Любопытство

Когда Эррор выходил из лаборатории, он наконец вздохнул полной грудью, впервые за долгий месяц он почувствовал запах. Саенс отпустил его со спокойной душой, поменяв при этом линзы в очках. Запахнувшесь в куртку получше, вытащил из кармана круглые в красной оправе очки. Он прозрел, немного оглядывая местность, сделал два шага и с лёгкостью открыл портал в свою пустоту. Сейчас хотелось только одно: спать, и как можно быстрее. И может тогда он приступит к работе. Художник рвано вдохнул, прикрывая глазницы, голова гудела от ярого зова вселенной. Но Инк не спешил. Сидел на диване, склонив голову к полу. Половина его одежды беспорядочно лежала на полу, переодевался, и от увлекательного занятия его отвлёкло сначала небольшое головокружение, перерастающее в громкую жгучую боль. Присел на диван, тяжело выдохнув. — Как же ты не вовремя, Эррор. — сиплый, ещё не восстанавившийся голос дрогнул, руки непроизвольно сжимали плед, на котором он сидел. Терпел. Они кричат громче, им нужен хранитель мультивселенных, но он сидел, склонив голову и пытаясь не слушать столь отчаившейся докричаться вополь. Не придёт. Если они его заменят, то пусть так и будет. Уже всё равно. Пытался сосредоточиться и подумать о чём-то другом. Почему же он оставил Дрима в таком состоянии на самом деле? Чтобы не мешался, пытаясь сохранить мультивёрс, или действительно хочет, чтобы друг обрёк покой? Если Дрим умрёт, положительные эмоции никуда не исчезнут. Время в Дримтэйле длилось намного медленнее, но Инк был её старше. Что удивительно, художник помнит мультивёрс до создания этой вселенной, как самостоятельно вырисовывал каждую косточку мечтателя, как создатель подарил ему душу. Было интересно. Дрим и Найтмер действительно интересные создания, их история не похожа ни на одну из тех вселенных, что были созданы руками художника. Они считают, что от них многое зависит. Как же ошибаются. Всё было хорошо до создания этой вселенной, не было войн за положительные и отрицательные эмоции, всё было тихо, страдали в меру, радовались в меру положенного. Был порядок. Можно сказать, Инк сам нагрёб себе дел. Просто если Дрим умрёт, Найтмер получит свободу действий, а это уже проблема. А Инк не любит проблемы, никто не любит проблемы. Интересно, сколько уже прошло времени? Год? Два? Десять? Невозможно посчитать, будто все те годы пронеслись совершенно незаметно, в какой-то незначительной мороке. И сейчас оно остановилось, позволяя подумать, что делать дальше. Почему он ревел, почему начал чувствовать? Почему у него случались нервные срывы? Как потерял душу? Будто что-то блокирует его эмоции в нужный момент. Что-то играется и наблюдает. Но что? А главное, зачем? Почему просто не закончить эту историю и позволить прикрыть глазницы навсегда? Ещё далеко не конец. — Он не пришёл, — прошептал Эррор, смотря в даль чёрной пустоты, внутри что-то странно переворачивалось. Он беспокоится? Силуэт вдалеке задрожал, и Эррор нахмурился. Он же только что стёр вселенную, неужели уже забито? Встав в полный рост, он тяжело вздохнул, делая шаг вперёд. Ну не может так быстро закончиться время, неприятно кольнуло и небольшая дрожь пробежалась по костям. Ему страшно? — Не глупи, Эррор, ты был там сотню раз, ничего не должно случиться… — но ему всё равно было не по себе. — На этот раз они подобрались ещё ближе. Воспоминания не давали делать шаги. Да, ему очень страшно. Помотал головой в разные стороны, выпрямился в спине и уверенными на вид шагами устремился в тёмную часть пустоты. Тьма сгущалась с каждым шагом, и стало до дрожи в коленках холодно. Гул наростал. Сотни, тысячи голосов тихо шептали, и разобрать, о чём они говорили, было нереально. Вместе с ярыми криками глюков, кричали и создатели, их уже он слышал чётко. «Беги!» Душа перестала пробивать удары, а время будто замерло, казалось, он простоит там вечность, как вкопанный, высматривая силуэты, что были чернее тьмы. Холодная, когтистая, костлявая рука легла на плечо глюка. Слёзы