Орнитология

      — Если честно, я собиралась сама пойти к Стене и звать тебя так долго, как потребуется.              Вода переливалась у их ног — лунный свет отпрыгивал от поверхности и плясал на лице Авроры. Она сидела на расчищенном снегу, пока Малефисента держалась так далеко, как только могла, оставаясь в пределах слышимости.              — Это было бы неразумное решение, — сказала она.              Аврора потупила взгляд.              — Эм… Ну, теперь мне и не потребуется? Раз уж ты привела меня? — вымолвила она. Обиделась? Малефисента выступила вперёд, чтобы разглядеть. Ещё вечером ей показалось, что у Авроры какой-то сокрушённый вид — это она и хотела исправить, когда вновь появилась в её комнате.              Дух её метался весь день — с утренним морозом вернулись все сомнения, приглушённые изумлением прошлого визита — но к полуночи оказался сир, а голос разума — слаб, и вот Чудище снова была здесь, в сумраках Топких Болот. К её лицу вернулось выражение восторга.              — Когда я проснулась утром, поначалу я решила, что мне всё это только приснилось. Но затем я увидела свои башмачки: их кончики покрывала тонкая плёнка жёлтой пыльцы, и я всё поняла! Это было наяву! — просияла она. — А всё же явления реальной жизни зачастую оказываются порядком чудеснее, чем может сочинить воображение. Я и не смогла бы выдумать, как выглядишь ты — или ты, — она показала на Диаваля, подходящего к ним. Он насыпал девочке в ладонь орешки из своего секретного тайника за пазухой. — Хотя я и видела тебя раньше! То есть, вот таким. Человеком.              Ну конечно! Она помнит их старую встречу! Это объясняет её отсутствие страха или даже удивления. Конечно. Это всё Диаваль виноват. Как всегда.              — Меня? — удивился ворон, уворачиваясь от испепеляющего взгляда феи. — Когда?              Аврора вновь немного смутилась.              — Ты пел мне, и мы говорили о жуках…              — Но тебе же было всего десять лет! Девять с половиной! Как ты могла это запомнить?              — А почему бы и нет? Я помню и гораздо более давние вещи. Я помню, что со мной случалось и в четыре года, — девочка улыбнулась теперь уже ей. И со смешком показала на её рога.              Оу.              Диаваль подкрался с самой довольной физиономией. Фея поворотила нос как от его ехидства, так и от предложенного лакомства. Он закинул горсть в рот одним ловким махом.              — Ты похож на бурундука, — прошептала она.              — Но я так и не узнала тогда твоего имени, — продолжала Аврора, обращаясь к ворону. — А мне всегда хотелось — я рада, что знаю теперь... Силы небесные! — воскликнула она вдруг именно так, как очевидно научилась у Нотграсс. — Я только что поняла, что не знаю твоего имени!              Взгляды вновь были обращены к ней. Сама фея искусно сдержала испуг, который иначе разлился бы так же, как по бледному лицу Диаваля. Он сделал короткий вдох — и прежде, чем он бы открыл рот и выдал какую-нибудь глупость, Малефисента взяла ситуацию в свои руки:              — Феи хранят свои настоящие имена в тайне.              — Правда?              — Это связано с магией. И это чрезвычайно важно. Тебе запрещено его знать.              И это даже была не ложь! Это правило существовало, хотя она никогда его и не придерживалась. Так же, впрочем, как и правила, что феи никогда не лгут.              — Вот как. Понятно… — протянула Аврора, не скрывая разочарования. — А ты его знаешь?              Диаваль помог ей встать на ноги.              — Возможно. Но я его не использую, так что… — пожал он плечами.              — Но она называет тебя по имени.              — Да, и именно так феи тебя вокруг пальца и обводят! Узнают твоё имя — и ты глазом не успеешь моргнуть, как ты у них в прислужниках, становишься всевозможной мелкой живностью по их воле, зовёшь их «госпожой» и прочее.              