Falling in love

— У вас есть последний шанс отказаться, — сообщает женщина сухо. — Сколько раз вы должны сказать это по вашему регламенту? — усмехается он, но не слышит своего голоса. — Я насчитал уже четвертый. Он бестелесный, безликий, безымянный, не уверен в том, существует ли вообще, но женщина, кажется, смотрит прямо ему в глаза. — Четыре, — говорит она. — Это последний. Вы не хотите пересмотреть условия? Он бросает взгляд на договор в ее руках: его условия вышли на жалких четыре пункта, тогда как остальные, как он знал, заполняли требования на многие и многие страницы. Оно и неудивительно: они ведь выбирают не характеристики для нового жёсткого диска или системы сигнализации. Речь идёт о новой жизни. Он пожимает плечами. — Без разницы. В конце концов, всегда есть выход, если мне не понравится. Сотрудница сводит густые брови к переносице. — Вы же понимаете, что смену личности можно провести только раз в жизни? — А я и не про смену личности, — лучезарно улыбается он. Она глубоко вздыхает, качает головой и машет ладонью. — Не забудьте ознакомиться с инструкцией сразу же, как проснетесь. И обязательно оставьте отзыв о компании, как будет возможность, но не позднее трех месяцев после пробуждения. Желаем удачи.

***

Его новое тело принимает его на удивление легко. Ему казалось, что это будет сродни посттрансплантационному состоянию, будет сопровождаться чем-то вроде лихорадки или головной боли; с другой стороны, в это тело пересадили не почку и не сердце: может, осложнения настигнут его позже. Он подслеповато моргает, глядя в белый потолок. Поднимает перед собой руки; ладони ему нравятся. Большие, с длинными грубоватыми пальцами и такой светлой кожей, что по тыльной стороне ладони через нее просвечивают зеленоватые венки. Как он выглядел раньше? Были ли у него такие же красивые руки? Он уже и не помнит. Он садится на кровати, оглядывает комнату. Она кажется ему какой-то стерильной: чистые белые стены с парочкой черно-белых минималистичных фотографий, гладкая мебель из черной древесины, никакого бардака. На тумбочке никаких семейных фотографий или вообще следа того, что тут живёт человек. Только оставленные (кажется, дорогие) часы и телефон. Неудивительно, что бывший владелец этого тела решил с ним распрощаться: кажется, его в нем совсем ничего не держало. Он оглядывается, замечает краем глаза зеркало и подходит к нему ближе с замершим сердцем. Интересно, а сам он красивый? Было бы неплохо. В пунктах требований к новому телу у него не было ни слова про внешность, но в качестве приятного бонуса бы сгодилось. Как только он видит свое отражение, у него вырывается непроизвольное «ох». Никакой классической красоты — до Вон Бина и Ли Минхо далеко, но черты лица ладные и друг с другом гармонируют. Ярко выраженных морщин нет, не считая тонких мимических «лучиков» у уголков глаз, в волосах нет и проблеска седины: ему наверняка около тридцати, не больше. В прошлой жизни он был старше или моложе? Он не помнит. Глаза цепкие, темные, со спускающимися вниз внешними уголками, широкие скулы и тонкие губы, мягкий изгиб подбородка. Он поднимает свои новые красивые руки к лицу, ощупывает нос, челюсть, густые темные брови, проводит пальцами по волосам, по проколотым мочкам ушей. Красивый. Это его тело, теперь он красивый. Он вздыхает, налюбовавшись на себя вдоволь, и проходит к прикроватной тумбочке: инструкция, о которой говорила сотрудница агентства, должна быть где-то рядом. Личные вещи в ящиках он старается не рассматривать, пока не понимает, что теперь это его вещи. Увесистая папка находится в нижнем ящике, надпись на обложке гласит: «ОТКРЫТЬ НЕМЕДЛЕННО». Он послушно немедленно ее открывает. «Имя: Мин Юнги». — Юнги, — бормочет он тихо, перекатывая своё новое имя на языке. Голос у него низкий и мягкий. — Теперь я Мин Юнги. «Возраст: 27 лет». Двадцать семь. Много это или мало? Юнги пробегается глазами по паспортным данным — месту жительства, месту работы, образованию, родителям и так далее; после них, как в истории болезни, идут разделы, но вместо anamnaesis vitae и status praesens в них тонны и тонны личной информации и воспоминаний. Раннее детство. Родители. Школьная пора. Пора студенчества. Привычки. Отношения с коллегами. Юнги пролистывает их без особенного интереса (прочитает позже, куда он денется), выискивая глазами раздел с личной жизнью. Единственное требование, которое он выдвинул насчет личной жизни — чтобы его новое тело совпадало с ним по сексуальной ориентации. Конечно, он мог указать в условиях «давно и счастливо женат» или «одинок», но предпочел дать волю случаю. «Текущий семейный статус: Холост. На данный момент состоит в отношениях с Пак Чимином (см. раздел 24.5) неполных два месяца. Прим. заявителя: относись к нему хорошо». Пак