Любопытство

Инк включил чайник с водой, тяжело вздохнул. Пока вода кипела, он плюхнулся на диван. — Как же бесит. — В чём проблема? — не выглядело так, будто глюка это интересовало, но он спросил. — Во всём. Везде одни проблемы. Душа Дрима немного потеряла свой яркий жёлтый цвет, а небольшой кусок яблока отсутствовал. Она стала намного слабее, силы уже не были столь велики, как раньше. Потерял возможность гулять, отбивать сны. Ему было неописуемо плохо, била истерика. — Что будет, если я умру?! — схватился за черепушку руками. — Ты же без меня совсем пропадёшь! А что же будет со снами?! Начнётся же полный хаос! — он не выдержал. — Да как так можно? Что я сделал плохого? — голос безумно дрожал. — Так, тише, спокойно. Всё будет хорошо. — Ничего не хорошо! Просто ужасно! Инк, я не только могу умереть, у меня в груди бьётся последнее золотое яблоко, последняя надежда на возвращение древа и баланса! — слёзы не прекращались. Такими темпами они разбудят глюка и тогда сложно представить, как придётся выпутываться из ситуации. Быстро схватил из сушилки штаны с подтяжками, бежевую кофту, под руку вытащил из дома уже ничего не смыслящего друга. — Мне нельзя умирать! — Не умрёшь ты! Возьми себя в руки! Он привёл его к учёному. Саенс всегда был готов принять нежданных гостей. Только вместо раскрытых объятий, шприц с обезболивающим и стерилизующими бинтами. Сейчас не получилось без исключений. А ещё учёный мог просто невероятно быстро успокоить. Если бы не карьера королевского учёного, которая досталась ему от отца, то он обязательно был бы психологом. Быстро на ходу выпив оставшееся кофе, завёл мечтателя в палату, оставив Инка ждать около входа. Не было ни криков, ни разговоров, только удивлённый возглас и тихий плач. Сейчас художник был готов быть рядом со своим другом, ведь тому невероятно трудно. Через пятнадцать минут Саенс вышел с печальным взглядом. — Это очень трудно объяснить… — Давай сразу напрямую, — хранитель напрягся. — Часть его души сгорела. Как ты говоришь, разлом нанёс урон его телу, душа, пытаясь восстановить его, отдала часть себя. Только вот. Каков должен быть нанесён урон, чтобы душа растворилась в часть руки? Как это вообще возможно? — учёный наворачивал круги по коридору, пока хранитель, хмурясь, его слушал, он тараторил про себя какие-то непонятные для Инка слова, а потом встал на месте. Его озарило. — Если только задача разлома не заключается в том, чтобы расщеплять душу. Так как предмет не может вступить в бой с живым существом и вызвать душу, он добирается по телу! — Саенс как-то безумно улыбнулся, так что у любого монстра продрогли бы кости. Только не у Инка, он уже много раз был свидетелем таких приступов учёного. Приступы гения. — Через каналы магии… Его надо оставить одного. Художник встал со стула около палаты и спросил: — Можно мне к нему? — А? Да, да, — махнул рукой и устремился в свой кабинет. — Только ничего там не трогай! Инк открыл дверь палаты, с тяжёлым вздохом и фальшивой мягкой улыбкой вступил на порог. Почему фальшивой? Потому, что нельзя оставаться в спокойном расположении духа в этой ситуации. К счастью Инку хорошо удавалось изображать то, чего он не чувствует. — Ты как? — Ужасно. — Дрим сидел на стуле и смотрел в потолок пустым взглядом. — Я… Мне очень жаль, — кажется, улыбка всё же сползла с лица. — За что? За то, что у меня сгорела часть души? — он нервно усмехнулся. — Тебе же плевать. Тебе на всё плевать. Я дурак, просто конченный придурок, — задрал голову к потолку, его тело ужасно дрожало, — веял себя ложными надеждами, ложными мечтами. Я… Не хочу стать, как ты. — Дрим… — Уходи, просто уйди. — Дрим. Я не уйду. — Пошёл вон! — он громко крикнул и кинул в хранителя подушку, которая лежала несколькими секундами ранее на кровати, она была перехвачена и откинута в сторону. — Нет. Я не оставлю тебя тут одного. — решительно сделал шаги в сторону хранителя добрых снов. — Мне это не нужно! — слёзы хлынули с новой силой, мечтатель сложился пополам и, утыкаясь носом в ноги, прошептал, — Пожалуйста. Уйди. — Ни за что, — присев рядом на колени, приподнял его подбородок и посмотрел в заплаканные глаза, — я тебя не брошу,— поддался вперёд и обнял мечтателя, — я здесь. Несколько секунд в ступоре смотрел в потолок, не зная, как реагировать. Обвил руки вокруг шеи, сильнее прижимая к себе. — Скажи, чем я это заслужил? Почему я умираю? — Ты не умираешь. Ты всего лишь немного лишился сил. — Для меня это и есть смерть. Болезненная, и мучительно медленная. — Тогда живи спокойно. — Я – не ты, Инк. Не могу. Художник грустно перевёл взгляд на Эррора. Рассказать о том, что случилось, он не решился. Зато он теперь знал, откуда у него татуировки. У него была душа! Она растворилась по костям и стала узорами. Значит, раньше он тоже встречал этот разлом. К сожалению, он этого не помнит. А Инк винил создателей, думал, именно они забрали его душу, но ничего подобного. Сам, по собственной глупости лишился её. Только почему эмоции стали возвращаться? — Зависит от тяжести всех этих проблем, — Эррор навалился на свою руку. — У меня их та-а-а-ак много, так ещё с тако-о-о-ой тяжестью. Инк был рад, что разрушитель остался у него ещё ненадолго. Завтрак был хорошей идеей, если бы не проблемы с Дримом, то, возможно, художник бы светился от счастья. — Вот настолько? — Эррор улыбнулся и немного развёл руками. На собственное удивление, он пытался подбодрить поникшего. — Или настолько? — ещё сильнее вытягивая. — Увеличь в три раза, тогда, возможно, приблизимся к нужной отметке. — Ну надо же, как всё плохо. — Не то слово. Между ними повисло молчание, а потом Эррор произнёс неожиданное. — Я могу… Что-то сделать для тебя? — в смущении отвёл взгляд в сторону. Хранитель подскочил на месте. Созерцал ещё более смущённого врага. Мягко улыбнулся и, встав с дивана, опустился на колени перед ним. Аккуратно, пытаясь не задевать чёрные кости, обнял за грудь. Эррора передёрнуло, небольшая волна лагов пробежалась по костям. Он давно уже заметил, что прикосновения художника не были столь противны, как другие. Даже слегка ответил на объятия. — Хей, всё будет хорошо. Долгожданные слова были произнесены. По щекам покатились крупинки слёз. — Спасибо. Разрушитель ушёл. Он дал Инку выплакаться, просто около пяти минут они сидели и ничего не говорили. Художник вдыхал аромат кофе и шоколада, запах чужого тела никогда не выветрится, он въелся. Объятия – лучшее лекарство от любых тревог, всё будто было бесконечной сказкой. Прижимаясь сильнее, можно услышать биение, невероятно быстрое, горящие смущением, как и лицо обладателя израненной души. Хочется умереть в его руках и никогда не отпускать. Запищал чайник, мягко улыбаясь, побежал готовить завтрак. Эррор не думал, просто сделал то, что захотел. Может, потом как-то разберётся. Тёмная пустота открыла свои врата, впуская хозяина. Он снова в одиночестве.