Лунница

      Одурманенная сладким ароматом всевозможных цветов, я лежала среди их бутонов, как совершенно невесомое, лишённое всякого сознания, абсолютно свободное создание, вся вечность которого отведена на наслаждение сладким ароматом цветов и ласковые прикосновения их нежнейших, шёлковых лепестков. Я не отдавала себе отчёта в том, кто я, где нахожусь и в каком состоянии. Единственное, что меня волновало, это сладкий запах цветов и их мягкие бутоны, что так застенчиво прикасаются к моей коже. И мне хотелось уснуть и провести вечность в этом цветочном раю, но резкий порыв холодного ветра заставил мои глаза раскрыться и всё волшебство с меня разом слетело. Я приподняла своё ослабленное тело и, опираясь на всё ещё дрожащие от усталости и боли руки, огляделась вокруг. Яркое синее небо, казалось, сияло. Не привыкшие к такой контрастности глаза заболели и я отвела взгляд в сторону, увидела горизонт и замерла. Вокруг было поле покрытое всевозможными цветами. Фиалки, васильки, ромашки, бархатцы, маки, лилии и даже дикие розы расцветали всеми цветами радуги на каждом сантиметре земле. Такого чуда мои глаза не видели ни во снах, ни на просторах интернета, ни в собственном воображении. На миг мне показалось, что я попала в рай и могу вечно покоиться в столь прекрасном, ярком месте, но звонкий и такой знакомый смех вывел меня из радушных раздумий. Я вскочила и повернулась в сторону звука так озлобленно и перепугано, словно там сам чёрт из преисподней стоял, а не божество любви.       В своём простом льняном платье, как всегда босыми ногами Лада медленно приближалась ко мне и улыбалась так ярко и любя, что мне невольно захотелось улыбнуться в ответ, но я вовремя вспомнила сколько боли и страданий принесло мне это существо, а потому устремила в неё полный ненависти взгляд, злобно нахмурив брови.       — Злорадствовать пришла? Бурно радуешься, что наконец-то избавилась от меня? — надрывно не то прошипела, не то прорычала я, когда она оказалась достаточно близко от меня.       Да, тот миг, которого я так боялась и который так отчаянно пыталась оттянуть, пришёл и это оказалось больней и грустней, чем я предполагала. Героически умереть радостно только до смерти, а после смерти, как оказывается, всё равно одиноко и страшно.       — Нет, — словно не замечая моей открытой враждебности, ещё добрей улыбнулась Лада и ещё ближе подошла ко мне, заглядывая не просто в глаза, а, казалось, в саму душу, — я пришла объяснить тебе, что я не твой враг и ты должна избавиться от своей безмерной ненависти ко мне, — её голос был сказкой, музыкой, отравой. Её хотелось слушать, ей хотелось внимать, хотелось отравиться этой сладостью и потерять сознание и только ненависть заставляла меня смотреть на неё твёрдо, не поддаваясь её чарам, не прощая того, что она меня убила.       — Конечно, — офигивая от её простоты, со злобой засмеялась я, — ты мне не враг, а прям лучшая подруга, которая чисто по-дружески убила меня, забрала у меня всё, что мне было дорого и вышвырнула в поле с цветами! Иди ты, тело человеческое, отдохни среди фиалочек, твоя роль в этом мире выполнена!       Когда я на одном дыхании выплюнула свою ядовитую речь, Лада не ответила ничего, только с детской улыбкой ткнула своим тоненьким пальчиком в лоб и это, словно пуля, мгновенно вырубило меня. Я провалилась в какую-то тьму и начала падать. Всё моё тело покрывалось холодным страхом, пока я бесконечно падала, а затем резко очнулась в стенах какой-то, судя по всему, больницы.       На современной больничной койке белого цвета лежал пожилой мужчина, вид которого заставлял серьёзно тревожиться за его состояние. Его лицо было мертвенно-белым, кожа покрыта густыми каплями пота, а дыхание сбитое и неровное. Я с интересом подошла поближе и ужаснулась. Не только его мутные, уже почти ничего не видящие глаза пугали меня, но и кровь, коей была испачкана едва ли не вся кровать. Рядом с кроватью стояло десятилитровое ведро почти полностью наполненное, как мне казалось, чистой кровью. Вокруг него на кровати валялись непонятные для меня шприцы на 50 миллилитров и с очень большим, толстым наконечником. Из члена мужчины выходил