Чимин, значит? Юнги потягивается, бросает папку на тумбочку, чтобы снять со спинки стула халат и набросить его на плечи. В приложении в самом конце должна быть его, Чимина, фотография — Юнги обязательно посмотрит, красивый ли его партнер, но все позже: ему просто жизненно необходима чашка кофе. И осмотреть квартиру тоже. Он хватает папку с собой, засовывает в карман лежащий на тумбочке телефон и направляется прочь из комнаты. Еще одним пунктом требования было: прибыльная, но не вытягивающая все силы работа (почему он так написал? кем он был раньше?), и как видно по обстановке, работа очень даже прибыльная. Кто в здравом уме захочет бросить такую жизнь? Может, есть какие-то косяки за тем, бывшим Мин Юнги? Может, за ним ведет преследование японская мафия? Угрожает убийством назойливый поклонник? Может, у него какой-то грех на душе, от которого он хотел избавиться? Так или иначе, сбежать у того Юнги получилось. Через полгода после трансплантации личности люди забывают абсолютно все — свое прошлое, даже то, что родились на самом деле не в этом теле. Их личности срастаются с новыми телами, прирастают к среде обитания, как будто ничего и не случалось. Юнги опускает папку на стол, достает из кармана халата телефон и включает кофеварку, прислоняясь бедром к столешнице. Наверное, прошлый владелец должен был поставить какие-нибудь напоминания или заметки о предстоящих делах… — Юнги-я? Юнги подскакивает. Он даже не подозревал, что не один в квартире. Он резко оборачивается — из коридора как раз выходит мужчина в одних пижамных штанах, сонно зевающий и тормошащий волосы. И у Юнги падает челюсть. Пак Чимин (это ведь Чимин, да? он же ему ни с кем не изменяет?) даже лучше того, на что он мог надеяться. Все в нем: его торс с узкой талией и четко выделяющейся подвздошной бороздой, его взъерошенная копна черных волос, и его лицо, боже, его лицо — для Юнги просто предел мечтаний. Он искренне надеется, что это все же Чимин, потому что если нет, то Чимину придется потесниться. Чимин с несколько секунд скептически смотрит на него, приподняв бровь и спрашивает этим прекрасным высоким голосом: — Что такое? — Я… — к голосу еще нужно привыкнуть, — кхм, ты просто чудесно выглядишь, Чимин-а. Чимин хмыкает и подходит ближе, доставая из сушилки кружку, пока Юнги бесстыже его рассматривает. Опять же, в каком уме нужно быть, чтобы бросить такого парня? — У тебя сегодня хорошее настроение, да? — А когда это у меня было плохое настроение? — храбро отвечает вопросом на вопрос Юнги. Линия челюсти Чимина становится жестче от того, как он стискивает зубы, не глядя на него. — Буквально все то время, что мы были знакомы. И только после этого Юнги замечает синяки на его запястьях, без сомнения оставленные пальцами. Может, это не его дело (нет, уже его), может, Чимин просто любит пожестче в постели, но прошлый Юнги определенно не ценил его так, как стоило бы. И вообще, почему они ночевали в разных спальнях? — Прости меня, — говорит он искренне. — Я просто… был завал на работе, наверное, я не должен был расстраивать тебя. Но теперь мне… эм, теперь мне выслали новый проект, и все хорошо. Чимин с подозрением смотрит на досье, лежащее на столе и зазывающее «ОТКРЫТЬ НЕМЕДЛЕННО», и переводит взгляд на Юнги. Взгляд у него почти обиженный. — Ты все время так говоришь. — На этот раз я серьезен. Я обещаю измениться. Уже изменился. — Правда? — Чимин с вызовом складывает руки на груди. — Будем сегодня спать в одной постели? Юнги делает вид, словно это решение ему дается с трудом. — Хорошо. Чимин удивленно вскидывает брови. — Оу. Правда? Если мы будем спать на разных концах кровати, то это не считается. — Можем даже пообниматься. Чимин подходит ближе, еще ближе, рассматривает его лицо сощуренными глазами так, словно у Юнги на лице написано, что он не тот, кем был вчера. — Куда ты дел Юнги? — В кладовке сидит, — улыбается Юнги неловко. — Пусть там и остается, — отрезает Чимин бескомпромиссно. — Если разрешишь себя поцеловать. Боже, тот Юнги и правда его не заслуживал. Вместо ответа он сам подается вперед и легонько касается его полных мягких губ своими — без претензии на что-нибудь глубокое или двусмысленное, просто легкое невинное прикосновение. Чимин, когда их губы отрываются друг от друга, счастливо выдыхает со все еще прикрытыми глазами, обвивает его пояс руками и опускает голову на его плечо. — Не могу поверить, что тебе понадобилось почти два месяца, чтобы мне открыться, Юнги-я, — мурлычет он. — А я ведь знал, что ты на самом деле не такой грубый. Надеюсь, у тебя нет биполярки или чего-нибудь такого, и это не временное помутнение рассудка. Юнги зарывается носом в волосы теперь своего возлюбленного. — Прости меня. Все будет хорошо. Ему определенно нужно досконально изучить раздел 24.5.