etoile

      — Как ты?       Холодный, даже слишком для лета, ветер пробирает до костей. Она одиноко стоит глубоко в своих мыслях.       — Пусто как-то на улице, — Лалиса неподвижна, с сомкнутыми на груди руками.       — На улице, — Ен Сон не подходит, сверлит тяжёлым взглядом ее спину. — Или у тебя внутри?       — Знаешь, — лишь пропускает фразу мимо ушей. — Я думала, прийти к тебе будет лучшей идеей. А сейчас даже не знаю, что должна сделать. Я уже ничего не знаю.       — Кофе? — красивый кофейник исходит ароматным паром.       — На ночь? — Лиса на секунду поворачивается.       — Сомневаюсь, что мы сегодня будем спать, — Ким лишь пожимает плечами. — Без сахара. Или у моего лисенка поменялись предпочтения?       — Без, — тайка заметно напрягается. — И не называй меня так. Я уже не та, столько лет прошло.       — Врешь, — Ен Сон слишком беззаботна даже в такие буквально физически тяжёлые моменты. — Только цвет волос поменялся. И строишь из себя ледяную стерву. Я ведь права, лисенок?       — Иди к черту, — только рядом с Ким утратить самообладание не было такой непростительной слабостью.       — Да, соглашаться ты никогда не умела, — она подхватывает поднос с кофе и шоколадом. — Иди в комнату, будем разбираться.       Как бы Лалиса не гнала от себя эту мысль, но рядом с Ен Сон было легче дышать. Она была тем лоскутком той яркой юности, обрывком давних мечт, пыльной фотографией, хранящей миллионы воспоминаний. Ким была гением своей эпохи, лучшим композитором, виртуозным музыкантом, играющем на струнах души.       Сола, а именно так звучит ее псевдоним, собирает розовые волосы в неряшливый пучок и, заметив шоколадное пятнышко на воротнике пижамы, хмурит аккуратные брови. Лиса смотрит секунду, скользит взглядом по такой родной когда-то комнате и на миг замирает.       — Погоди, — глаза округляются от удивления. — Нет, не может быть!       — Да что такое? — Ен Сон в непонятках вертит головой, стараясь найти такую шокирующую деталь.       — Только не говори, что ты их все сохранила! — только сейчас до Ким постепенно доходит.       Из приоткрытой коморки, в которую ведёт неприметная зеркальная дверь, скромно выглядывают картины. Знакомые портреты, невероятные пейзажи богом забытых уголков этой страны.       Картины.. Когда-то Лалиса Манобан мечтала связать с ними жизнь. Картины. Даже само слово пропитано неосязаемой магией. Подумать только, ты запечатляешь реальность в своём искаженном свете фантазий! Не это ли настоящее волшебство?       — И зачем ты оставила их? — тайка заламывает изящную бровь.       — Чтобы не забыть тебя, — в лёгкой улыбке проскальзывает такая уютная печаль.       — Ты могла позвонить, — Лиса поджимает губы. — И мы встречались постоянно.       — Нет, ты, кажется, не поняла, — Ен Сон плещет себе в пустую чашку совсем каплю коньяка. — Я боялась забыть тебя, не ледяную крашенную куклу, коей ты стала.       — Переходим на унижения? — резкий выпад Лалиса игнорирует, не впервой.       — Ты же знаешь, лисёнок, — Ким прислоняется своим лбом к ее так, что алкогольное дыхание щекочет Лисе щеку. — Я никогда не солгу тебе, не в моих правилах.       — Знаю.       Но обвинить ведь легче, чем принять свою вину.. **             Вьюга ночью за окном             Воет что есть мочи,             Душа плачет и болит,             Сердце кровоточит..       Должно быть, Джису безнадёжно глупа, но вечером она покупает яблок, какао и, пока Лалиса не вернулась, готовит так обожаемую ею шарлотку, разливает горячий напиток. Она напевает приставучую, отчего-то жутко популярную сейчас мелодию и пока даже не догадывается о том, что домой хозяйка сегодня уж не вернётся.       Ким перемывает по второму кругу посуду после готовки, несмотря на усталость и наличие посудомоечной машины, натирает бокалы и в десятый раз перекладывает столовые приборы. Джису слишком сильно волнуется, что скажет ей Лиса, а побояться в первую очередь стоило бы за себя.       От бокала вина, выпитого в процессе готовки клонит в сон и Ким, так и оставив выпечку на столе тщетно дожидаться Манобан, проваливается в сладкую полудрему. **       Алкоголь вовсе не распаляет, не расжигает желание. А руки все так же остаются ледяными, как бы Лалиса на пыталась согреть их одеялом и тёплыми прикосновениями. Должно быть, так происходит, потому что у Лалисы Манобан все так же нет сердца, нечему перегонять кровь, нечему испуганно трепыхаться в груди, нечему чувствовать.       Ен Сон, поддавшись секундному порыву, пишет какую-то новую мелодию, низко склонившись над столом. В тусклом свете настольной лампы и нескольких свечей изредка мерцает металлическая ручка. Сола любит ароматизированные свечи и специальные пахучие дымящиеся палочки, в ее комнате всегда витает этот сладковатый аромат, от которого спустя пару минут начинает подташнивать, пока не привыкнешь.       Ким все пишет, пишет..а Лиса понимает, что она вновь безбожно пьяна. И от этого чувства хочется бежать босиком по асфальту, купаться в фонтане, пусть уже на улице прохладно, но есть сладкий сорбет и плакать, смеяться, и опять плакать взахлёб от разрывающих эмоций.       — Так забавно наблюдать за влюблёнными, — Сола откидывается на спинку и закуривает тонкую самокрутку. — Вы глупые, но такие страстные.       — Жаль только, что нам не забавно, — тайка шмыгает носом и зарывается лицом в прохладные простыни.       Сквозь лёгкую дымку табака пробиваются тонкие сладковатые нотки.       — Ты опять за своё? — Лалиса морщится, уловив этот запах. — Наркотики не игрушка, когда ты это поймёшь?       — Под них лучше пишется, — Ен Сон, кажется, совершенно не стыдно. — К тому же я никогда не беру дешёвой херни, это высший сорт, лисёнок.       Лиса молчит, тоже закуривает, струшивая пепел на темные простыни. Прикрывает глаза.. **       Они летят на байке по безлюдному песчаному пляжу. Чёрные волосы разлетаются в разные стороны, ветер бьет в удивительно бледное лицо. Ен Сон выжимает из своего железного коня максимум, его рёв сливается с задорными криками девушек, они давно стали одним целым. Наконец они тормозят и обе слазят с байка.       В нос ударяет солоноватый запах воды и водорослей и Лалиса закрывает глаза, вслушиваясь в песнь моря, покоряясь лазурным волнам. На языке сейчас вертится один вопрос.       — Ен Сон, — тайка оборачивается, ловя улыбку во внимательном взгляде старшей. — Ты любила когда-то?       — Любила ли я? — Сола задумчиво закуривает самокрутку. — Любила, лисёнок.       — Она была красивой? — Лиса задерживает дыхание.       — Самой прекрасной из всех, — Ким подходит к ней и заглядывает в глаза, выпуская струйку дыма.       — Как ее звали? — как заворожённая спрашивает, вдыхая дым вперемешку с соленым запахом моря и свежим и терпковатым – Ен Сон. Этот коктейль на секунду пьянит и кружит голову.       — Музыка. **       — Ни один человек не полюбит тебя так сильно, — Сола отпивает из своего бокала, покачиваясь в кресле. — Как может полюбить искусство.       — Глупости, — Лиса сникает. — Как музыка может полюбить, она ведь не живая.       — Ошибаешься, — Ким пересаживается за синтезатор. — Порой она живее некоторых людей.       И Ен Сон играет, а Лалиса, затаив дыхание слушает. Грустная мелодия, со взлетами и резкими падениями, мягкостью. Если бы можно было сказать, на кого из людей похожа та или иная композиция, этой бы неприменно соответствовала Джису.       — Онни, — тайка жмурится, не желая показывать непрошенные слезы. — Я ведь люблю её, онни.       — Так какого черта ты тогда делаешь со мной? — Сола улыбается каким-то своим мыслям.       — Ехать сейчас? — Лиса тушит бычок о быльце кровати. — Но ведь уже ночь.       — Это действительно имеет значение? — Ким отряхивает руки, бережно закрывает инструмент. — Собирай шмотки, я отвезу. **       Со второго раза Лалиса попадает ключом в двери и заваливается в тёмную прихожую. Тяжело дыша, шарит рукой и включает свет, проходит вглубь дома. На столе уже остывшая шарлотка и невкусное теперь какао. Джису, свернувшись калачиком, лежит на диване, она спит, хоть и дрожит от холода из-за забытого открытого окна в гостиной.       Лиса, шатаясь по пути, подходит, тихо опускается на колени, проводит прохладной с улицы ладонью по тёплому лбу Ким, убирает с ее лица отросшую косую чёлку. Та дёргается, открывает глаза, улыбается.       — Я знала, — глаза намокают от выступивших слез. — Знала, что ты прийдешь. Я шарлотку испекла и..       — Помолчи, — тайка молча вглядывается в родные черты и цепляет в полумраке блеск карих глаз. — Только не плачь, я не хочу опять быть причиной твоих слез.       Джису всхлипывает, льнет к ладони, вдыхает любимый запах. Как слепой котёнок бездумно тычется в руки, прячет в них свои слёзы. Улавливает запах алкоголя, поджимает потресканные от переживаний губы. Опять пьяна, опять не в себе. Холод забирается под кожу, не тот, что идёт с улицы, тот, что пропитал с ног до головы Манобан. Ким отстраняется, вытирает мокрые дорожки с щёк.       — Так уходи, — она отводит взгляд заплаканных глаз, прерывая тишину.       — Что? — Лалиса в непонятках хмурится.       — Ты не умеешь не причинять людям боль, — Джису закусывает губу и изо всех сил старается смотреть куда угодно, но не на собеседницу. — Не желаешь зла, держись подальше.       Лиса замирает, не веря ушам. Встаёт, пошатнувшись, но не от алкоголя, разум на миг рассеивается, оставляя кристальную чистоту, ясность ума.       — Да, думаю, ты права, я всюду приношу несчастья, ты заслуживаешь большего, прости, — она останавливается в дверном проёме, но даже не оборачивается. — И за мою жалкую любовь тоже, чувства для глупцов, с этого дня я тебя не потревожу ими.       Что-то глубоко внутри обрывается, когда Лалиса делает шаг из комнаты. Рвётся к ней, стелится к ее ногам, погибает и возрождается сотни раз в ее объятиях. Джису хватает ртом воздух, задыхается рыданиями. Это верное решение, когда-то стоило побороть свои страхи и привязанности. Одному быть легче, спокойнее. Остаётся только поверить в это, возненавидеть чёртову Лалису Манобан. Или сдаться и умереть у ее ног, от ее острых когтей. Джису сползает на пол, захлебываясь эмоциями и слезами.       Этому стоило положить конец, только почему так щемит в груди?