покрытие, а теперь в реку, и на том спасибо. Мягкое приземление, так сказать. Чимин успевает только осознать, насколько сильно у него поврежден череп, когда слышит громкие встревоженные крики. Ну вот, почему нельзя было сбросить его куда-нибудь в глухой лес, чтобы он в одиночестве обдумывал свои грехи? Когда он чувствует, как его, болтающегося на поверхности воды тряпичной куклой, подцепляют баграми, то позволяет себе выключиться. Закрывает глаза, даёт остановиться сердцебиению и дыханию (и так не очень хорошо работающему) и соскальзывает в небытие.

***

— Ничего не понимаю, — бормочет кто-то тихо и невнятно. — Это что еще такое? Я же осматривал конечности два чертовых раза подряд, какого… Чимин не понимает, почему его сознание решило проснуться именно сейчас: из-за упоминания чертей всуе или же?.. — Кхм-кхм. Итак, 11:50 по сеульскому времени, начинаю вскрытие. Мужчина-азиат, имя неизвестно, время смерти — предположительно 16:44 по сеульскому времени, десятого декабря 2018… Чимин опять же не понимает, к чему это все, пока не чувствует, как его голой груди касается что-то острое. Окей, хорошо, он всегда боялся ножей, даже не чувствуя боли; упасть с высоты десятков километров на асфальт — пожалуйста, привыкли уже, порезаться? Нет-нет-нет. Поэтому он очень медленно раскрывает глаза, стараясь не испугать человека, и шепчет: — А можно без этого? Человек немедленно от него отскакивает, как ошпаренный, роняет на пол скальпель и сам же падает следом без чувств. Чимин вздыхает и осторожно садится на патологоанатомическом столе, вытягивая руки и хрустя суставами. Все вроде бы зажило, не считая до сих пор не раскрывшихся полностью после удара лёгких. Холодно, правда; сердце заново начинает гнать кровь по сосудам, и только после этого он понимает, какой холодный этот металлический стол. А он голым задом на нем сидит, вот ведь непристойность. Чимин подтягивает к себе простынь и тщательно в нее кутается, а потом спрыгивает со стола и осторожно тормошит человека за плечо. — Извините? У вас есть во что-нибудь одеться? И далее все по знакомому алгоритму: за всю историю его восемнадцать раз сбрасывали на землю, и все эти разы ему приходилось приводить кого-нибудь в чувство. Человек просыпается, опять начинает чудить от страха, пытается защититься, а потом пытается все объяснить. — Но вы же… я же видел и трупные пятна, и трупное окоченение, у вас сердце не билось… Вы не можете сейчас просто сидеть, когда у вас было столько переломов… — Тринадцать в позвоночнике, три в правой бедренной кости, восемь в тазовой… Тот обрывает его дрожащим голосом. — А вы откуда знаете? О, ладно, глюки, скорее всего. Чимин наблюдает за тем, как он поднимается и расхаживает по комнате, схватившись за волосы, а потом пробует жалобно: — Так можно мне что-нибудь из одежды? Хотя бы еще одну простынь, тут у вас не очень тепло. Тот колеблется, а потом снимает с себя халат и бросает ему, как какому-то животному. Чимин даже не надевает его, а просто в него оборачивается, крупно дрожа. — Ну, — наконец спрашивает человек, все еще находясь на безопасном от него расстоянии. — И какое у вас объяснение этому всему? — Вам сказать правду или то, во что вы поверите? Тот колеблется. — Правду. — Меня вышвырнули из рая в девятнадцатый раз. Но говорят, что у меня чистая душа, поэтому продолжают давать мне шансы — отбирают крылья и низвергают на землю, чтобы я думал над своим поведением. Вот… А восстанавливаюсь я, потому что мне нельзя умирать. Человек не выглядит впечатленным. — То есть вы ангел? — Сейчас — человек, фактически. Только бессмертный. — Ну и чушь… — Вы своими глазами видели, как я ожил на вашем столе. Это тоже чушь? Слушайте… Как вас зовут? — Мин Юнги. — Так вот, Юнги. Вы поможете мне заново обрести крылья? Я обещаю, что отплачу вам по достоинству, когда придет время. Тот думает. Очень, очень долго думает — осматривает пустой стол, валяющийся на белой плитке скальпель, а потом и дрожащего Чимина с биркой на предплечье, указывающей на время смерти. И говорит наконец: — Если это не займет слишком много времени. — Много? Нет. Всего пару десятилетий.