мочевой катетер, в котором вместо мочи была чистейшая кровь, все его ноги были перепачканы кровью. Внезапно монитор, к которому он был подключен, запищал, показывая, что давление 70 и …, сатурация 83%, а пульс 123. Я была далека от медицины, но даже мне казалось, что такие показатели свидетельствуют о возможности скорой смерти пациента. Я хотела кинуться к двери, закричать, попросить о помощи, но как только я повернулась в комнату тут же ворвалась маленькая, немного пухлая медсестра с короткими светлыми волосами и золотистыми очками, за которыми сияли прекрасные, голубые глаза. Одета она была в светло-синий медицинский блузон, на нагрудном кармане которого были разные ручки, маркеры и маленький секундомер, на данное время показывающий время 22:43. Она бежала к пациенту и кому-то на ходу кричала: «Давление семьдесят без диастолического показателя, мы скоро потерям его!». Медсестра говорила точно не на украинском языке, даже не на польском или чешском, но я почему-то прекрасно понимала её. Её маленькие ловкие руки быстро подключили к мочевому катетеру капельницу размером с целую подушку и в ней умещалось не меньше пяти литров жидкости, как я прочитала, это был 0,9% Натрий Хлорида (я даже не знала, что в медицине что-то подобное могут предпринимать и, главное, даже логически не могла додумать, зачем?), надели пациенту на лицо маску для подачи кислорода и включили кислород на 8 литров. Как только она закончила со своими манипуляциями, в комнату вбежала врач в белом халате. Её прекрасные длинные волосы с лёгким оттенком пшеницы были собраны в аккуратный хвост, раскосые серые глаза даже без макияжа смотрелись достаточно красиво и я могла бы описывать её ещё долго, если бы до меня не дошло, что она очень похожа на меня. Точнее, это и есть я, только без прыщей и с идеальной кожей, длинными волосами и худой фигурой.       Тем временем врач подбежала к пациенту, отключила подключенную к мочевому катетеру капельницу и быстро, без капли осуждения, сказала медсестре, что промывание мочевого пузыря сейчас неуместно, потому что вещество заходит в мочевой, но из-за мощной тампонады не выходит из него, что лишь ухудшает положение самого пациента. Затем врач взяла пульт управления кроватью, подняла ножную часть вверх, а головную часть резко вниз. «Шоковое положение установлено. Сестра, два розовых венозных катетера, пластыри для фиксации и два литра заправленного в систему Йоностерила!», пока медсестра поспешно удалилась выполнять сказанное, врач сильно нажала на живот и сказала пациенту: «Боль поднимает давление и не даст вам уйти. Слышите, делайте что-угодно, но не засыпайте». Продолжая нажимать на его вздутый живот, врач принялась звонить разным людям, требуя немедленно подготовить операционную, немедленно прибыть в больницу для проведения операции вместе с ней, немедленно прибыть в операционную номер четыре для проведения анестезии. Когда она закончила организацию операционной, анестезиолога и операционных медсестёр, в комнату ворвалась медсестра со всем нужным. Врач лёгкими, уверенными движениями, словно это не у неё на глазах и не у неё на руках сейчас умирает человек, поставила один венозный катетер на вене левой руке, а затем поставила второй венозный катетер на вене другой руки. Быстро подключив к обоим катетерам по литру Йоностерила, она начала давить на бутылки жидкости да так, что она быстрой толстой струей вливалась в вены пациента так интенсивно, что те начинали пухнуть и вылезать на бледных, слабых руках мужчины. Но тем не менее уже после минуты такой, казалось бы, пытки монитор начал показывать давление 100 на 60, которое потом достаточно быстро сменилось на 110 на 70, а под конец обеих бутылок жидкостей и вовсе на 140/80.       — Есть давление! Сестра, подключить его к мобильному кислороду и в операционную номер четыре, быстро! — её голос такой уверенный, такой спокойный и такой похожий на мой собственный, что я полностью потерялась, совершенно не понимая, что такое показывает мне мой очередной Глюк-FM.       