Чёткая философия

      Юнгез – батя не менее чёткий, чем пацан. Он так-то шарит, что дальше двора в адиках типа лучше не высовываться. Хуйня идея, как базарится в народе. Пахан во дворе и пахан за двором – ваще люди разные. Пахан во дворе – чёткий пацан с района. Пахан за двором – красавчик вообще. Не, его типа за лоха принять так-то можно, если в лицо не знать. Пальтишко там, костюмчик. Мамаши в саду падают, мадамы писаются. От Тохи мадамы тоже писаются, но только в садике и то в колготы, если до горшка не добежали.       В саду утренник. Для малых – праздник, для родителей – конец мучений. Не, ну вы сами покумекайте. Это же костюм собери, слова всю неделю учи. Вот Юнгез, например, малого долго одевал. Ну, он же там типа «заведует овощами», главный кароч. Это вам не письки воробьям крутить и не шубу в трусы заправлять, а важная, сука, роль. Тоха крышует с пелёнок, батя гордится – лидер растёт. А слова? Вот слова всем двором учили, отвечаю. Там даже пацаны уже всё наизусть запомнили. Ковёр с Юнгезом так даже в первый день запомнили.       Юнгез мобилу свою новую достаёт, камеру включает. Надо же что-то матушке и пацанам презентовать. Для чего вообще старались? Малого сфоткать надо для начала, а тот уже куда-то умотал. Пахан по сторонам оглядывается и удивлённое «Опа, хмырь» выдаёт, когда в подобие актового зала тот самый рыжий вплывает. Джинсы, водолазка. Ну лошара чистой воды, по всем критериям. За ним огромная такая репа прячется. Пахан даже проморгался. Не, ну, мало ли, вдруг показалось. Репа выглядывает, нацеливается на другие овощи и стартует. Рыжий даже среагировать не успевает.       Хмырь не менее удивлённым кажется. Юнгез его так-то ни разу не видел. Видел бы, попросил бы быть помягче пацанов. Хотя пацаны те ещё пернатые. Натворят хуйни, а потом рассыпаются в разные стороны. Ни на кого положиться нельзя, в самом деле.       — Винда? — не без удивления выдаёт рыжий и на груди руки скрещивает.       — Винда, — кивает пахан и телефон во внутренний карман пиджака прячет.       Хмырь ахуевает явно. Ни тебе потёртых треников, ни сиги, ни братков. Обычный такой молодой папаша: костюм, ботинки, волосы уложены и одеколон лёгкий, явно дорогой. Не скажешь, что он пацанчиков крышует. Мамаши вон поглядывают, перешёптываются.       Юнгез уже спиздануть хотел что-то, ну, извиниться там, типа за перфоманс выходного дня, когда малой его в ногу влетает – из галош бабулиных вылетает. Пыхтит что-то, за отцовскую ногу держится и кепку дяди Коли из соседнего подъезда поправляет. Огородный стайл, прям как дед собственный выглядит. Сходство прям на лицо. Не хватает только лопаты и сиги за ухом.       Из-за угла откуда-то выруливает репа. За рыжего прячется, то на Юнгеза, то на малого его поглядывает. Тоха галоши поправляет, рукава рубахи сильнее закатывает и в сторону овоща пальцем тыкает.       — Свышь, репа, выходи, — угрожающе так начинает малой и шаг в сторону рыжего делает. — Драть тебя буду!       Юнгезу хватает секунды, чтобы заметить, как лицо рыжего вытянулось. Он давится, пахан по плечу с сочувствием хуярит и на малого своего поглядывает. Малой удивлённо на старших палит, но быстро на овощное недоразумение переключается.       — Не понял, — констатирует общее недопонимает происходящего пахан.       Тоха на батю взгляд поднимает, вздыхает тяжко и руками так возмущённо жестикулирует:       — Ну бать, ну ты чего? Мы же с бабулей морковку на огороде драли. И репу тоже драть сегодня будем!       — Понял, — хрипит рыжий – отдышался типа.       — О, бать, хмырь, — выдаёт Тоха, узнав в старшем «позодрительного».       Репа не выдерживает морального давления со стороны Тохи и уносится. Малой на месте подпрыгивает и семенит галошами за строптивым овощем, заставляя мамаш хихикать и своих спиногрызов к ним подпихивать.       