Ну Квашонкин и Алексей, конечно

что есть творчество? это когда десять дурачков следят за тем, как один корчится(с)

Как с Саньком надо трахаться, чтобы это не походило на изнасилование в особо извращённой форме, Лёша не понял до сих пор. За два с половиной месяца их импровизированного пидорского счастья — не понял. Не то чтобы Лёша был сильно тупой, неа, и в смысле постели, «потрахаться» в смысле тоже, тоже не тупой ведь, не мудак совсем, ну, раньше — раньше никто не жаловался, а теперь ведь и не Санек жаловался, а самому Леше временами тошнило между висками, накатывало, да. Два с половиной месяца назад это началось, ну, как «началось» — сначала оно чуть не закончилось все. Потому что Санек напился конкретно, основательно, загрузился до ватерлинии, плотно — и провернул он эту операцию в одиночку. Лёша пришёл домой под вечер и нашел друга (конечно «друга», хули, вот так они играли — в дружбу и мирное соседское сосуществование, Лёша вот точно играл — и сильно проигрывал) в подозрительных пьяных сборах. Саня нервно икал, складывая свои футболки в безразмерный потертый рюкзак, и от очередного громкого «ии..х.. да блядь!» Лёша засмеялся, прислоняясь к дверному косяку, и у него сразу же перестало ныть плечо, на которое увесисто давила сумка. Лёша засмеялся, потому что пьяненький Саня икнул и запнулся об одну из валявшихся на полу футболок, а потом Лёша смеяться перестал. Потому что пьяненький Санечка Долгополов (друг, товарищ, комик, сосед) посмотрел на него поверх плотно набитого рюкзака очень трезвыми глазами, трезвыми и до пизды, по-собачьи грустными. Посмотрел и сказал: — Я, наверное, сейчас куда-нибудь съеду… Ещё Санечка Долгополов покраснел очень странно — шеей, а ещё он не сказал — продекламировал: — Опидорасился я с тобой совсем, Лёха, страшный ты человек, — красиво так. Каждый звук вкусно и красиво округлил, в игру как будто играл с Лешей, типа, ну — отбей подачу! Шутка ведь, шутки они все шутят, смешные шуточки, юмор, ирония многослойная, в рот ее еби, только глаза у Санечки были дворняжичьи и пальцами он тискал плотно набитый футболками рюкзак сильно-сильно, до побелевших кончиков, ну нахуй. Лёша не думал тогда — два с половиной месяца назад. Совсем как-то не подумал, не до того ему было, сумку с плеча Лёша уронил и к Санечке очень близко, очень странно было — вот так — Санечку, спиртом с дешевенькой отдушкой не то чтобы пахло — разило от Санечки, от его напряжённо-ошеломлённого лица, от бровей, детским каким-то изломом идущих через лоб, от губ… Рот у Санечки два с половиной месяца назад сложился в странный иероглиф, как будто ему было больно, и поэтому тогда Лёша его не поцеловал (потому что ну как это так — «больно»?). Сразу — не поцеловал, но оставить чужой рот — больным иероглифом на чужом лице — было никак нельзя, и поэтому Лёша его не поцеловал, а нелепо-неудобно потрогал губами. Быстро ещё, как клюнул, у самого зашлось глубоко-глубоко дыхание, от Санечки сильно разило спиртяшкой, а от Санечкиных губ на Лешиных осталось это кривенькое, невозможное, неправильное, самое, блядь, нужное… Рюкзак с футболками Лёша осторожно задвинул ногой под стул, а на следующее утро Санек пусть страдал похмельной головой, но не провалами в памяти. — У нас нормально будет? — спросил Саня тихо, но очень раздельно, чётко, и Лёша не подал вида, что он в ахуе, вообще-то, от свалившегося на них неожиданно (неожиданно обоюдного) пидорского счастья. Лёша притащил ему с кухни полторашку с минералкой (не из холодильника, а