Falling in love

«Ты любишь его?». Он рано начал седеть. Седина появилась в его волосах еще в двадцать пять, а теперь его виски — та самая благородная «соль с перцем», как говорят. Социальные нормы говорят закрасить серебро седины натуральным черным — в их обществе не принято показывать то, что ты стареешь, но он наплевал на них. Красиво. Чимину нравится. «К чему это ты? Конечно, люблю». Его кожа, правда, не показывает никаких признаков увядания — видно только тонкую сеточку мимических морщинок у уголков его глаз, появившуюся от того, как он щурится, улыбаясь. Разве это честно? Ему тридцать шесть, а кожа у него как у двадцатилетнего, и все, что он для этого делает — умывается с мылом и раз в столетие наносит тканевую маску (и то с Чимином за компанию, когда они устраивают вечера кино). «Я же вижу, что ты лжешь». Но Чимин, конечно, не завидует. Он все еще молод и цветущ — ровно такой же, как и последние несколько столетий, ни на день не постарел. Временами их считают парой с большой разницей в возрасте из-за его внешности — и оказываются правы. Правда, в другом направлении, Юнги гораздо, гораздо младше Чимина… — Чего ты так смотришь? — бормочет Юнги. Чимин пожимает плечами, не отводя взгляда. А еще с возрастом его щетина стала отрастать гораздо быстрее: он побрился этим утром, но тень щетины уже заметна на его челюсти и подбородке. Она колючая. Чимину нравится, как она колется, когда они целуются. Сам он никогда не бреется — еще не вступил в тот возраст, когда стал бессмертным. Завидует ли он? Ну… — Нет, ну серьезно. Что такое? — Я просто любуюсь. Юнги вскидывает брови. — Вот как. — Или нельзя? Ладно, тогда не буду. — Можно, просто… — Поздно. Больше на тебя вообще не взгляну. Юнги фыркает, тянет его на себя и целует прямо в обиженно надутые губы — Чимин позволяет, потому что так надо. Так правильно. — Четвертый десяток размениваешь, а ведешь себя как ребенок… В этой жизни — жизни в Пусане, с Юнги и в качестве учителя физики — ему пока тридцать четыре. Потом, когда его неувядающую молодость станет сложно списывать на хорошую генетику, косметологов и средиземноморскую диету, ему придется уйти. Уехать куда-нибудь подальше и обнулить счетчики, начав новую жизнь в качестве семнадцатилетнего. Сколько ему осталось? Пять лет? Шесть? Чимин все же снова поднимает на него глаза. Соленый ветер с пирса треплет волосы Юнги и заставляет его слегка прищуриваться, отчего у уголков глаз лучиками расползаются морщинки. Красивый же он, ничего не скажешь… Юнги смотрит на него коротко. Улыбается. Переводит взгляд на линию воды в ста метрах от ограждения, к которой волнами прибивает ледяное крошево, и слегка хмурит брови. — У близнецов скоро день рождения. Брат приглашает нас отпраздновать. — Ты хотел сказать, приглашает тебя, — поправляет его Чимин. — Нет, нас вдвоем. Тем более, мама уже давно хочет тебя увидеть, а близнецы наверняка забыли, как ты выглядишь… Чимин трет переносицу. — Езжай без меня, я все только испорчу… Ты же знаешь, что твой брат меня ненавидит. — Это не так, — возражает Юнги мягко. — С чего бы ему тебя ненавидеть? Чимин крепко стискивает зубы. Он не понравился старшему брату Юнги с первого взгляда, пятнадцать лет назад, когда они встретились на ужине в честь знакомства с семьей. Он принял Чимина не так радушно, как остальные, а с подозрением и недоверием, а в самом конце ужина позвал его для разговора. «Ты любишь его?». Должно быть, он еще с самого начала просек, что Чимин — притворство на притворстве, одна сплошная фальшь и наигранные улыбки. За столько лет Чимин научился отыгрывать привязанность, в каком-то смысле и любовь, но брат Юнги, судя по всему, видел