Фея фыркнула, отворачиваясь к тропинке. Они держали путь к озеру, где часто проводили дни водяные феи, которые так приглянулись девочке вчера, и уже давно бы достигли его, если бы её дорогие сопроводители перестали останавливаться у каждого куста или острить.              — В таком случае, как мне тебя называть?              — О, я считаю, «Фея-крёстная» уже идеально подходит, — вставил слуга тут же.              — Согласна. А ты — Диаваль.              — Что же, ты не станешь больше звать меня Красавчиком?              — Просто человек ты некрасивый, — прошипела Малефисента.              — Может быть иногда, — улыбнулась Аврора. Диаваль просиял.              — Я счастлив.              Уже давно на вересковых пустошах не звучали шаги чужака. Последними иноземцами, зашедшими дальше первых деревьев, были вороны, которых по-прежнему сторонились, и Диаваль — его проживание здесь предшествовало Терновой Стене, и среди здешних существ его не принимали разве что уоллербоги, которым вообще никто не нравился. Но вот мимо камышей и мрака огоньки провели Аврору к замёрзшему пруду как раз тогда, когда его обитатели заслышали их шаги. Слухи о человеческой девочке передвигались быстрее вороньих крыльев — и вот уже для гостьи было подготовлено не только представление, но и расчищенные от снега корни дерева, с которых на это представлением был лучший вид.              Аврора с благоговением наблюдала за водяными феями — их маленькие хвостики скользили над самой ледяной кромкой пруда, и под их будто объятыми пламенем тельцами рождались и расплывались оранжевые, розовые узоры…              Парочка из них внезапно остановились, чтобы полюбоваться своим отражением в воде, и провели руками по своим длинным волосам.              — Они чем-то напоминают мне тётушек, — прыснула Аврора.              Малефисента поглаживала голову ворона, сидящего на коленях. Она давно не видела водяных фей в таком количестве. Только их парящие вдалеке парочки наводили на мысли о кукольных фигурках, служивших ей в детстве игрушками, странная смешная тень детства, пахнувшего пыльцой и душистым орехом.              Но Аврора, казалось, приглянулась им с первой секунды. За что только? Они видели её во второй раз, а некоторые и впервые. Впрочем, одно её лицо говорило красноречивей некуда: искра восхищения, протянутая в трепете ладонь. Не будь она на порядок больше танцовщиц, стала бы одной из них.              Не менее часа они выделывались перед девушкой, почти касаясь длинными ручками только затем, чтобы мгновение спустя отпрыгнуть и выписать очередной пируэт. Аврора покорно аплодировала их таланту и грации.              — Так хороши, просто прелесть, — прошептала она тихо, оглядываясь через плечо.              — Эти создания весьма тщеславны и утащат в воду любую, кого посчитают красивее. Тебе повезло, что пруд замёрз.              — Я сочту это за комплимент, — скорчила рожицу Чудище и тут же поморщилась от собственных слов. — Чем они занимаются днём?              — Разносят воду растениям вокруг. Или балуются. Создают болота в тех редких местах, где ещё можно было ходить.              Громким «КАР!» Диаваль подтвердил её слова — сам он стал вороном потому, что по дороге сюда угодил в одну из трясин, и только перьями можно было скрыть его пострадавшие ботинки и самолюбие. Аврора хихикнула — такой же звенящий звук, как танцы фей.              Впрочем, это мало что значило. Ведь не был ли её отец когда-то таким же?              Был ли? Испытывал ли он такое же благоговение, была ли это игра света, или ложь, или же все люди испытывают те же чувства, впервые увидев красоту вересковых пустошей, прежде чем их разум затуманится обманчивым обещанием власти? Она собиралась уже ухватиться за воспоминание, взять увеличительное стекло и сравнить движение их глаз, тембр голоса, выражение лиц — таких похожих, чёрт возьми, лиц, — но обнаружила, что тайник в её голове оказался заперт — только светящийся туман прошедших дней, ярче, чем сами моменты.              