В диком непонимании вперемешку с безудержным восхищением я безвольным духом наблюдала за тем, как медсестра и врач бежали в операционную, таща с собой кровать с умирающим на ней пациентом, как они влетели в операционную, как его быстро и профессионально переместили на уже подготовленный операционный стол, а затем сделали всё остальное. Так похожая на меня врач оперировала уверенно, в её удивительных серых глазах ни на минуту не проскакивали ни перепуг, ни неуверенность, ни озадаченность. Если бы кто-то увидел только её лицо, не видя ситуации в целом, точно решил бы, что она просто читает книгу или вышивает крестиком, а не манипулирует хирургическими инструментами в мочевом пузыре живого человека. Она раздавала указания спокойным, ровным тоном, который не вселял панику, который не был строгим или неприятным, просто профессиональным. Она держалась, как холодная героиня, которая заранее знает, что всё закончится успешно и дело лишних волнений не стоит. Она была как воин, который вышел невредимым из сотни сражений и сейчас потерял чувство страха. Я видела, как своими тонкими пальчиками облаченными в стерильные перчатки она свершила чудо, которого не ожидал никто, в которое не верила даже душа самого пациента. Закончив оперировать, врач, словно это не она свершила чудо и спасла человеческую жизнь, спокойно сняла стерильную медицинскую одежду, помыла руки, быстренько вымылась в душе, надела обычный белый халат и спустилась в приёмное отделение, где её уже заждались медсёстры, принявшие несколько пациентов прибывших на карате скорой помощи. Она делала УЗИ, забирала кровь, проводила пальпацию и перкуссию, ставила диагнозы, назначала лекарства и терапию, делала записи на не экстренные операции целую ночь, ни разу не зевнув, ни разу не приложившись к кофе, ни разу не пожаловавшись на усталость. А когда солнце взошло над горизонтом, она спокойно сделала пересмену, рассказала обо всём, что она сделала и что планирует делать, затем переговорила с главврачом и отправилась вниз в подвал. Зайдя в комнату переодевания для врачей женского пола, она открыла маленький шкафчик, достала из него по всему виду очень дорогой чёрно-белый костюм от Dolce&Gabbana, модные туфли, я даже не знала, какого бренда и сумочку от Carlo Colucci. Закончив с переодеванием, она закрыла шкафчик, уверенно прошагала на выход, а затем плавно запрыгнула в зелёную Мазду и уехала в неизвестном мне направлении.       А затем я снова начала падать, пока не очнулась всё в том же цветочном поле. Лада смотрела на меня и улыбалась, как улыбается мать нашкодившему ребёнку. По выражению её лица я видела, что она ожидает, пока я начну разговор первой.       — И что это было? Какого хера ты мне показываешь весь этот бред и какое это имеет отношение ко мне?       — Я показала тебе судьбу, которая была тебе уготована и которую ты так удачливо упустила, — она говорила спокойно, словно это вовсе не то, что способно меня до самых глубин души ранить и пока я широко открывала глаза, отказываясь этому верить, она безжалостно продолжала, — тебе был дан холодный и очень сильный разум, чтобы выдержать учёбу в медицинском и стать очень хорошим, мудрым врачом. Тебе была дана удивительная память, чтобы запоминать те бесконечные вещи, которые должен знать хороший хирург и тебе были даны умелые руки, которые творили чудеса с инструментами, но ты этого не замечала. Не знаю почему, но в твоём понимании быть талантливым обязательно означало уметь рисовать, танцевать, сочинять музыку или же писать стихи, а другие таланты и дары ты игнорировала, словно их не существует. Даже ощутив всю любовь к медицине и жажду стать врачом, что и было твоим настоящим призванием, ты не удосужилась даже попытаться выучить такой похожий на украинский польский язык и поступить на учёбу в Польшу, раз уж Украина была столь безжалостна к тебе. Ты предпочла разрушать собственную жизнь, всю вину отдавая правительству, стране, людям, да кому-угодно, только не самой себе. Тебе была дана достаточно красивая внешность, если бы ты хоть немного о ней позаботилась. Если бы ты хоть немного поработала над своей кожей, если бы ты не ела всё, что под руку попадёт и не была такой ленивой в спорте, ты была бы такой же красивой, как врач в твоём видении, потому что врачом в твоём видении и