то этот черт опять умудрится простудить горло) и уверенно (как мог — уверенно) ответил: — Конечно будет, Сань. А оно не было. Нормально — «нормальным» — ни разу. Вот нифига не было. Было стремно — не в плане «западло», или, там, ссыкотно, просто, ну, как оно все, отличается ведь? Стремно было налажать, у Леши ведь как — девочки, девочки, дево… А Санек, он не девочка совсем, эту шнягу Лёша отмёл сразу — на девушку Санек не похож. У него холоднючие пальцы — костлявые и колкие, неудобные, с размаху под Лешин свитер, а такое чувство, что сразу под рёбра. У него на груди под кожей собираются-разбегаются тропинки-дорожки вен. У него подозрительно блестят глаза и краснеет самый кончик носа, когда на экране умирает мама Бэмби (а потом Санечка смешно и долго шутит про инцестную некрофилию, но ресницы у Санечки тяжелые и мокрые, вот). Было невыносимо — в плане «хочется». Вот такого — с костлявыми пальцами и голубыми венами, хочется не красивую девочку с аккуратной упругой грудью и нежными, мягкими губами, а хочется вот Санечку. И утром — Санечка посреди комнаты лохмато трясёт башкой, замотанный в одеяло, одеяло короткое — торчат из-под одеяла голые ноги, мужские, сука, с длинными тёмными волосками, кривоватой острой косточкой у большого пальца, а хочется Леше — очень. В эту лохматую башку ладонями, да эти ноги замёрзшие — тоже в ладони, руками их греть, руками, губами и языком… И днём — на съемках Санечка козлится красиво, конечно, профессионально. Такого Санечку хочется уткнуть актерской талантливой мордой в диван, содрать джинсы чёрные и узкие и… шлёпнуть. По тощей Санечкиной заднице. И вечером — вечером, блядь… Вечером Лёшу встретило Санечкино длинное тело — поперёк разложенного дивана, и от ярко-зеленой простыни (в Икее отхватили, со скидкой) длинный и голый (цензурно голый, до трусов, вообще-то) Санечка Долгополов весь отливал нежной зеленью почему-то. — Ты похож на лягушачьего Иисуса, — сказал Леха с порога, потому что от длинного и голого (пусть и с трусами) Санечки у него перемкнуло конкретно, в голове, и в животе, и везде, — распятая лягушечка, ты… — А ведь ты экстремист проклятый, Леха, — задумчиво ответил ему Саня и раскинул костлявые ладошки шире, — хочешь выебать Иисуса, или не экстремист, а извращенец, и я не уверен, что хуже, на самом деле… Саня требовательно дёрнул подбородком в сторону: — Посмотри, эти, как их, сти… стигмы… не появились? — Стигматы, Сань, — сказал Лёша. Стигматы. Никто никого не выебал в тот вечер, конечно. Лёша не успел снять с себя кофту, а с Санечки он не успел снять трусы — вот они зацепились друг за друга пальцами и коленями, вот Лёша облизал шершаво-пересохшим вдруг языком ладонь, пока Саня расстегивал ему джинсы, богохульно (для лягушачьего Иисуса) матерясь, вот Лешина кофта проехалась по Санечкиным соскам, торчащим и темным, вот на трусах у Санечки остывает их общая сперма (романтично до пизды). И все равно — за эти сумбурные недосекунды недоебли Лёша запомнил одно (ну, кроме того, что от Санечкиного длинного дрыщавого под собой тела он спустил за рекордно короткий срок): он запомнил, какое у Саши было лицо. Как у животного, которое долго-долго мучают. Как у пленных с фотографий архивно-строгих, как у человека, которому больно. Но больно ведь Санечке не было, правда, правда ведь он лез к Лешиным губам своими — суховатыми, шершавыми? Правда ведь он прижимался животом судорожно, сильно, правда же он кончил у Леши под пальцами и сильно, длинно выдохнул Леше в колючий воротник