Верь своим глазам

Листок бумаги выпал из руки мужчины и плавно, как ковёр-самолёт, приземлился на пол. На ватных ногах Арсений дошёл до диванчика, стоящего в рекреации недалеко от приёмной, и бессильно опустился на него, прижимая к уху телефон. Слова Антона казались нереальными, но на шутку не были похожи совсем. — Что? — переспросил мужчина, хотя прекрасно слышал всё. — Мы поругались со Стасом, и я ушёл. Уволился из клиники. Сяду теперь тебе на шею, — нервный смешок. — Но… как так — поругались? Из-за чего? — Всё началось с доклада, но это ладно, я согласен… А потом вдруг выяснилось, что я гей, и этого мой рухнувший с Луны, пиздецки правильный и гомофобный дядя вынести не смог. Начал орать, так раскраснелся, ты бы его видел! Я думал, блять, откачивать придётся. «Ты мне отвратителен, — кричит, — иди отсюда!» Вот я и пошёл, а по дороге заявление написал, — Арсений посмотрел на одиноко лежащий на мраморном полу белый листок. — Вот это охуеть, — только и выдохнул мужчина. — Пиздец. — Не говори, меня потряхивает до сих пор. Никогда бы не подумал, что мой родной человек окажется слепым — во-первых, а во-вторых, настолько нетерпимым… ну, к таким, как я. — Уверен, вы помиритесь, Антон… Раз он не знал, то для него это шок, и нужно время, чтобы переварить такую… новость, — Арсений постарался взять себя в руки и сосредоточиться на том, что говорил парень, а не на собственных переживаниях, рвущихся наружу. — Не знаю, Арс. Он много неприятного наговорил, и, что бы ни сказал в дальнейшем, первая реакция самая искренняя, и от этого никуда не деться. Там раздражение, отвращение и злость, — Антон замолчал, и Попов почувствовал, как нелегко давалось парню осознание того, что родной дядя не принимает его таким, какой он есть. — Я не вернусь в «Точку зрения». Буду искать что-то другое. Попов вздохнул, сложил вдвое поднятый с пола листок и разорвал на несколько частей. — Я поддержу тебя в любом случае. — Спасибо… Мне так важно слышать это от тебя. — Иначе и быть не может, — Арсений грустно улыбнулся в трубку. — Пойду работать, Тош, пока меня тоже не уволили. А то концентрация безработных геев в нашей паре превысит допустимые пределы. Антон ответил на шутку радостным смехом, чувственным «люблю» и обещанием приготовить ужин: — Времени-то у меня теперь вагон. Мужчина бросил в мусорку изорванное в клочья заявление. Мечты о свободной жизни и о работе, которая не напрягает, полетели вслед за ним. Антон не стал переступать через себя, как очень много раз делал он сам, но Арсений не мог его за это осуждать. Его непосредственный, прямолинейный и упрямый парень, привыкший действовать по велению сердца, не изменил себе и в этот раз. Попов не знал, что за работу он собирается искать, но ясно понимал, что проигрыш в зарплате неизбежен: в муниципальных поликлиниках не платят столько, а в частных у их хозяев есть свои сыновья, племянники и прочие подопечные, которых не жалко посадить на тёплое местечко. От своего Антон отказался добровольно, опередив Арсения на считанные минуты своим звонком. Ещё немного, и Попов сам зарубил бы курицу, несущую золотые яйца, а ведь теперь она была единственной кормилицей для них обоих. Арсений знал, что он потянет, что его дохода хватит на двоих, и был готов разделить с Антоном всё, что у него есть в жизни. Но к горлу подступала горькая обида за его убитые в зародыше надежды, за обрезанные крылья, за планы, которым не суждено было осуществиться. За столько лет работы в банке он привык засовывать свои эмоции куда подальше, и вот сейчас, едва успев поверить, что бывает по-другому, был вынужден снова применить эту способность. Что ж, не жили богато, нехуй начинать. Понурый, погружённый в собственные мысли Арсений вернулся на рабочее место и принялся на автомате выполнять свои обязанности, не слушая привычный галдёж вокруг и не вникая в разговоры. За рутинной бумажной работой пролетело время до обеда. Столовая была закрыта на ремонт, в поисках кафе мужчина вышел на улицу и, прогулявшись немного, нашёл неприметное здание с уютным помещением внутри. Попов заказал комплексный обед и в ожидании уставился в висящую на стене плазму. То ли это было детское кафе, то ли хозяин любил предаться ностальгии, но по Карусели показывали Бременских музыкантов. Ничего на свете лучше не-ету, Чем бродить друзьям по белу све-ету. Тем, кто дружен, не страшны тревоги, Нам любые дороги доро-оги, На-ам любы-ые до-ороги доро-оги! «Как верно подмечено!» — подумал мужчина. Спустя десятилетия советский мультфильм не терял актуальности. Действительно, путешествовать по белому свету с друзьями — а может, и не совсем с друзьями — это лучшее, чем можно заниматься в жизни. Вот только для этих скитаний нужны немалые деньги, а впрочем, на этот вопрос у Юрия Энтина, чей текст горланили Трубадур, Осёл, Пёс, Кот и Петух, ответ был готов: Наш ковёр — цветочная поля-яна, Наши стены — сосны-велика-аны, Наша крыша — небо голубое, Наше счастье — жить такой судьбо-ою. На-аше сча-астье — жи-ить та-ако-ой судьбо-ою! Как хорошо, когда так мало надо для счастья! Попов завидовал непритязательным друзьям из телика, подозревая, что рай в шалаше уж точно не для него. Голубое небо, украшенное радугой ЛГБТ-эшного флага, оставалось безоблачным только из окна современной квартиры, комфортной машины или, что ещё лучше, с палубы белоснежной яхты где-нибудь в тропиках. Мы своё призванье не забу-удем — Смех и радость мы приносим лю-юдям. Нам дворцов заманчивые своды Не заменят никогда свобо-оды, Не-е заме-енят ни-икогда свобо-оды! Бродячие музыканты сделали свой выбор. А почему, собственно, надо выбирать? Нельзя ли одновременно получить и кувшинчик, и дудочку? — этот мультик показывали следующим. Наслаждаться свободой не за стенами роскошного дворца, а внутри? Не приносить свои нервные клетки на жертвенный алтарь обеспеченной, красивой жизни? На эти вопросы у Арса не было ответов. Вернувшись на работу, он услышал в коридоре разговор. Сотрудница его отдела — та самая, что раздражала больше всех — на повышенных тонах жаловалась коллеге на свою судьбу. Начала диалога Попов не захватил, зато конец был впечатляющим. — Ты не понимаешь, меня родители так воспитали, я не могу иначе! — драматично стенала Татьяна Сергеевна, заламывая руки и профессионально смахивая слезу. — При чём тут воспитание, Татьяна, тебе сорок три года, ты взрослый человек и сама строишь свою жизнь. Оставь уже родителей в покое и возьми ответственность на себя, — урезонивала её собеседница, закатывая глаза. Арсений посочувствовал девушке, вынужденно ставшей психологом для недалекой эксцентричной дамы, мнившей себя пупом земли. — Выше крыши не прыгнешь! — припечатала та железобетонным, как ей казалось, аргументом. — Не существует никакой крыши! Над тобой нет стеклянного потолка, — веско произнесла другая сотрудница и зашагала прочь, желая поскорее закруглить беседу. Татьяну Сергеевну долго выносить не мог никто. Попов задумался ещё сильнее, уйдя воспоминаниями в события девятилетней давности. Вот Димка Позов стоит в нарядном костюме рядом с красивой невестой и светится от счастья. Вот тамада по одному вызывает гостей для произнесения тоста и пожеланий молодым. Выходит Матвиенко — тогда ещё с нормальной причёской — и намеренно с армянским акцентом, который не использует в обычной жизни, но умеет включать как по щелчку, толкает речь. «Давным-давно в Европе был популярен блошиный цирк. Народ любил смотреть, как блохи ползают, в то время как по природе им положено прыгать. Один неравнодушный человек спросил хозяина цирка, как так? На что тот пояснил, что маленьких блошат с рождения помещают в стеклянные трубки, в которых они могут перемещаться лишь ползком. Став взрослыми, они привыкают двигаться только так, и о прыжках уже не помышляют. — Но ведь сейчас над ними нет стеклянного потолка! — воскликнул посетитель. — Они этого не знают, — хитро ответил владелец цирка. Так выпьем же за то, чтоб молодые знали: над вами нет стеклянного потолка. Всё в ваших руках». Арсений тряхнул головой, выныривая из образов прошлого. В свете последних событий свадебная притча, услышанная и забытая тогда, воспринималась совсем иначе. Теперь мужчина чувствовал себя ползучей блохой, выставленной на обозрение на потеху публике. «Рожденный ползать летать не может», — нашёптывало ему сознание той частью, что отвечала за стабильность и уверенность в завтрашнем дне. «Из двух зол всегда выбирай третье», — сопротивлялись остатки авантюризма в душе Попова. А может, мышцы ног, ответственные за прыжки, успели атрофироваться за годы, проведённые в стеклянной трубке?.. Так, в одиночку тут не разобраться! Выйдя из кабинета, Арсений позвонил Сергею. — Здорово, путешественник! Как там Соча? — послышался его бодрый голос. — Загнулись без тебя, — поддержал Попов шутливый тон. — Послушай, Серый, а помнишь, ты на Димкиной свадьбе речь задвигал про стеклянный потолок? — Про блошиный цирк? Конечно, помню, она моя любимая. А что, на свадьбе с Тошей хочешь на бис послушать? — смех из трубки. — Пошёл ты, тут серьёзные вопросы, а тебе бы только ржать! — обиделся Арсений. — Прости, чувак, но я никогда не смогу перестать подкалывать тебя… Так что там у вас за тема? — Ну… не совсем «у нас», хотя… Короче, я хотел уволиться из этой богадельни — ты в курсе, как мне здесь всё дорого. Но только я успел написать заявление, как позвонил Антон и сообщил, что сам ушёл из клиники… — Как вовремя. И что же, ты теперь единственный добытчик в вашей однополой семье? — Вот именно. Естественно, я офигел от этих новостей, никуда не пошёл и продолжаю трудиться не покладая глаз и нервов на благо родного банка, — с раздражением сказал Попов. — И ползать под стеклянным потолком. — Сечёшь. — А знаешь, Арс, ведь есть ещё одна присказка на эту тему. — Расскажи, — заинтересовался мужчина. Приятель попытался было ввернуть кавказский говор в свой рассказ, но был безжалостно прерван: — Без фокусов твоих. — Короче. Жила-была пальма, росла себе в оранжерее вместе с другими пальмами, но больно ей на волю хотелось, за пределы. — Знакомая история. — Ты слушай. Никто из пальм-соседок не поддерживал её, но она росла, тянулась вверх и в итоге пробила макушкой стеклянный потолок оранжереи. Разочарование, постигшее её, было неизмеримо — на улице стояли осень, холод и дождь. И это то, к чему она так долго стремилась, не обращая внимание на насмешки и предостережения других обитателей оранжереи? Конец истории печален — пальму спилили и выкинули. В каждой сказке есть только доля сказки, чувак. — Что ты хочешь этим сказать? — спросил вконец запутавшийся Арсений. — Что нужно сидеть на жопе ровно, не рыпаться и не осуществлять свои мечты, чтоб не разочаровываться в них? — Ну ты придурок, Арс, конечно нет! — Так объясни, я ни хрена не понимаю! — Что к переменам нужно подходить с умом, не лезть очертя голову в пекло. Решиться надо горячим сердцем, но действовать с холодной головой, врубаешься? — Вроде того. Но пальма? Она… погибла же в итоге. — Какой ты всё-таки дурак, Арсений! И как Антоха тебя терпит, ладно я… Над пальмой был стеклянный потолок. А над тобою — нет. Усёк? Хочешь сменить работу — планируй и дерзай, Шастун здесь ни при чём. Ну всё, бывай. Послышался звук отбоя, Попов задумчиво посмотрел на гаджет и сунул его в карман брюк. У Матвиенко всё так просто! Всегда так было. Его давнишний друг сменил кучу мест работы и не привязывался ни к чему конкретно. Сергею претила офисная рутина, он не любил зависеть ни от кого, кроме себя. В жизни приятеля бывали разные периоды взлётов и падений, он работал диджеем в ночном клубе, вёл на радио передачу про машины, был спорт-инструктором и даже торговал фруктами в ларьке на рынке, что с его внешностью смотрелось очень органично. Но никогда не позволял Сергей собой командовать, предпочитая уйти с гордо поднятой головой, нежели терпеть руководящий тон по отношению к своей персоне. На данном этапе жизни Матвиенко трудился торговым представителем, используя для этого свой собственный автомобиль. Друг не привык жаловаться на работу, искренне недоумевая, как может Арс переносить так долго несправедливость начальника и плохие отношения в коллективе. Он никуда не прорастал корнями, безжалостно сжигал мосты и не боялся двигаться вперёд во имя того, что ему интересно. Арсений же вообще не понимал, о каком «интересно» может идти речь, ведь это работа, интерес к которой измерялся для него количеством нулей в поступающей на карту зарплате. Но вот сейчас, когда Матвиенко успешно совмещал занятие по душе и неплохой доход, Арсений спрашивал себя: «А что, так можно было, да?» — и удивлялся очевидности ответа. Свобода, недоступная для Арса, висела для Сергея плащом на вешалке: стоит протянуть руку — и возьмёшь. Таким же был Антон. Два его близких человека, такие разные, сходились в одном: никто из них, в отличие от Арса, не ломал себя ради хлеба насущного, и это качество восхищало Попова. Мучительно желая попытаться так же, он не понимал, с какого боку подступиться к решению вопроса, особенно сейчас, когда Антон стал безработным и, что бы там ни говорил Серёжа, Арсений чувствовал ответственность за него.

***

Блестящий чёрный джип резко затормозил возле входа в клинику. Мужчина средних лет выбрался из машины, хлопнув дверью, затем помог выйти своей спутнице. Ухоженная женщина была взволнованна, теребила сумочку в руках и едва поспевала за мужем, целеустремлённо шагающим в сторону входа. К счастью для всех, посетителей в клинике не оказалось. Регистраторши проводили удивлёнными взглядами несущихся как вихрь людей. Мужчина толкнул дверь, и пара ворвалась в кабинет главного врача, работавшего в одиночестве с историями болезни. Тот вздрогнул от неожиданности, но, видя, кто почтил его своим присутствием, весь подобрался, приготовившись держать оборону. — Стас! — запричитала посетительница. — Что тут у вас происходит? — А что происходит? — ответил Шеминов в тон старшей сестре. — Раз мальчик уже нажаловался мамочке, что нового ты хочешь услышать? — Не разговаривай с ней так, — предупредил мужчина. — И про Антона выбирай слова! Но женщина, не обратив внимания, воскликнула: — Он ничего не говорит нам! Кроме того, что больше ноги его здесь не будет — он прямо так и сказал! Антоша так любил свою работу, что же такого могло случиться, что он теперь не хочет приходить сюда?! Стас тоже заводился, встречая мечущие молнии взгляды двух пар глаз. — Любил свою работу, говоришь? Должно быть, именно поэтому он провалил доклад, который мог бы стать определяющим в его карьере! А вместо этого — вы знаете, что сделал? — мужчина забегал мышкой по экрану в поисках папки с тем самым файлом. — Сейчас увидите всё сами. И Шеминов включил родителям Антона видео с его выступлением признанием в любви. Когда запись закончилась и воцарилась тишина, Станислав Владимирович выдержал эффектную паузу и решился выложить ключевой аргумент. — А знаете, кому адресованы эти пламенные слова? Глаза его сестры сверкнули недобрым огнём. — А это уже не твоё дело, Стас! Он взрослый человек и… — Иди-ка, Майя, подожди в машине, — сдержанно попросил её супруг, доставая из кармана пульт с ключами. — Дай мне договорить, Андрюша! — не успокаивалась она. — Доверься мне, я всё улажу. Ступай, — он мягко подтолкнул супругу в сторону двери и, лишь когда она закрылась, в упор взглянул на Стаса, вмиг скинув маску вежливости. — Значит, слушай сюда, — заговорил старший Шастун, нависнув над столом. — Я не влезаю в ваши больничные дела, но Майя расстроена, а я не люблю, когда ей плохо, догоняешь? И я не знаю, как ты будешь мириться с Антоном и уговаривать его вернуться на работу, но ты, мать твою, будешь. Надеюсь, ты припоминаешь, на чьи деньги была построена клиника, или тебе память освежить? Шеминов, не опуская глаз, смотрел на разъярённого мужчину нечитаемым взглядом. — Твой сын… он голубой, Андрей. Ты знал об этом? — кинул он на стол козырного туза. — А тебя ебёт, кого он ебёт?! — взревел мужчина, и на его виске пульсировала жилка. — Естественно, я знаю, и, видит бог, я не в восторге! Но это его жизнь и, если ты не в курсе, это не выбор! Родился он таким, — махал руками отец Антона. — И что же теперь, застрелиться — мне, ему? Нет, на дворе двадцать первый век, самое время смотреть открытыми глазами, чтоб видеть, понимать и принимать других. Они не хуже и не лучше нас, просто они — такие, понимаешь? И если мой сын нашёл своё счастье, мне остаётся только удивляться, почему он нас с ним не познакомил, — выпускал пар старший Шастун. Стас молча слушал, переваривая информацию. — Ты вроде такой современный человек, учёный, — добавил мужчина, чувствуя, что не всё сказал. — Откуда в тебе эта гомофобная херня? — Не знаю, Андрей, — вздохнул Шеминов и устало потёр глаза. — Вот слушаю тебя, и вроде всё по делу говоришь… Но как представлю, брр! — А ты не представляй, Стасян, — Шастун подошёл к офтальмологу сбоку, положил руку ему на плечо. — Оно тебе не надо. Меньше знаешь, крепче спишь, как говорится. Просто прими его таким, как есть, а разделять ты не обязан! Боже упаси, — добавил, поморщившись, отец Антона. — Давно ты знаешь? — спросил Стас. — Давно. Мне тоже было нелегко, похуже твоего, — усмехнулся Андрей, — это всё же единственный сын. Он был в восьмом классе, когда признался нам с Майей, что ему нравится мальчик из школы. Я помню, как она плакала потом, чтоб он не видел, три ночи не спала. Страдала, что внуков не дождётся, весь валидол в окрестных аптеках извела — сам понимаешь, бабы. Но при Антохе, молодчина, лицо держала, и мне ума хватило не ругать, иначе бы мы потеряли сына. Ну, а потом смирились понемногу, оно ж родное… горе луковое, чудо в перьях. Ведь главное, чтоб человек хороший был, а он — хороший, верно, Стас? — Хороший. — И грамотный специалист. Скажи, работает-то хоть нормально он? — Конечно.  — Вот видишь. А за что тогда его уволил? — Ой, да не увольнял я, — бессильно отмахнулся Шеминов. — Ну да, вспылил и выгнал с глаз долой, а он распсиховался сразу, заяву накатал! — Понятно дело, это же Антон… А где она сейчас? — В помойке. — Ясно… Ты же всегда любил его, как сына, Стас. Неужто это изменилось только из-за того, что он… по мужикам? Шеминов покачал головой. — Конечно, я любил его, Андрюха. Как родного ребёнка любил, своих-то бог не дал… Поэтому и психанул, наверно. Всё как-то навалилось: доклад этот дурацкий, потом вот это… Пожалуй, мне стоит извиниться перед парнем, — нехотя признал Станислав Владимирович. — Я знал, что ты небезнадёжен, — с улыбкой подытожил Андрей. — Только не торопи меня, — предупредил доктор. — Мне время нужно, на разговор настроиться. От сердца чтоб сказать. — Сестре сегодня позвони, — пошёл на компромисс Шастун. — Весь мозг проела мне уже, — добавил он шёпотом, словно опасаясь, что жена стоит за дверью и всё слышит. Шеминов ответил оптимистичным жестом пальцев, сложенных в кольцо. С чувством исполненного долга отец Антона удалился.

***

Так получилось, что по возвращении из Сочи парни поехали домой к Антону. Попов не уехал ни на следующий день, ни после, плавно и ненавязчиво вписавшись в его квартиру, словно жил там всегда. Такое положение вещей устраивало всех, и обсуждать здесь было нечего: Арсений просто остался. Антон просто был рад. Он каждое утро провожал мужчину на работу, потом составлял ему компанию в обеденный перерыв. Они уезжали на достаточное от банка расстояние и перекусывали в кафе, либо Антон привозил в пластмассовых контейнерах кулинарные шедевры собственного производства и они ехали в ближащий парк, чтобы насладиться пищей с видом на красоту. Счастливая любовь существенно снижала градус страданий на работе, и день за днём Попов откладывал раздумья о лучшем будущем, концентрируясь на настоящем. Едва начав гордо считать себя единственным кормильцем, мужчина удивлялся, заглядывая в холодильник: он неизменно был полон продуктов. Пытаясь поднять вопрос коммунальных платежей, встречал удивлённый взгляд и ответ, что всё уже оплачено. А оставив как-то раз на тумбочке в прихожей пару пятитысячных купюр (ведь денег у Антона нет, а попросить стесняется, наверно), нарвался на возмущённое «Совсем башкой поехал? Забери и больше так не делай». Попову было непонятно, откуда у Антона средства: либо парень тратил собственные накопления, либо имел иной, неизвестный Арсу источник дохода. Раздражение, начавшее подниматься в его душе по поводу увольнения парня, растаяло, не находя причины для подпитки. С того момента, как Антон ушёл из клиники, Арсений не потратил ни копейкой больше, чем обычно, ни в чём себя не ущемил и, как бы ни хотелось, не смог почувствовать себя… главнее, что ли. Это и расстраивало немного, и заставляло в очередной раз изумлённо восхищаться парнем, который вёл себя непредсказуемо для Арса. Пока Попов работал, Антон ездил по каким-то делам, о которых обещал в скором времени рассказать, но пока держал интригу. Арсений старался не задерживаться на работе, спеша к любимому, и долгими совместными вечерами они болтали обо всём на свете, в том числе о злоключениях Попова на работе. Свежий взгляд и чувство юмора Антона заставляли мужчину посмотреть на них под другим углом. — Вот как я должен отвечать с набитым ртом на их «приятного аппетита», Тоха? А не сказать спасибо вроде как невежливо. — А ты табличку со «спасибо» напиши, — смеялся парень, — и когда надо поднимай, и жуй спокойно! На ковре у начальника Антон советовал представлять, что тот голый — с его обрюзгшим животом это бы выглядело весьма комично; во время перепалок в отделе просто набирать в рот воды, а лучше кофе, чтоб не вступать в них, а к бесполезной работе относиться как к способу тренировки упорства и терпения. — Знаешь, как древние китайцы воспитывали в детях эти качества? Давали кучку риса и говорили отделять от мусора. Когда ребёнок справлялся с заданием, вновь смешивали с сором тот же рис и заставляли повторять сначала, вновь и вновь. — Какое издевательство! — А вот и нет, всего лишь подготовка к жизни. Она ведь и не такое подкинет, почище твоих бумажек, Арс, — улыбался Антон, лёжа у мужчины на груди и путаясь пальцами в его волосах. Парень поддерживал его, давал силы на каждодневную борьбу с обстоятельствами и с самим собой. Проводя с любимым душевные вечера и жаркие, изматывающие ночи, Попов отпускал дневные думы и чувствовал себя почти счастливым. Выброс гормонов в кровь заглушал ход мыслей внутри неугомонной головы Арсения, Антон мирно засыпал под боком в его объятиях. «Работа мечты, достаток, любимый рядом — о чём ещё можно мечтать? От добра добра не ищут» — думал мужчина, когда не мог заснуть. Увещевая самого себя тоном общественного осуждения, Арсений повторял как мантру, что не бывает идеально, что надо чем-то жертвовать и за всё платить. Обладатель этого голоса в его голове поджимал губы и недовольно цокал языком, доказывая мужчине, что ему и так очень повезло в жизни и просить о большем — это наглость. А другой, тонкий, но отчётливый голос, восставая из глубины души, идущий через самое сердце, чуть слышно шептал: «Над тобой нет стеклянного потолка».