была сама ты. Этот мир не рай и для того, чтобы что-то в нём заслужить, чтобы хоть чего-то в нём добиться нужно работать, нужно это заслужить. Мы, боги, в самом деле не обделяем ни одного человека и наша главная ошибка, пожалуй, заключается в том, что мы даём человеку свободную волю делать со своими данными что-угодно. Если человек решил утопить свои таланты в алкоголе — мы не вмешиваемся, как и не вмешиваемся, если человек вдруг решил испоганить свою удивительную внешность, которую многие нашли бы прекрасной. Возможно, было бы лучше, если бы мы вмешивались в решения человека, если бы принуждали их к тем или иным поступкам, но, видишь ли, в наших глазах это было бы не совсем правильно и вы, люди, тоже так думаете, постоянно крича о демократии и праве выбора, разве не так?       Каждое слово, подобно стреле, врезалось точно мне в сердце и заставляло то отчаянно кровоточить даже не потому, что стрелы были острыми, а потому что их наконечниками была правда. Самая безжалостная и болезненная правда, от которой я всю жизнь бежала и которую пыталась спрятать за якобы обстоятельствами. Вовсе не моя страна виновата в том, что я ничего не добилась и не моя мать виновата в том, что я жирная, прыщавая, а волосы мои разве что с прошлогодней соломой и сравнивать. Мне было больно от того, что я была дурой, даже большей, чем вся божественная пиздобратия собравшаяся в так называемой божественной шараге. Я смотрела на Ладу беспомощно и едва ли не впервые в жизни не находилась с ответом, а всё моё остроумие куда-то разом улетучилось, будто бы запущенные Ладой стрелы убили не только моё сердце, но и это умение во мне.       — Если вы, боги, совсем ни в чём не виноваты, то как ты объяснишь то, что вселилась в меня? На каком праве ты сейчас разрушаешь меня и лишаешь жизни? Почему я должна была так страдать, поминутно ожидая своей смерти? — цепляясь за эти слова, как за луч последней надежды, слабо возражала я. — Я уже молчу о том, как страдали другие люди, в чьих телах ты до меня была? Неважно, какие у тебя были намерения, никто не давал тебе права лишать нас нашей жизни, просто не давать нам доживать и самостоятельно или разрушить наши жизни в прах, или же спасти их из пепла!       — Видишь ли, — Лада тяжело вздохнула и опустилась на корточки, полюбовно прикасаясь к лепесткам красного мака, который тянулся к её рукам, словно к солнцу, — люди, в которых я жила до тебя, жили свою жизнь, так сказать, правильно. Они делали ошибки, но не падали после них, а выносили урок. Они были милостивы и сильны, в них не было склонности винить в своих несчастьях кого-угодно, кроме себя, а тому в итоге они были счастливы. Такие люди были сами по себе полны света и любви. Они были чем-то близким к божествам, поэтому мне было достаточно легко понимать их, но не такие люди как они убили нас, древних божеств, и не такие как они разорвали наши древние связи, а моей задачей было понять именно таких как ты: озлобленных, отравленных, яростных и несчастных. Да, возможно, это было несправедливо и неправильно вселяться в тебя и рушить твою жизнь, но у меня не оставалось выбора. Не чувствуя твои чувства так как свои собственные, не испытывая твою боль, как собственную, я никогда бы не поняла, почему люди стали такими и никогда не нашла бы правильного выхода.       — Так, пожалуйста, — сказала я, начиная трястись всем телом и ощущая, как горячие слёзы текут по моим щекам, — не убивай меня, я ведь так хочу жить, особенно сейчас, когда осознала все свои ошибки и поверила, что с моей жизнью ещё не всё потеряно. Пожалуйста, Лада, просто уйди, разреши мне хоть немного пожить, разреши исправить хоть одну из всех моих ошибок!       — Прости, — и вместе с этим словом на её лице расцвела самая ободряющая улыбка из всех, что я когда-либо видела в своей жизни, а моё сердце пробил разряд невыносимой боли, — но пока я не могу уйти, — на этих словах она опять коснулась своим тонким пальцем моего лба и я провалилась в темноту, в которой меня не касались ни лепестки цветов, ни их сладкие ароматы. В этой темноте меня ждали только холод и невыносимая боль, казалось, в каждом участке моего слабого, земного тела...