Малефисента продолжала всматриваться — если отведёт взгляд, потеряет мысль.              — Тебе не следует стоять у Стены и ждать ответа, — проговорила она, — или пытаться пробраться на Топи другим способом. Ты попадёшь сюда, когда я этого пожелаю. Это ясно?              Она пыталась придать голосу мягкость — годы подглядывания научили, что строгость приводит к худшему, когда дело касается этого чудища. Впрочем, её слова имели действие, потому что в лице Авроры фея не прочла протеста.              — Да… Хорошо… Но ты ведь теперь будешь появляться? Больше не будешь в тени?              Малефисента моргнула.              — Почему ты решила, что это должно измениться?              — Не знаю… Потому что теперь мы знакомы? — хмыкнула та. — Конечно, я не знаю твоего имени, но… Думаю, я смогу познакомить тебя с тётушками?              Колдунья поднялась с места — с криком с колен скатилась птица.              — Исключено. Я не хочу знакомиться с ними.              Подпрыгнули золотые кудри — Аврора вскочила на ноги следом.              — Я понимаю, они могут быть немного… громкими, или говорить смешные вещи, — выдохнула она — рука потянулась к её плечу, — но с ними легко найти общий язык, и тебе…              Слова оборвались, а глаза закрылись. Принцесса повисла в воздухе.              Конец.              Этим глупостям пора прекратиться. И скоро, подумала Малефисента, отступая от лесного домика. Диаваль летел следом, поникший, как после их вчерашнего разговора. Похоже, на этот раз он искренне сомневался, что для Авроры ещё когда-нибудь откроется Терновая Стена.              Он был не совсем прав. Аврора ещё попадёт на Болота, да — один последний раз.              Через пару дней наступит Самайн, и Малефисента проведёт Чудище на празднование — чтобы Аврора увидела, насколько жутко бывает на Топях, насколько не похожи на людей и страшны жители её земель, и их ужасные обычаи вселят холодящий ужас в её кости. Она бросится опрометью от трепета, вернётся в тёплую постель подальше отсюда, и даже восторженные эфемерные грёзы о «Фее-крёстной» не поборют отвращения, которое она испытает к Топям впоследствии. И проблема решена.              Не понадобится даже уговаривать или заставлять Диаваля пугать Аврору, выслушивать его попытки вежливо отказать. Самайн на Топях превосходит их старые попытки запугать пикси: будут жаркие огни и столпы дыма, вылезет из нор и из-под земли самая отвратительная нежить, будут густые, как масло, озёра, звуки и духи. И может даже мёртвые коты. Её бедное сердце всего этого не вынесет.              И если сердце самой Малефисенты сжималось от мысли об испуганной Авроре, то лишь оттого, что она стала совсем мягкотелая. Нечего грустить. Девчонка побывала здесь дважды — хватит на всю жизнь вперёд им обеим. Больше не будет вопросов, на которые нет ответов, которые сбивают с ног, заставляют чувствовать на языке солёный вкус лжи. Лучше остановиться сейчас, для своего же спокойствия.              Она приказала Диавалю любым способом передать остальным наказ ни при каких обстоятельствах не звать её по имени — россыпью искр и клубами дыма он умчался, очевидно приободрённый этим поручением и тем, что оно обещало. Её же внутренние силы метались с каждым скрипучим часом.              Но вот парящая минуту назад Аврора опустилась на землю у пологого холма, и началась очередная прогулка.              — Сегодня мы зайдём за пределы долины, — объявила Малефисента — потому что об этом Аврора безуспешно и просила последние пару дней, хоть и весьма аккуратно, опасаясь тут же проснуться в своей постели на следующее утро.              