Хмырь на Юнгеза взгляд переводит вопросительный. Юнгез прокашливается в кулак и плечами передёргивает. Мол, с кем не бывает. Малой хуйню спорол, что с него взять. Рыжий уже собирается спросить, с каких это пор паханы с района вообще в таких местах приличных отсвечивают, когда откуда-то со стороны импровизированной сцены слышится смачный такой удар, секунда общей тишины и лютый детский вой. Такой, что прям вот за душу хватает. Волки на луну так не воют, как малой.       Пахан вздрагивает не по-детски. Он так-то отец-одиночка, его такая хуйня напрягает серьёзно. Он малого своего взглядом находит – ковыляет в своих галошах с противоположного конца зала к пианино, в которое репа вмазалась. Настойчиво так ковыляет, скорости прибавить пытается. Выдыхает с облегчением, а рыжий вот серьёзно напрягается, к малому подлетает. Тот воет, мол, батя, больно. А овощной папаша слёзы ему утирает и успокаивает.       — Ну и куда ты так летел?       Юнгез Тоху тоже перехватывает – задолбал носиться и овощи распугивать. Репа вон аж помузицировать захотела от страха и вписалась в детсадовский музыкальный инвентарь. У малого рыжего под глазом здоровое такое красное пятно – либо фингал чуть позже, либо пройдёт.       — О-он... м-меня... др-ра-а-ать хоте-е-ел, — завывает репа и запинается на каждом слове, всхлипывая.       — Говорил же, что лох он, бать, — тихонько выдаёт Тэ и одной рукой возмущение своё показать пытается, а другой крепче за шею отца держаться.       Пахан на слова сына цикает тихонько. Мол, ну ты базар фильтруй, не при всех же. А Тоха вообще именно поэтому не заорал на весь зал про то, что мальчишка лошпек. Рыжий малому объясняет, что с ним играли. И что никто его там драть не собирался, что бы это ни значило. Тот сам, дескать, виноват и теперь под ноги и перед собой смотреть лучше будет. Это же надо было не заметить пианино!       Малого быстро в чувства приводят. Докторша там мазью какой-то ему половину физиономии натёрла и в вольное плаванье отправила. Тоже беда, хуле. Тоха вон все углы в доме собой сносит, а потом к бате приходит и тоже воет. Тот сына тоже мазью мажет и глаза закатывает. Мол, ничему тебя жизнь не учит. Уже шестой год по хате кружишь и до сих пор не запомнил тут нихуя.       Рыжий как-то рядом садится. Спектакль начинается. Репа больше сопли на кулак не наматывает, а овощной дед его даже за руку на сцену выводит – заебал ныть.       Юнгезу слегонца даже неловко становится. Пока воспиталка вещает что-то про то, что это дохуя день важный и типа все должны запомнить его и прочая хуйня, Философ рыжего слегонца локтём так в бок тыкает:       — Ну, ты это, извини за пацанов. Они у меня просить не умеют.       — Да забей, — отмахивается рыжий.       — А ты понимающий, — как-то даже удивляется Философ.       — Я ж лошара по местным понятиям, — папаша от своего овоща взгляд не отводит, но Юнгезу отвечает. — Я типа в теме, жил на районе. А ты тут типа пахан, твои братки сболтнули. Ты на них не гони, и так понятно было.       — А я и не собирался, — Юнгез плечами пожимает, мол, а оно мне надо? — Сам сказал же, что понятно было.       Юнгез на сына своего смотрит. Тот малому рыжего ботву крутит, пока воспиталка вещает. Он его типа крышует теперь. Братана нашёл себе походу. У того под глазом кожу слегонца стесало, но фингала нет – не быть репе подбитой. Никакой тебе дворовой эстетики.       — Юнги, — тянет лапу пахан. — Номерок дашь?       — Хосок, — пожимает её «лошара». — Подкатываешь, что ли?       — Не подкатываю, а завожу знакомства, — поправляет его Юнгез и за телефоном в карман лезет: малого снимать надо. — Ты тут единственный одупляешь. Я тут обычно только мамаш вижу. И те сожрать пытаются.       Хосыч по сторонам оглядывается и вполне себе закономерно кивает. Мамаши пялятся. Немногочисленные папаши отмалчиваются, в телефонах копаются. Оно и понятно, у них мадамы есть, пускай вывозят сами. Юнгез ему взгляд посылает, мол, видал, да? И хмырь типа одупляет. Серьёзно так одупляет. Мамашкино царство – проблема серьёзная.       — Дашь, — заключает рыжий и тоже за телефоном в карман лезет.