Ну Квашонкин и Алексей, конечно

Просто у меня был ребёнок, и теперь это спираль(с)

Лёша сомневался, конечно — стоит ли вообще, ну, с этим лезть. Уже после съёмки, ребята разошлись-разъехались, а он ждал Саню на улице. Они не то чтобы сильно шифровались — все-таки в одной хате жили, ну, и люди — ребята из клуба («номер один» — ребята), фанаты («качество наших поклонников затмевает их малое количество, Лех, ну», — говорил всегда Санек) — люди не доебывались больше необходимого. Просто, ну, зачем… Зачем сидеть на продавленном зеленом диванчике, неудобно подогнув под себя колени (чтобы Санек не задевал их своими — болючими, костлявыми), зачем глотать слова вперемешку с воздухом («слюни подбери, Лех», — говорил обычно Санек), пока Санечка Долгополов переодевается (из всратых съемочных шмоток во всратенькие «стиль сельский кажуал, не завидуй, Лех»). Короче, Лёша моросился чутка. На улице. Из-за Санечкиной шутки, ну, шутка же это была — про спираль. Хорошая шутка, Леше очень пузырилось в ладонях и груди, когда Саня вот так подхватывал разгоны, сомнительные со многих точек зрения (но и смешные до пизды — поэтому-то и, тоже). Шутка, да. Все же редко очень бывает, чтобы мужская, ну, чтобы мужчина — и… Но бывает. Но Санечка Долгополов сразу же съехал на историю, которую уже рассказывал на Порараз, а это не совсем Санечкин стиль, и… И фиг его знает вообще. Лёша вот не знал. — Слушай, — все-таки сказал дождавшийся Лёша, они не сговариваясь повернули за угол и бодро зашагали под фонарями и незаметными из-за городского смога звёздами («ночные» съёмки, конечно, «ночными», но «хуя мажорить, Лех, метро работает»), — слушай, Сань, а это… Ну, про ребёнка, ты же не… Несмотря на внезапное Лешино косноязычие, Санечка его сразу понял. Догнал. Санечка рядом не сбился с шага, не запнулся, не опустил башки в смешной шапке с оранжевым помпоном. — Ага, — сказал Санечка и посмотрел на Лешу прозрачно, честными широкими глазами. — Да че ты кривишься, — сказал Санечка, а Лёша не кривился совсем, че он, он не кривился, а только внутри, в животе между кишками стало у Леши чего-то очень скользко и горячо, а ебалом Лёша не сделал ничего. Наверное. — Че ты кривишься, я аборт сделал. Санечка Долгополов вдруг сделался как будто меньше ростом, он не то чтобы ссутулился, съежился, неа, только Леше остро-невыносимо захотелось взять его за руку — перчатки Саньку были чутка большеваты, кончики шерстяных пальцев болтались беспомощно и до непонятного, по-детски, блядь, щекотно и трогательно. За руку Лёша взял сам себя — он сильно-сильно сжал в карманах кулаки и сдвинул их через куртку, и этот странный манёвр не придал никакой уверенности, но. Но Санечка, который шёл рядом не сбавляя темпа, не теряясь голосом, не сбиваясь, сказал: — Я дурачок был, мелкий, ну… Восемнадцать исполнилось, ни работы, ни ума — нихуя, я ж не… — А спираль, — сказал Санечка и задышал прерывисто, сильно, борясь со смехом, — спираль мне там же и предложили засунуть, потом — типа, все равно уже залезли… не отходя от кассы. Отсмеявшись, Саня покрутил головой по-совиному и продолжил спокойнее. Тише. — Я ж досидел до срока, когда таблетками нельзя, все въехать не мог — чего со мной такое не такое… Выковыривать пришлось, ну, врач мне и посоветовала — по доброте душевно-профессиональной. Внутриматочную контрацепцию, но я чет отказался тогда… Только гондоны, только хардкор, е-е-е, а ты, почему, думал, я против непосредственного обмена биологическим материалом, Лех… Лёша разжал в карманах кулаки. Вдох-выдох. Как бы это — как бы с этим — правильно, нормально, не жалеть. Санечку нельзя жалеть — в смысле явно, со стыдным подрагиванием в голосе, чуть-чуть брезгливой осторожностью или, наооборот, с фальшивым дебильноватым оптимизмом — нельзя. — Так вот почему ты того ребенка выронил — привык, что дети из тебя вылетают не задерживаясь, — у Леши параллельно в мозгах загорелась красная лампочка и заорало сиреной: «Переборщил, урод, блядь!», но он дожал. Шутку. Шутку-хуютку, но Санечка прямо посветлел ебалом — в промозглой и темной ночи февральской посветлел, разгорелся лицом и улыбнулся. Санечка распрямился, вырос — рядом, возле плеча, и задел своими перчаточными пустыми пальцами Лешу за куртку, и вроде как… В пустовато-гулком вагоне Санечка развалился на соседнем сиденье и смотрел из-под шапки с оранжевым помпоном и из-под темных ресниц так, как на Лешу умел смотреть только он. Нихуя это было не художественное преувеличение, и не пиздеж, и не «любовь», Лёша абсолютно серьезно. Так лениво, остро, так, чтобы внутренности менялись привычными местами и чтобы туго заплетались в горле слова, Лёша ведь и не хотел такого, и не просил, и не…

***

Санечка лезет не целоваться — так, беспорядочно-сумбурно, сухо, шершавенько от обветренно-обкусанного рта — лезет с порога, с полутемного коридора, с «блядь, Сань, дверь хоть закрою, а то спиздят у нас… че-нибудь то спиздят, сковородку с курицей, например, пусти… Са-ня…». Лёша не знает, не может — не хочет — по-другому. Санечка вскрывает упаковку с резинкой зубами — так нельзя, вообще-то, господи, как же похуй, пока у Санечки мокрый тёплый язык и — контрастом — сухие прохладные пальцы. Санечка заводит назад руку, так ему неудобно, коленями Санечка упирается в постель, а свободной ладонью он комкает Лешину майку, «Сни-ми», — трудно дышит Санечка и растягивает себя сам, сегодня — вот так, заполошно, быстро, боль… Санечка забирается сверху, он любит эту позу — лицом к лицу, Санечка любит, когда опускаться трудно, почти — больно, ему — Санечке — остаётся только не мешать. Его остаётся только держать. Санечку, держать его, неудобно тянуться к его плечам, рёбрам и коленям, колени у Санечки острые и крупно, красиво вздрагивают, когда он принимает в себя до конца. Лёша тоже любит, вообще-то. Когда вот так, когда Санечка Долгополов играет в наездника («жука-наездника, Лех»), когда Санечка сжимается тесно, когда дышать — трудно, когда живот… Живот у Санечки идёт мурашками, Санечка начинает двигаться вверх-вниз, живот под Лешиными пальцами поджимается, подтягивается у Санечки живот к позвонкам, кости тазовые торчат у Санька гордо, колко, а живот… Лёша смотрит на впалый, подрагивающий от напряжения чужой живот и обрывками сладких и страшных конвульсий думает про это. В смысле — ребёнок, ну, какой у Санечки был — был бы — ребёнок, с приколом на голове или рыжий, рыжеватый, стоп, почему «рыжий Леха, конопатый, убил дедушку лопатой», это же не у них был — был бы — ребёнок, пиздюк мелкий, не у них. Лёша честно пытается это отогнать, подальше, поглубже — живот у Санька с дорожками пота, впалый, пупок проваливается глубоко, дорожка волос мягкая, тоненькая, поглубже эту мысль, Лёша, подальше. Ну какой ребёнок, да ну нахуй — ипотека, два мужика, блядь, с нихуя не надежным и не «стабильным», сука, «доходом», в какой стране живём ещё, подумай, а ещё вспомни Санечкины психи, да и свои заебы периодические, куда вам дитятко, долбаебы, но живот. Но живот у Леши под пальцами, под мыслями и глазами, Санечкин живот (между висками вспыхивает древнее какое-то, книжное «под сердцем», «носить под сердцем»), не чей-то абстрактный, и это все… Не получается эту мысль отогнать. Не совсем.