его насквозь. — К чему это ты? Конечно, люблю, — ответил тогда Чимин, занервничав. Его игра была плоха, если заставляла сомневаться в его искренности. — Я же вижу, что ты лжешь. Чимину нечего было ответить, потому что да, он лгал. Брат Юнги ничего тому не рассказал, судя по всему — наверное, посчитал, что они взрослые люди и смогут сами во всем разобраться, или что у Юнги со временем откроются глаза… Они не открылись, их отношениям с года на год стукнет двадцатая годовщина, а брат Юнги все так же тихо его ненавидит. — Я не настаиваю, — говорит Юнги тихо, поправляя его шарф. — Если не хочешь, я поеду один, а близнецов можно поздравить и по телефону… Чимин кивает. Ну вот, теперь он заставляет его беспокоиться. — Может, пойдем уже? — шепчет он с горечью вины на языке. — Ветер крепчает. Юнги напоследок ласково целует его в висок, и они направляются обратно к домикам. На короткие рождественские каникулы они сняли домик у моря — буквально в двух шагах от причала. Ничего сверхъестественного: много сна, часы блаженного безделья перед камином, барбекю и прогулки по пирсу за разговорами на ледяном морском воздухе. Самое то, чтобы отдохнуть от работы и снова почувствовать вкус к жизни. Оказавшись внутри, они разбредаются по разным комнатам — Юнги на кухню, чтобы заварить им горячее какао, а Чимин в гостиную, чтобы подкинуть в камин дров. С этим делом он привычен и успел набить руку: еще с сотню лет назад камины были не роскошью ради эстетики, а единственным способом согреться зимой. Он отодвигает догорающие поленья к краю решетки, сует свежие поглубже и прикрывает камин экраном, всматриваясь в пляшущие языки пламени и прислушиваясь к тому, как Юнги напевает что-то на кухне. Они с Юнги встретились почти двадцать лет назад, познакомившись в баре. Чимин тогда только-только вернулся на родину из Швеции — он провел за границей достаточно времени, чтобы в Корее больше не осталось никого, кто знал бы его в лицо. Знакомство вышло красивым: они немного выпили, и Юнги вызвался проводить Чимина до дома. Шел легкий снег, они болтали всю дорогу, а под желтым светом одного из фонарей потянулись друг к другу за поцелуем. Чимин — потому что был пьян. Юнги — потому что влюбился с первого взгляда, как он потом признался. А потом все пошло так гладко, что Чимин даже не стал сопротивляться: первое свидание, а потом они как-то празднуют годовщину, съезжаются, оканчивают университет и покупают совместную квартиру… Так, погодите. У вас, наверное, сложилось о Чимине не самое лучшее впечатление, да? Пользуется чувствами Юнги, притворяется, что любит, когда на самом деле… Не может. Ну, по крайней мере, не взаимно. Бессмертие — само по себе проклятие. Чимин осознал, что не стареет, в сорок, в восемьдесят убедился, что происходит определенно что-то аномальное, в сто с лишним — что он не умрет, даже если (были попытки) очень постарается. Первые двести лет бессмертие может и радует — можно попробовать все и не бояться, что чего-то не успеешь, но потом… Потом накатывает усталость. Терять близких людей входит в привычку, привязываться к кому-то нет смысла, потому что человеческий век до обидного короток. Чимин объездил весь свет, повидал такое, о чем не писали в учебниках истории, встречался с совершенно разными людьми — в том числе с такими же, как он сам. В том числе и с такими, на чьих плечах скорее всего и лежала вина за проклятия, подобные его. Такие люди могли творить удивительные вещи: Чимин, правда, со временем давно перестал чему-либо удивляться. Тогда (по меркам своего бессмертия) он был совсем молод, глуп и отчаянно пытался умереть, а поэтому переживал свой второй всплеск максимализма — и когда его прокляли, то только рассмеялся. Ну не сможет он влюбиться взаимно, и что с того? Слабенькое проклятие, всяко не четыре ноги или кричать по-петушиному каждый раз, как кто-нибудь говорит слово «суббота». А потом… ну, потом Чимин впервые по-настоящему влюбился. Невзаимно, конечно. Ему потребовалась целая человеческая жизнь, чтобы оправиться от того, как невыпущенные чувства сожрали его изнутри, не найдя выхода — этого хватило, чтобы он поклялся себе больше никогда не влюбляться. Но человеку нужен человек, а он убедился, что лучше быть любимым, чем любить, так что лгать о своих чувствах вошло в привычку. С Юнги ему хорошо. Спокойно. Юнги не требует ничего взамен, тогда как дает Чимину гораздо больше, чем он того заслуживает. Он уже и не помнит, что когда-нибудь к тому так же сильно привязывался… И им придется расстаться через пару лет, разве это честно? Как Чимин его отпустит? — Не хочешь поговорить? Чимин оборачивается, когда Юнги садится на пушистый ковер рядом с ним и протягивает ему кружку с горячим шоколадом. Поговорить? И что Чимин ему скажет? Вместо ответа он просто пожимает плечами, принюхивается к какао и грустно смотрит в чашку. — Что-то не так? — Все так. Я просто понадеялся, что ты прочтешь мои мысли и плеснешь мне рому. Юнги посмеивается. — Никогда не поздно. Хочешь напиться? — Всегда готов. — А для этого есть причина? Они встречаются глазами. Оранжевый свет от огня так красиво ложится на лицо Юнги, ласкает его обветренные губы (возможно, они слишком часто целовались на морозе), прячется в уголках его глаз и затекает в морщинки… Чимин его определенно не заслуживает. — Давай не будем об этом, ладно? Мы должны отдыхать, а не обсуждать мои проблемы. — Ты же помнишь. Твои проблемы — мои проблемы, — говорит Юнги мягко. — И если мы можем с ними разобраться, то лучше сделать это сейчас, а не когда мы снова выйдем на работу и опять не будет ни на что времени… Боже, лучше бы Юнги нашел себе кого-нибудь, кто смог бы дарить ему такую же безраздельную любовь в ответ, а не тратил время на него, лучше бы брат все ему рассказал… — Не думаю, что мы можем с ними разобраться. Но я расскажу тебе как-нибудь, когда захочу их обсудить, хорошо? Юнги улыбается. Взаимно, невзаимно, но Чимин так любит, когда он вот так улыбается… — Хорошо. Все еще хочешь напиться? — Нет, я передумал. — Он тянется к кружке Юнги, отбирает ее у него и ставит обе кружки на небольшой столик у кресла, чтобы ненароком не опрокинуть горячий шоколад на этот роскошный пушистый ковер. — Думаю, мы можем заняться чем-нибудь поинтереснее. Чимин любит в нем то, с каким трепетом он держит его в своих руках. То, каким нормальным он заставляет его себя чувствовать — казалось бы, обычный человек в обычных человеческих отношениях, — и в то же время таким невыносимо особенным. Чимин любит его руки, ласковые губы, то, как звучат его тихие сдержанные вздохи, то, как приятно пропускать его волосы сквозь пальцы… Они неторопливо занимаются любовью перед камином, и, наверное, в тот момент, когда Юнги берет его лицо в свои руки — так нежно! — и смотрит ему в глаза, Чимина вдруг перемыкает. Чимин не хочет уходить. Не хочет терять его и все, что у них есть, не хочет оправдывать это уже привычно-бессердечным «нам лучше расстаться», не хочет начинать новые отношения под копирку, в которых позволяет себя любить… Чимин, кажется, в него влюблен. Нет, Чимин его любит. И без «кажется». Эта мысль пугает его так сильно, что ему стоит больших усилий не подать виду — нечего волновать Юнги еще сильнее. — Хён? — спрашивает он осторожно. Они все же перебрались в кровать, потому что ковер хоть и мягкий, но все же