Как и повелось, фея шла на несколько шагов впереди — тихие перешёптывания лопающихся от счастья спутников она старалась пропускать мимо ушей. Они двигались к ближайшей речной переправе в восточные земли — мимо рва с гниющей водой, мха и красноватого вереска, ручьёв, заросших камышом. Лужи, каждая на своей ноте, тянули жуткую песенку под их ногами, стоило сделать шаг. Вороны перелетали с дерева на дерево, следя за ними. Вдалеке уже тянулся знакомый запах огня.              Одно едва уловимое движение посоха — и туман облизал землю, став эхом для всех шорохов, перестуков и перебежек. В нём потерялись змеи-ручьи и чернильные лужи, ударился с размаху ветер.              Как пощёчина, донёсся до неё короткий вскрик. Фея обернулась — и Аврора, и Диаваль выползали из провороненного ими оврага. К платью девочки прилипли сокровища прошлой осени, мокрое золото и багрянец листьев. Она отклеила пару из них, проверила сохранность своей накрытой корзинки.              — Сегодня здесь… как-то…              — Жутко? Ужасно? Кровь стынет в жилах? — подсказала Малефисента.              — Нет. Просто темнее, чем вчера. И ветрено.              — Конечно! — улыбнулся ворон — и принялся рассказывать ей о празднике начала тёмной части года, позабытом большинством людей, но широко отмечаемом здесь. Девочка неуверенно поглядела по сторонам:              — Так значит, это сегодня? Тётушки рассказывали мне, что это нехорошая ночь, что в это время просыпаются тёмные силы. Даже поговаривали, что в эту ночь вот уже несколько лет к нам домой заявляется грозный недовольный призрак лесника… Танцует на крышах, вымогает пироги…              Она почти почувствовала сладкую острую дилемму, в которой нашёл себя Диаваль. Его надутое самомнение покачивалось, как флюгер, и только невероятная сила остановила его от немедленного саморазоблачения.              — Но я думаю, они приукрашают. Я никогда не видела дома никаких призраков или другие «тёмные силы», ни в этот, ни в любой другой день. Не уверена, что они вообще существуют.              — Ты не веришь в тёмные силы? — подала голос Малефисента.              — А что, они есть? — подбежала Аврора сию же секунду. — Если они есть, то, конечно, верю.              Колдунья выдержанно промолчала, и нарастающее волнение сопровождалось только усиливающимся туманом, хором лягушек и отдалённым свистом. Искривленные деревья отбрасывали длинные, узловатые тени, а навязчивая дымка выстроила настоящую белую стену, лабиринт мутного безмолвия — пока наконец они не достигли первой остановки.              Малефисента вскинула руки — и гудение оборвалось оглушительным, как выстрел, звуком. Небо сменило цвет на секунду, встряхнулось, упало и вновь потухло.              КВА-КВА-КВА-КВА-КВА!              Аврора ахнула.              Перед ними раскинул конечности огромный бук, легендарный в своём роде. Молния наполнила тонкие не заживающие на дереве раны мерцающим светом упавшего огня.              Малефисента обернулась. Диаваль хлопал Аврору по плечам и, казалось, не замечал, насколько сильно она вцепилась в его рукава. Что ж, всё идёт по плану! Ещё пара таких сюрпризов — устрашающих, но неопасных — и Авроре больше не придёт в голову проситься в гости к своей «Фее-крёстной»! И тогда она…              КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА!!!              — Ух ты!!! — зашлась Аврора.              Вспыхнувшие трещины расширялись к земле, порождали мухоморы, поганки — и холодных, как галька, лягушек. Там, в чёрной яме, где сочились отравленные воды, лунный свет поблёскивал на их раздувающихся зелёных боках, и взорвалось их бесконечное испуганное молнией эхо.              КВА-КВА-ква-КВА-ква!!! КВА-КВА-КВА—ква—КВА!!! КВА-КВА-КВА-КВА-КВА-КВА!!!              — Они ведь поранятся! — вскрикнула девочка — и понеслась к дереву, потащив под руку Диаваля. Смятённые заверения Малефисенты, что «с ними всё в порядке» были проигнорированы. Со смесью омерзения и восхищения фея смотрела, как Аврора распихивает лягушек по карманам, и следила, чтобы тлеющие щепки не касались её плаща. Чёрт возьми! Она должна была испугаться катаклизма, а не трагедии в лягушачьей семье!              