побежали по щекам, это он. — Са-а-а-анс, — прошептал совсем израненный голос, тихий, обжигающе знакомый, с большими перерывами. Маленькое сердечко с большими помехами воспарило около груди. А Эррор не мог сдвинуться с места. И всё? Так и закончится его жизнь? Внезапно один голос выделился из толпы орущих тварей и громко, так, что после его возгласа оставался звон в ушах, проорал: «БЕГИ!». Прямо как тогда. И Эррор помчался, развернулся и помчался насквозь твари, что вот-вот, и поглотила бы его навсегда. Дымка рассеялась, и глюк бежал. Как говорят, бежал, как никогда в жизни? Нет. Бежал он предательски очень плохо, в горле пересохло, слёзы моментально высохли, а запинался он на ровном месте. Единственный лучик света в кромешной тьме, именно туда он бежал, к своей свободе, или к своему аду? Художник покачивал ногами, смотря на яркие огни фестиваля. Сидел на лавочке и, скрестив руки на груди, всматривался в счастливые улыбки. Рядом стояла коробочка с бутербродами, которые не слишком хотелось есть в одиночку. Чуть покачиваясь в разные стороны, подпевал песне, что кричала в колонках на столе диджея. Он мог пойти и купить какую-то другую еду, но не хотелось. Бутерброды, так бутерброды. Хлебушек с колбаской и майонезом. Почему-то еда, что сделана была в АУ, а не кисточкой художника, была намного вкуснее. Наверное потому, что художник никогда не мог определить, каким точно должен быть вкус бутерброда. Огни прекрасных счастливых улыбок, вот что на самом деле освещало столь прекрасное место. Может всё-таки Дрим прав и все должны быть счастливы? Даже уроды, получающие массу удовольствия от страданий других? Кто знает. — Знаешь, Эррор, а ведь я понимаю тебя отчасти, — сказал художник, повернув голову в сторону разрушителя, что в недоумении сверлил взглядом скелета перед ним. А Инк будто ждал его. Хотя это было совсем не так, ему хотелось побыть одному, обдумать пережитое. — Ты чего здесь? — наклонив голову в сторону, смотрел на глюка сверху вниз, тот молчал. — Ну раз пришёл, присаживайся. Разрушитель, помедлив, все же присел на свободное место рядом. Откинулся на спинку лавочки, переводя взгляд на художника, что пустым, ничего не выражающим взглядом смотрел куда-то вдаль. Зачем он сюда пришёл? Любопытство, да, да. Всего лишь глупое любопытство. Ему просто стало интересно, почему хранитель не пришёл… И поэтому он искал его по всем вселенным, после того, как не обнаружил его дома? — Это так странно, Эррор. — Разрушитель подпрыгнул на месте. — Звёзды, чего ты так пугаешься, я же говорил, что не причиню тебе вреда, — слабо улыбнулся, поворачивая голову в сторону. Глюк молчал, перевёл взгляд туда, куда смотрел хранитель. Огни. Их так много. А ведь Эррор может стереть эти улыбочки, если только захочет. Стереть навсегда, будто этой вселенной не было никогда. Такая сила заключена в этом на вид хрупком скелете. Способность стирать и перестраивать код так, как он захочет. Не каждый бы справился со столь трудной работой. — Красиво? — неожиданно произнёс художник, всматриваясь в очертания монстра перед ним. Разрушитель вновь опалил взглядом, полным недоумения. Что-то было не так с художником. На нём не было органайзера, а на лице абсолютное спокойствие. Такое непривычное. Но несмотря на это, бывший хранитель выглядел намного лучше, чем когда он нашёл его в мастерской. — Просто не знаю, как это, красиво… А что в твоём понимании красиво? — притворный тихий смех и милая улыбка. Эррор немного задумался… а действительно. Что для него красиво? Что ему нравится? Что он любит? Вглядывался в художника и рассматривал его непринуждёное спокойное лицо, резко и неожиданно для себя выпалил: — Ты. Художник мгновенно повернулся к Эррору, в глазницах появились яркое сердечко и восклицательный знак, он залился румянцем. Смущённо, немного удивлённо, смотрел на Эррора, кажется, глюк ещё не понял, что сказал это вслух. Когда же дошло, была перезагрузка. Шумная, долгая, Инк даже успел немного заскучать. Порхающие белые глюки отступили, и глюк громко огласил: — Ты. Ничего. Не. Слышал, — быстро оглядел художника, что спокойно жевал бутерброд, пусть эта неожиданность останется забыта. — А мы о чём-то говорили? Я ничего не помню, — когда прожевал один кусочек, Инк улыбнулся, являя вместо одного белого пустого зрачка жёлтую звезду. Разрушитель потупил и фыркнул, облокачиваясь назад. — Совсем перестал пить краски? — неожиданно задался вопросом глюк и тут же его огласил. — Угу, — быстро прожевал ещё кусочек. — В столь эмоциональное время лучше иметь трезвость ума, а не полагаться на эмоции. — А какие это времена? — Времена отчаянья, грусти и злости, ну, может ещё крупицы ненависти к самому себе, ядерная смесь, — как ни в чем не бывало шире улыбнулся. — Будешь? — и протянул небольшой бутерброд, что секунду назад лежал в контейнере. — Надеюсь, он не отравлен, — аккуратно взял из рук бутерброд, слегка поднимая уголки рта в небольшой ухмылке. — Конечно отравлен, ты что, как же без этого. Вкус был обычный, ничем не выделяющийся, не было слегка горьковатого привкуса или сладкого, обычный, всё, как всегда. Не изменился вкус бутерброда, не изменились цвета фонариков, что медленно взлетали вверх. Они всегда были такими и всегда будут, но, смотря на это всё сейчас, в душе что-то странно трепетало. Для Эррора не было ничего необычного и интересного во вселенных. Ошибки. Они все лишь ошибки. Прекрасные и на удивление поразительные ошибки. Иногда, смотря на них, душа переставала биться и пробивала удары, только когда Эррор вспоминал о работе. С тяжёлым вздохом он вновь вытягивал из глазниц нити и начинал стирать. Для живых существ это не было больно. Вот есть у тебя ноги, а тут, бац, и их нет. И будто никогда не существовало, как уже и тебя. Тебя нет, и ты ничего не оставишь после себя, ведь остальные тоже исчезнут. Никакой жалости, только серьёзный, слегка злой взгляд. — Зачем ты это делаешь? — в какой-то момент их битвы много лет назад в очередной раз спросил Инк. Казалось, у Эррора нервно дрогнула глазница. Он вытащил новую партию синих нитей из глазниц и плетью из них, словно паутину или сеть, поспешил направить на художника, который весьма удачно проскользнул рядом. — Я больной ублюдок! Нравится мне смотреть на то, как страдают другие! Слышать крики и ощущать прах на руках! — голос сильно кривился и в конце совсем упал, его немного заглючило, перед глазами уже начали являться ошибки. — Стирать ошибки лишь щелчком пальцев! — гастер-бластер перекрыл дорогу художнику. — И сейчас я сотру ещё одну. В реальность его вернул голос художника. Он почти закончил делать бутерброд, но задумался и разделил на две части. Колбаска и хлебушек с майонезом. — Эррор, мы с тобой как этот хлебушек, — перевёл взгляд на колбасу, — и колбаска. Разрушитель сначала опалил непонимающим взглядом еду, а потом и Инка. Что он вообще несёт? — Ну ты только посмотри, чёрный, чёрствый хлебушек с тонной секретов в виде майонеза. — Что за расизм, — фыркнул, немного кусая свой бутерброд. — Не перебивай, — чуть кашлянул, теперь вновь говоря тихо и приятно, а не с подскакивающим тоном и хрипотцой. — Так вот, а я колбаска, круглая мягкая и солоноватая, чаще любят кушать её одну, — Эррор посмеялся, сам себя не похвалишь — никто не похвалит. — Светлая, хочу отметить, — глюк ударил себя ладонью по лбу. — А что если, бац, — он соединил их вместе. — И получается вкусный бутерброд, — улыбнулся, чуть заливаясь румянцем. — Это был сейчас дешёвый подкат? — будь у Эррора брови, он бы поднял одну из них. — Пф-ф-ф, нет, что ты. Я всего лишь сказал тебе, что вместе мы будем вкуснее. — Блять, Инк, — разрушитель не сдержался и засмеялся от души. — Что это было, раз не подкат? — Суровая правда, — приложил руку к груди и доел оставшийся небольшой кусочек. — Я не хочу, не хочу быть живым. Не хочу любить и при этом чувствовать боль, — склонившись, произнёс художник. — Всё, что я хочу, это чтобы ты был рядом. Ты — всё, что мне нужно, но это… так трудно.