не слишком удобный; Чимин лежит щекой на плече Юнги, потому что опасается смотреть ему в глаза. — М-м? — Ты… — Просто спроси это. Ни к чему подводить издалека. — Ты больше не любишь меня, да? Это единственное логичное объяснение — в этих отношениях может любить лишь кто-то один, и Чимин уверен, что теперь это он. Это сделало бы все гораздо проще для Юнги — они бы просто расстались по обоюдному согласию, не пришлось бы разбивать его сердце и мучиться потом от чувства вины… Но Чимин не уверен, что сам он с этим справится. Сам Юнги приподнимается на локте — так, что Чимину приходится убрать голову с его плеча, — и смотрит на него, нахмурившись. — Что заставило тебя так подумать? Да так, проклятье, которое он несет на себе уже несколько сотен лет… — Просто скажи мне, так ли это. — Конечно, нет! Почему ты вообще… почему ты вообще об этом подумал? Я сделал что-то не так? Чимин качает головой, опуская глаза. — Нет. Нет, наверное, я просто опять себя накручиваю. Но разве есть этому какое-то другое объяснение? Юнги лжет? Или Чимин просто спутал свои чувства с чем-то другим? Вряд ли первое — Юнги никогда не лгал, Чимин доверял ему, как самому себе. Может, это все же что-то платоническое, какая-то очень теплая привязанность — проклятье же не подразумевало дружеские чувства… Но потом, когда Юнги засыпает, Чимин еще долго не может заснуть. В окно бьется холодный декабрьский ветер, но рядом с Юнги и под теплым стеганым одеялом вполне уютно; Чимин смотрит на Юнги в слабом свете уличных фонарей и никак не может насмотреться. Может, и в платоническом смысле, может, ему чисто по-дружески нравится наблюдать за тем, как спокойно вздымается его грудь и слушать звуки его дыхания… Какие глупости. Чимин не может обмануть даже самого себя.

***

В Киото прохладно — гораздо теплее, чем в Пусане; высадившись из шатлового автобуса, Чимин обращает внимание сначала на это, а потом — на то, как все вокруг изменилось. Само собой, много воды утекло с тех пор, как он последний раз был в этом городе (полвека, если не больше), но он едва может распознать хоть что-то… Когда-то давным-давно он жил здесь — проживал свою четвертую или пятую человеческую жизнь, — и весьма успешно мимикрировал под японца. Тогда он работал секретарем у судьи, который был весьма нечист на руку, и наравне с ним успел нажить себе значительное количество врагов. Все эти враги, которые наверняка жаждали плеснуть яду в его кушанье, давным-давно умерли, кроме, наверное… — Здравствуйте, дядюшка. Чимин садится за уличный шахматный столик в сквере — с другой стороны сидит невзрачный мужичок лет пятидесяти, немедленно вскинувший на него оживленный взгляд. — О! Хочешь сыграть со мной? Чимин морщится. За столько лет он так и не научился играть в шахматы, хоть много раз и пытался начать. — Нет-нет, мне бы с вами поговорить… Интересно, так ли хорошо его произношение, как триста лет назад? Он не забывал выученных языков, но когда долго ими не пользовался, на них наслаивались отголоски акцентов от всех языков в его запасе… Дядечка смотрит на него, прищурившись. — Тогда проваливай отсюда, — ворчит он. — Не занимай зря место, вдруг отпугнешь желающих… — Нет, дядя, — говорит Чимин торопливо. — Мне правда нужно с вами поговорить. Я такой же как вы, тоже бессмертный. Вы как-то прокляли меня, помните? Тот качает головой. — Мальчик, я старше правил этой игры. Думаешь, я помню каждого, кого когда-то проклял? Чимин вздыхает. — Это было в начале девятнадцатого века, тут, в Киото, и я был секретарем у судьи, который оправдал вора, укравшего у вас коз. Вы прокляли всех его потомков по мужской линии, а когда я за него вступился, вы сказали, что я никогда не влюблюсь взаимно. Дядечка складывает руки на груди. — Допустим, было такое. — И вы… — Чимин смотрит на него умоляюще. — Вы можете снять его? Я сделаю, что угодно… — Что, неприятно? — фыркает тот. — Мне тоже было неприятно, когда украли мой скот, да еще и прозвали меня лжецом. — Дядя… — Бог ты мой, глупый мальчишка, нет уже никакого проклятья! Оно давно выдохлось. Все проклятья рано или поздно слабеют и исчезают, кроме, конечно, нашего бессмертия… Чимин чувствует себя так, словно его ударили по голове. — Ч-что? — Ты хочешь сказать, что до сих пор этого не понял? Именно так. Сколько уже лет он бежит от любви, пытаясь ужиться с неподходящими ему людьми и оправдывая это тем, что не хочет причинять себе боль? И сколько лет из последних пятнадцати, проведенных вместе с Юнги, он держал в себе свои чувства, не позволяя себе в них признаться? — И как ты до таких лет дожил-то, — фыркает дядя, глядя на его ошеломленное лицо. — Ну, может, ты все же хочешь сыграть со мной в шахматы? Чимин опускает глаза на шахматную доску. — Д-да, я… Можно еще один вопрос? Могу ли я как-нибудь избавиться от бессмертия?

***

— Слушай, ты мог предупредить меня о том, что прилетаешь, не за два часа? — хмурится Юнги, когда Чимин встречает его в зоне прилета. — Хён. — Чимин широко улыбается, слегка запыхавшийся — сердце у него колотится то ли от волнения, то ли от того, что он так спешил с ним встретиться. — Чимин, я ведь серьезно. Ты две недели сам не свой, потом улетаешь в Японию, толком не объяснив, зачем тебе это надо, а теперь ты пишешь мне за два часа в полночь, что прилетаешь обратно? Я ведь волнуюсь. Что с тобой происходит? — Хён, — повторяет Чимин, и сердце у него заходится от значимости того, что крутилось на языке все эти последние две недели. — Я люблю тебя. Юнги замирает, растерявшись. Они так и стоят, глядя друг на друга посреди потока прибывших и встречающих минуты две или даже больше, пока Юнги не находится со словами. — Ты же говоришь это не просто так? — Нет! — ахает Чимин. — Конечно, нет! Я и вел себя так странно, потому что никак не решался тебе признаться! Так странно звучит: они вместе уже так долго, но Чимин до сих пор ни разу не говорил ему о том, что любит. Юнги напоминает ему об этом каждый раз, как подворачивается возможность — словом и делом, но он никогда не требовал признания в ответ. Возможно, он знал, что Чимин не испытывает чего-то настолько же сильного в ответ, возможно, уже давно с этим смирился… Юнги снова сводит брови к переносице и опускает взгляд себе под ноги. — Повтори это. Чимин улыбается и подходит ближе, поправляет его шарф и повторяет со всей искренностью: — Я люблю тебя. Прости, что у меня заняло так много времени на то, чтобы признаться. — Повтори… — Я люблю тебя, — шепчет Чимин, когда их неумолимо притягивает друг к другу; касается носом его щеки и говорит едва слышно ему на ухо: — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю… Разве это и есть любовь? Никаких искр из глаз и фейерверков в груди — совершенно не то, о чем Чимин грезил столько лет, но определенно то, в чем он нуждался. Он расскажет Юнги о своем бессмертии — когда наступит нужный момент и когда он поймет, как правильно об этом сказать, и он уверен, что Юнги поймет его, как понимал всегда. Когда придет время, возможно, они переедут куда-нибудь, а что сказать родственникам уже придумают на месте. А до тех пор Чимин будет искать способ избавиться от своего теперь уже единственного проклятья, потому что все, что он хочет — провести эти короткие годы человеческой жизни вместе с Юнги, состариться рядом с ним и наконец уйти на покой. Так вот она какая, любовь.