КВА-КВА-КВА-КВА-КАР-КАР-КАР-КАР-КАР-КАР-КАР!!!              С соседних деревьев раздались жадные крики воронят. Они роем бросились к переполоху лягушек — из любопытства, а может, из-за голода. Их крики ворвались в какофонию воплей мечущихся среди жаб людей. Диаваль чертыхнулся. Аврора вскрикнула. Малефисента ухмыльнулась.              В эту же секунду, конечно, её уколола мешочная игла стыда.              — Хватит! Хватит! — девочка спотыкалась о спешащих жаб и поскальзывалась на хлюпающей слякоти, пробуя увернуться от летящих практически на неё птиц. — Пожалуйста, прекратите! У меня… Смотрите, что у меня есть!              Аврора пошарила в кармане — из него выпрыгнула лягушка — и метнула что-то далеко наземь. Несколько воронят рванулись следом. В затихающем гаме над дотлевающим деревом раздался шелест крыльев — даже в темноте Малефисента узнала пару достопочтенных воронов на букву «М». Мисчиф присел между ненасытными детьми, Мейхем — прямо пред Авророй. Та достала из корзинки небольшой пухлый пирожок и отщепила несколько кусочков. Мейхем не надо было просить дважды.              — Хорошая птичка. Хорошая птичка. Умница. Просто умница. Теперь скажи всем своим деткам, что у меня много вкусного. Смотри. Видишь? — она наклонила к нему корзинку и приподняла платок — а затем посмотрела на Малефисенту. — Вообще-то это было для нас, но… Надеюсь, вы не обидитесь.              — Обижусь, — буркнул Диаваль. — Они заслужили не больше горсти орехов на них всех, — он полез за пазуху, неохотно насыпал в ладони Авроре свои оставшиеся запасы, отнял корзинку и начал отступать к Малефисенте, перешагивая воронят, кому ещё не наскучило рассматривать и мучить лягушек. — Ведь даже не знают, какие они на вкус. А это горькая гадость, между прочим. Вся эта кожица… Мейхем совсем разучилась воспитывать своих птенцов.              — Замолчи.              — Ах, прошу прощения, что оскорбил твою лучшую подругу, госпожа.              — Молодец! Красавица! — продолжала ворковать девочка, поглаживая наедающуюся птицу по голове. Остальные с открытыми ртами сидели в хороводе вокруг неё, нетерпеливо потряхивая хвостами. Она поглядела на их стоящую пару, вся мокрая и взлохмаченная: — Хах! Вот это был переполох, правда? Было даже немного весело.              М-да.              Что ж, квакушки и каркушки не сработали. Возможно, потому что первых она когда-то перецеловала в поисках заколдованного принца, а вторых видела сотню раз и любила, как братьев и сестёр. Шайка прохвостов давно доказала, что они в первую очередь питомцы этой девчонки, а потом уже жители Топей, исполняющие волю их королевы. Не беда. У неё было ещё много козырей в рукаве, а рукавов — и того два.              Они перешли реку к восточным лесам.              — Фея-крёстная? — раздалось позади. Аврора поравнялась с ней. — Хочешь пирожное? Оно с вареньем из терновых ягод, пальчики оближешь.              — Нет. Но тебе лучше забрать свою корзинку, прежде чем Диаваль её опустошит.              — А феи вообще едят человеческую еду?              Ну какая ей разница?              — Только если она вкусная.              Чудище засмеялась. Казалось, сейчас она должна отойти обратно, продолжить свои разговоры с Диавалем, но вместо этого она осталась у её плеча, смотря то под ноги, то на неё.              — Фея-крёстная, а что будет с деревом? Его можно будет вылечить?              Она выглядела такой искренне обеспокоенной, что слова пришли сами собой.              — Его не нужно лечить — оно не пострадало. Это не обычное дерево. Давным-давно — так давно, что никого из нас тогда еще не было в живых — молния расщепила его ствол наполовину. Однако оно пережило атаку и с тех пор научилось выдерживать такие удары, хотя весной больше никогда не зеленеет. Так что теперь каждая молния, падающая над Вересковыми пустошами, попадает в это самое дерево, и оно принимает удар на себя, как, вероятно, будет ещё долго после того, как нас не станет.              — Уау… Невероятно!              — Если робеешь перед огнём, боюсь, тебе у нас не понравится, — покачала сокрушённо головой фея. Аврора подняла брови. — На Самайн здесь разжигают костры.              Они ступили на поляну, летом усеянную красными цветами, а сейчас представляющую собой шахматную доску из снега и мокрой земли.              — А для чего они нужны?              — Они имеют много функций. Для очищения, для гадания. Важно то, что их будет не меньше полусотни, и если такие виды тебя страшат, то нам лучше уйти от них подальше — скажем, к озеру в той стороне, где должно быть тихо и… Берегись!              — Берегись!!!              Они оба: Малефисента и Диаваль, — крикнули это одновременно, потому что со спины на них всех чуть не обрушилась живая волна камней, бивней и хрюканья.              Диаваль едва успел прикрыть Аврору, чтобы она не превратилась в сугроб — с разинутым ртом она, пошатнувшись, следила за процессией. Поднимая пыль и раздирая снег, мимо неслись кабаны Топких Болот.              Крупные, плечистые, со здоровыми нескладными головами и огромными рыльцами — с воем и визгом они неслись, как бесянята, перелетая через кусты. По поляне промчались двое, трое, пятеро. Девочка попятилась назад, ещё шаг и она врезалась бы в свою «фею-крёстную».              Первую группку догоняли ещё несколько. Но вдруг среди всего этого визга и хрюканья они будто натолкнулись на что-то — словно гигантская ладонь накрыла их и остановила. Пара кабанчиков принюхались друг к другу, к снегу — и с утробным рокотанием медленно побрели в их сторону. Точнее, конечно, в сторону Авроры.              — Почему они… идут сюда?… — произнесла еле слышно она. Диаваль легонько потянул её за руку — но Малефисента взглядом пригвоздила его к месту. Он посмотрел на неё с испугом, которого она ждала от Авроры — Чудище же просто замерла на месте, казалось, перестав даже дышать.              Наконец один из диких кабанов подошёл совсем близко — в его густой седой грязной шёрстке сверкнули маленькие тёмные глазки. Камни и мох устилали его морду, грандиозные бивни нависли под верхней губой. Кривой рот его подёрнулся, и страшное шипение вырывалось из стиснутых зубов.              «Человеческое дитя», — разобрала она на их языке. — «Чужак».              Всё верно, подумала Малефисента. Дикие кабаны Топких Болот никогда не жаловали людей: ни старого короля, ни его армии, ни Стефана, даже когда тот был ребёнком. И теперь она рассчитывала, что их подозрительность произведёт нужный эффект.              Её кивок головой в сторону кабанов ввёл Аврору в замешательство.              — Ты понимаешь, что он сказал?              — Что ты человек. Что ты не отсюда.              — Оу. Эм, — замялась она. — Так и есть. Ты не могла бы сказать… Они понимают… Вы понимаете мой язык? — повернулась она наконец к кабану, когда лицо колдуньи не изменилось. Набрала воздуха. — Здравствуйте, сир Кабан… или леди Кабаниха. Счастливого Самайна! Меня зовут Аврора. Я человек, я живу в соседнем лесу, и я пришла с миром, — она покосилась на Малефисенту, и та увидела её блестящие, мокрые глаза и сбитое дыхание. К ней подходили всё новые кабанчики. — У меня и в мыслях не было стоять на Вашем пути, хотя я и рада нашей встрече. Я… очень рада быть здесь, и… и мне очень нравятся Ваши камушки!              Она выдохнула последние слова с шаткой, широкой улыбкой — и вновь вцепилась взглядом в Малефисенту. Ей скрутило живот от одного вида её молящего взгляда, от того, как эта девочка ей доверяет, хотя именно она привела её сюда как раз для того, чтобы она испугалась, чтобы потерпела неудачу.              