Ну Квашонкин и Алексей, конечно

— Ну вот и че ты с ней сцепился, ну, — у Леши получилось догнать Саню на середине главной лестницы, на вытертых-выдолбленных добела старых ступеньках, Саню было трудно догнать, потому что у Сани резвыми кузнечиковыми коленками подпрыгивали через ступеньку ноги, а ещё Саню было трудно, вообще, ну, — зачем? Саня оглянулся и чудом не промахнулся мимо следующей ступеньки, и нелепо-судорожно дернул перед собой руками, и Лёша спустился так, чтобы оказаться с ним совсем — рядом, и задеть Саню плечом, и спросить — снова, потому что… — Потому что так нельзя, — сказал Саня горячо, громко, как будто продолжая непонятный яростный спор, не с Лехой (Лёша сидел в охуевшем анабиозе, и вся группа тоже), а с, — зачем она… Зачем? Александр носил фамилию Долгополов, и никогда не мог вовремя заткнуться, в смысле — придержать коней, в смысле он наскакивал на преподов с возражениями самого прогрессивного толка (получалось не во славу прогрессу, почему-то, а только Санечке Долгополову во вред). Лёша ничего не носил за девочками в школе — ни портфель там, ни сумку, нахуя вот спрашивается, а на двадцать первом жизненном году ему вдруг захотелось забрать из чужих рук рюкзак, потому что у Сани не получалось совладать с лямками, а с патриархальными взглядами преподавательницы по физике (физике, блядь, в их гуманитарной шарашке — Лёша приходил на семинар и закрывал глаза под сладкие созвучия формул и единиц измерения, например) у него получилось вступить в такую, блядь, баталию сегодня, что Лёша аж проснулся и… — Ну ты же её видел, — сказал Лёша и отвернулся, мучительно переживая (с какого-то, блядь, хера) чужую физическую дискоординированность, в смысле Саня надел на себя рюкзак только с пятой попытки, — там бесполезно было… И про женщин, и про эту… полоролевой подход где, я сам не до конца въехал, а ты, Сань… Мог бы промолчать, не, ну, не слушать её хуйни, ну, не обращать внима… — «Моя хата с краю», — Саня дернул подбородок вверх — от ветра (они выползли через высокие деревянные двери на улицу) и от того, какой Лёха непроходимо замшелый ретроград, наверное, — это ебаная политика невмешательства, вот Гитлер… Лёша остановился. Саня по инерции пропрыгал угловатыми кузнечными своими коленями ещё несколько метров и остановился тоже. И обернулся с таким острым недоумением на бледно-вдохновленном ебале, что Лёша даже вспомнил — из-за чего все это затеял, наверное, вспомнил. И тут же забыл. Потому что «Гитлер», блядь. — Ты че, фашистом меня назвать пытаешься сейчас? — спросил Лёха как бы в шутку, но это «как бы» очень большое вышло и серьёзное, и Санечка Долгополов вдруг резко обмяк плечами и коленями, как будто из него вышел воздух праведного и светлого будущего. И он замотал головой и короткий ёжик волос делал его похожим на детдомовца-победителя вшей, и Лёша опять вспомнил про всю смутную и непонятную хрень, из-за которой… — Бля, — сказал Лёша и подошёл поближе. К Сане поближе, вечером и после пар, и в середине дурацкой и длинной осенней недели, — бля. — Я ж вообще хотел, — сказал Лёша и замолчал, собираясь не с мыслями даже (думать про такое — про Санечку Долгополова, его всратые рубашки в мелкий рисунок то ли ночных кошмаров, то ли сельского антуража, его длинные неуклюжие руки и кузнечиковые очень колени, про то, как он вставал и начинал отвечать: развёрнуто до пизды, и с историческим экскурсом, и с заносом вообще хуй пойми куда, и с феминизмом, и со всем вообще, даже если его спрашивали про отсутствующих сегодня, ну — думать Лёша устал), а собираясь как-то это все раз и навсегда прояснить, — я хотел… тебя… с тобой… Бля, короче! Лёша разозлился на себя и сказал: — Пойдём выпьем, — и это странно прозвучало, наверное, ну — почти три года проучились, ни здрасьте, ни насрать, как говорится, и тут… — Не в плане прям «выпьем как черти», не нажремся, — он попытался исправить-исправиться, потому что звучало все хуже и хуже, у Сани ломались обкусанные губы и ползли вверх брови, — а это… посидим. Пообщаемся… — Зачем, Лех? — спросил его Санечка Долгополов (третий курс, длинные пальцы, грызенные ногти и губы, «гендерная теория», фашисты, рюкзак на плечах, «зачем, Лех?»). Спросил и посмотрел так, будто вот он все-все понял про Лешу. Все знал. Лёша сам про себя такого не знал, но взял себя в руки (а в руки — яйца, фигурально, но все же), и сказал быстро-быстро, не давая себе шанса… — Свидание, Сань! Два человека в приятной неформальной обстановке делятся мыслями и вообще… Саня на него как на дурачка посмотрел. Вообще, он всегда так на Леху смотрел, ну, не «всегда» — часто, но теперь это получилось по-настоящему обидно. А ведь Лёша не просто так… (нихуя — не «просто», ворочался по ночам, подушку бодал горячей глупой головой, и думал-думал-думал — ну вот как: Санечка, коленки, феминизм, мужик… Мужик, блядь, и свидание, дураки и молнии, страх и ненависть, физика и прегабалин). — Это не смешно нихуя, — сказал Саня и задрал острый подбородок так высоко, словно улететь собрался, — вот знаешь. Лёша очень себе знал. Он закивал горячо и охотно, потому что звать на свидание мужика это было странно, стремно, не смешно и зачем — но вот Санечка… — Я много пью, — сказал Саня и почесал задранный подбородок, — и плохо пьянею — медленно. — Меня заносит часто, — сказал Саня, как будто Лёха этого не знал (как будто весь универ — не знал, ну), — и меня надо тормозить, лучше всего не кулаками по лицу, конечно. — Я картошку вчера сжёг, — сказал Саня и заглянул Леше в лицо со странной смесью недоверия и ебанутой, горящей где-то глубоко-глубоко за зрачками надежды, — поставил сковородку и забыл. Пожарная штука сработала. Меня теперь хозяйка выгоняет, даже из комнаты, а ты где живёшь, далеко или… — Близко, — сказал Лёша, — и картошки у меня нет, но есть пиво и «Двенадцать лекций по гендерной социологии», я даже распечатал, только читать не начал ещё, но вот если ты, ну… Свидание. Свидание без хуйни и всякого, и Лёша наверное сделал че-то такое лицом, что Саня спрятал острый подбородок в воротник куртки и повернул кузнечиковые колени в правильную сторону. Ну…