кофты, правда… Правда, Лёша не знал, что… Что это будет, ну, как всё с Санечкой было — странно, до мурашек смешно и колюче, а ещё до невыносимого нужно. — Клизма, Лех. Нам нужна клизма! — У меня есть, так-то… Она не моя, блядь, в том смысле что она давно… была, синенькая такая, я хуй пойми зачем ее из прошлой хаты перевёз, а… — Я не буду совать в жопу клизму, которая передавалась в семье Квашонкиных из поколения в поколение, — Санечка поднимал в воздух указательный палец и со смертельной серьезностью смотрел на Лешу, а когда Лёша говорил, что «мы ж с гондоном, че ты, Сань, зачем так радикально», он толкался и совал Леше в ебало ноутбук, — а ты кружку Эсмарха гуглил, умник, а я вот гуглил, и… А если не про кружку, то Санечка один раз сам захотел — в смысле он сам бухнулся рядом с залипающим в телефон Лешей на колени (Лёша от неожиданности чуть не ебнулся с кухонной табуретки на пол), бухнулся и сказал: — Хочу тебе отсосать, — и если Лёша и читал в тот самый момент про детский труд в Бангладеш, то Лешиному члену резко стало на этих самых детей похуй, и резинку по нему Санечка раскатал даже профессионально-легко, быстро, и даже ртом своим больно-поломанным на головку наделся, и Лёша думал, что, блядь, не бывает так хорошо. Оно и не было. Санечка плотно сжал губы и двинулся, член ткнулся ему в щеку, изнутри рот у Санечки оказался ненормально горячим, гладким, Лёша не то чтобы сильно дернулся вперед, неа, так — его слегка подбросило на кухонной табуретке, но Санечка бдил. Санечка ебнул его по колену кулаком и протестующе замычал что-то очень грозное — слюни заливали Санечкин острый подбородок и делали его мычание не таким грозным. Лёша замер парализованным сусликом. Не помогло — спустя два неловких и скользких толчка, неглубоко, до середины примерно — Санечка решительно отстранился. — Мне не нравится, Лёш, — сказал он негромко, уверенно — и поднял на Лешу несчастные собачьи ресницы, — я очень давлюсь… Санечка сидел на пятках и смотрел снизу вверх, Лёша стянул резинку, стояло почти больно — крепко, от резинки остатки смазки, провёл ладонью раз-два, пальцы тесным кольцом, а Санечка не убрался. Лица, изломанного в губах и бровях, и глубокой складочке у рта, не убрал — только глаза прикрыл: — Можешь, только… Умываться его Леша отвёл в ванную — на кухне горячая вода отличалась своенравностью появления-исчезновения. Сперма у Санечки на лице, «только», про которое Лёша не услышал, а Санечка — потом, в ванной, с мокрыми волосами и мокрой горячей улыбкой Санечка — не повторил, все это не вписывалось в «нормально», «нормальное» никак. Никак. — Повернись обратно, Сань, — просил его Лёша, просил охрипше, вязко, сглатывая трудное и невозможное «Сань-Саня-Санечка-Санечек-Са…», просил — потому что голые лопатки в мелких мурашках торчали в потолок остро-остро. Потому что… — Как я пойму, что тебе хуево, что больно, Сань, — говорил Лёша и гладил, до одури, до изумления под рёбрами гладил-гладил-гладил эти острые лопатки, Санечкины бока, косточки позвонков, шею, плечи, бедра — под его руками Санечка крупно вздрагивал всем телом, и только мотал вспотевшим затылком, и сильнее лбом вдавливался в полусогнутый локоть, и как… Как с Саньком надо трахаться, чтобы это не болело — Лёша не понимает до сих пор. Лёша понимает, что он Санечку Долгополова (странного, стремного, некрасивого, длинного, всякого) любит. Любит, пусть они с Санечкой и не «ключ и замок» совсем, а «ключ и второй закон Ньютона в классической механике», например, но. Но.