Сомнения, одолевавшие её весь этот день, нахлынули с новой силой. Стоит ли ей прекратить? Это не... это не добрый поступок с её стороны.              О, но почему это, чёрт возьми, она должна быть добра к этой девчонке? Просто потому, что она ребёнок? Очень милый ребёнок? Но какое это имеет значение, если речь идет о ребёнке её врага?              Зачем она так в неё всматривается? Какой помощи ждёт? Почему так сильно доверяет? Она не была с ней доброй, не была вежливой или достаточно интересной. Тогда откуда столько обожания?…              — Пирожки они не едят, да? — прошептала Аврора. Зверь ответил долгим шипением.              — Не едят. Но… Не бойся. Тебя тоже не съедят.              Даже не притворятся! Предатели.              — Ах, это та самая девочка! — прозвенело вдалеке. Малефисента узнала голос одной из пикси, Душистого Горошка. — Вот же она! Здравств—Ма—Моя королева! — ахнула она, заметив фею — и тут же спешно поклонилась, бренча бубенчиками на голове.              Её нагнали подружки — такие же переливающиеся зелёным и жёлтым, и рассыпались в восклицаниях. «Какая хорошенькая! Неужели ты остановила наших кабанчиков?», «Посмотри, как они стоят вокруг неё!», «Перепугалась, бедняжка!»              — Здравствуйте! — Аврора немного поклонилась, и, разумеется, пикси растаяли. — Счастливого Самайна! Меня зовут Аврора. Я человек, я живу в соседнем лесу, и я пришла с миром, — протараторила она, чем вызвала их смех.              — Локтоун говорила, что ты придёшь сегодня! Ах, она всё время говорила о тебе, с тех пор как увидела!              — Правда? Она была одной из водяных фей?              — Кашляющие уоллербоги, она не знает, кто такая Локстоун!              — Откуда ей знать? Она не знает никого из нас по именам!              — Верно! Верно-верно! Ну, это легко исправить! — улыбнулась пикси, и тут же колокольчиком звякнули их имена: Аделла, Зяблик, Душистый Горошек, Пипси…              — Это ваши кабанчики? — спросила Аврора.              Душистый Горошек со смехом помотала головой:              — Нам одолжили их на сегодня! Мы собирались поехать к кострам на их спинах, но они помчались так шустро, что мы не смогли удержаться!              — Костры! Мне уже рассказали о них! А где они будут?              — Будут? Они уже начались, недалеко от Холма Фей! — воскликнула Аделла. Тотчас же посыпались другие оханья: «Она, наверное, никогда их не видела!», «Ты должна отправиться с нами!», «Это такое торжество!».              — Вы пойдёте туда сейчас? — буркнул Диаваль. — Никто не хочет разобраться с лягушачьим кризисом в пяти минутах отсюда?              — Какая же он нудятина! — воскликнул Зяблик. — Мы должны взять тебя с собой! Знаю! Ты поедешь на одном из кабанчиков!              — Исключено, — прогремела Малефисента, пока все в своей зашкаливающей наглости совсем не позабыли, что она стоит здесь. Одного её голоса хватило, чтобы приглушить все глупые цветочки и звоночки на пару тонов — Аделла съёжилась, а Душистый Горошек спряталась за её спиной.              — Но почему? — спросила Аврора.              — Потому что мы собирались идти в другую сторону, — сверкнула глазами Малефисента. Диаваль прищурился.              — Но ты сказала, что костры — это главная часть Самайна! Я… — она выпрямила плечи. — Мне было бы очень интересно посмотреть, что там происходит. Хотя бы глазком посмотреть.              — Глазком посмотреть можно и с дерева.              Это Аврора и принялась тут же делать, подбадриваемая глупыми пикси, летящими вслед к верхушке ближайшей высокой ольхи.              Они с Диавалем остались стоять на земле и таращиться на дерево.              — Хорошо, наверное, иметь в этом месте какое-то влияние, — пробормотала Малефисента.              — Госпожа, могу ли я говорить свободно?              — Могу ли я кого-нибудь остановить?              Ему следовало поступить мудро и держать рот на замке. Вместо этого он придал лицу небрежность.              — Ты случаем не строишь никакой изощрённый престранный план?              — План? Я показываю ей Топи. Не это ли вы все умоляете меня сделать?              Маска слетела — он нахмурил брови:              — Ты не показываешь ей Топи. Ты выставляешь себя с…              — Ты очень хочешь сейчас замолчать, Диаваль. Очень.              С верхушки на них вдруг свалился заливистый вопль, как губная гармошка, в которую дунул летящий вниз по ступенькам человек. Малефисента в леденящем ужасе приготовилась магией ловить свою сверзившуюся «крестницу» — но, как вскоре стало ясно, вопль этот был сход не со страхом, а с трепетным восторгом. Задирая голову, фея глубоко вздохнула.              — Но никаких кабанчиков!              И вот они пошли по кружеву следов, оставленных другими кабанами. Аврора хвалила наряды пикси, повышая их и без того пробивающую облака самооценку и углубляя их ликование. Его портило только присутствие мрачной королевы, ступающей впереди всех — всё дальше от её маршрута.              Всё слилось в три цвета: чёрный тучевидный лес, чьи формы брезжали в слепых слезах тумана, клубы дыма, победно гаснущего звёзды, и ослепительный кроваво-золотой свет огней. Как короны, они оплетали холмы, и грозный жар, исходящий от них, щекотал нос и трепетал сердце. Малефисента остановилась, не оборачиваясь к остальным.              Под громкие однообразные звуки, эхом разносящиеся над болотами, вокруг костров мерно раскачивались призрачные фигуры. Не все на Вересковых Топях любили такие ночные празднества, но, похоже, мало кто устоял перед возможностью потанцевать. Впрочем, трудно было понять, уоллербоги это или грибные феи, цветочные ли или ежовые пикси — практически все были приодеты в ветки и измазаны грязью и листьями. Тому, кто никогда не становился свидетелем таких праздников, могло бы показаться, что вокруг костров блуждает хоровод оживших кустов.              — А если я начну танцевать с ними, я смогу остановиться? — прошептала далеко позади Аврора.              — Если так случится, я обязательно заткну тебе уши и утащу отсюда, — прыснул Диаваль. И всё же она не спешила присоединиться к пляскам — возможно, ещё толика здравого смысла зацепилась за её золотые волосы поближе к голове. Феи улетели прочь, но больше никто не двигался с места. — Хочешь подойти поближе?              — А они меня примут?              — Больший вопрос в том, примут ли они эту нудятину.              И уже через мгновение Малефисента увидела, как они оба обошли её со стороны, как стоящий камень. Аврора вцепилась в руку Диаваля, пока тот не развернул её к себе.              — Я плохо танцую!              — Вряд ли хуже меня. Я хожу на двух ногах всего лишь на год дольше тебя.              — Погоди, так ты — человек, превращающийся в птицу, или птица, превращающаяся в человека?              Последним, что Малефисента могла ещё различить чётко, было оскорблённое лицо Диаваля.              Через пять минут страхи Авроры были исчерпаны. Как пчёлка над кустом, она подлетала к одному и ко второму волшебному существу, рассматривая их поближе. Она восхищалась замысловатыми деталями их костюмов, восхваляя творческий подход и усилия, которые они приложили, чтобы создать свой устрашающий внешний вид. С теми, кто не понимал её языка, она объяснялась жестами.              Была это храбрость или глупость? Эта маленькая птичка, вся яркая и почти прозрачная, не выносила никакого суждения всем этим жутким на вид каменным творениям, требующим теперь её внимания, во всём их грязном великолепии и неизвестном лепете, — она даже, казалось, была с ними ласкова. Эта маленькая девочка без имени, без силы, без магии, кружащаяся и очаровывающая каждое существо, бросающее на неё взгляд, обладала какой-то несгибаемой стойкостью, которое вводило в замешательство. Почему она не испытывала отвращения? Почему не боялась? