Кризис среднего возраста

— Какие, нахуй, рога, — Дима вздохнул через неплотно сжатые пальцы, передумал умирать и, выпрямив позвоночник, уронил руки на бедра ладонями вниз. — Все нормально у нас с Игорем, так, чуток пободались. Обычная семейная ссора. Уже помирились. Полночи мирились. Поверил ли Стас, неизвестно, но глазами, вроде, потеплел и расслабил напряженные плечи. — Ну, раз помирились, — поп взял с плиты турку и принялся разливать кофе в чашки. — То-то ты будильник и не слышал, теперь ясно. Но, если помирились… — Поп выдержал четко выверенную паузу, мол, ври, братишка, да не завирайся, — почему ты такой смурной? И губы у тебя не припухшие. В общем, видел Диму насквозь. Нужно срочно отмазываться. — Ничего я не смурной, нормальный, — парень отвернулся в угол и истерически, не жалея, закусал себя за верхнюю губу, потом — за нижнюю, чтобы придать обеим соответствующий зацелованный вид. Было больно и неприятно. Хуйня, перетерпится. — Это из-за сбившегося режима, наверно. Я чувствую себя разбуженной в полдень совой. Стас коротко кивнул, принимая объяснение, и подвинул Диме пару прозрачных, полиэтиленовых полных мешочка. — Я привез тебе комплект коров, — мужчина задумчиво улыбался в бороду. — Как ты любишь. Свежие. Печенье «Тридцать три коровы» и конфеты «Коровка». Здорово, Димина обожающая сладости душа возрадовалась бурным фейерверком. Нет от депрессии средства лучше, чем напихаться на завтрак до тошноты вкусными конфетами вприкуску с вкусным печеньем. А сию приторную роскошь запить приятно горчащим, крепким несладким кофе. Ням-ням-ням. Поп молча наблюдал, как парень жадно набросился на угощение, и его брови молча ползли вверх. Выше, выше, потом остановились и застряли — дальше им хода не было, лицевые мышцы и сморщившаяся кожа лба не пускали, увы. — Ты хотя бы жуй, — наконец вымолвил пока так и не присевший мужчина. — Конфеты чуть ли не в фантиках заглатываешь. Что с тобой, братишка? У тебя глюкозовый голод? Дима подавился как раз засунутой в рот целой печенькой. Поп сильно хлопнул закашлявшееся чудо между лопатками широкой, твердой ладонью и тихо скомандовал: — Встал, показал мне вены. Если найду где-то следы от иглы — придушу. Ась? Дима вскочил, будто подброшенный пружиной, и протянул Стасу руки локтевыми сгибами вверх. Закрутил эти руки и так, и эдак, демонстрируя — везде девственно чисто. — Ты… ты с ума сошел? — парень побледнел и неподдельно нахмурился. — Да я наркотиков боюсь до усрачки. Однажды уже покололся по горлышко, наученный опытом, спасибо. Он не лгал — действительно бегал от наркотиков, как от огня, даже траву в компаниях по случаю не курил, отказывался от предлагаемых косяков без тени сожаления. И спиртного в подобных, пускающих косяк по кругу компаниях не пил, знал — захмелеет и может нечаянно согрешить. Упаси Господь, Вошка умер и не вернется. Сгинул в прошлом. Вот здесь поп поверил сразу и безоговорочно, просветлел лицом. — Умничка, — мужчина выцедил сквозь зубы полустон-полувсхлип и, вдруг прянув вперед, бережно обнял названного брата. — Прости, напугал ты меня своим жором, котенька. Дима с готовностью обнял Стаса в ответ, и оба замерли, согреваясь теплом друг друга. — Позавтракаем, и покажу тебе ноги, — парень с трудом сдерживался, чтобы не разреветься. — Хочешь, сгоняю сегодня в ту нашу лабораторию, мочу на анализы сдам. Только не нервничай, умоляю! Клянусь, я не юзаю дурь! Стас гладил повзрослевшее, отвоеванное у наркотиков десять лет назад счастье по мускулистой спине и улыбался, улыбался, смаргивая проступившие помимо воли облегченные слезы. Такой заморыш был, костлявый, угловатенький воробушек-мальчонка, соплей перешибешь… Вырос в ладного, красивого, разумного молодого мужчину, которому рога ни к селу, ни к городу. Разве что на Новый Год, на детский утренник, водить вокруг елки хороводы с наряженной в разных лесных зверей малышней. И чего Игорю, придурку, не хватает, что он завел любовника? Ведь от добра добра не ищут. Вот разлюбит его Димка, и куда тогда волк пойдет? Клеить по ночным клубам случайные перепихи? — Мне от твоих анализов ни холодно, ни жарко, — поп ласково, по-родственному чмокнул Диму в кончик забавно сморщившегося, веснушчатого носа и отпустил смутившегося парня. — И ноги твои проверять не стану, напрасная потеря времени. Давай, доедай, а я домой, малыша нянчить. Соскучился по нему в больнице — жесть. В общем, Анастасий засобирался очень быстро. Дима, скрытно тоскуя о разлуке, проводил святого отца и снова остался в пустой квартире один-одинешенек. Сладкого парню расхотелось напрочь, аппетит пропал.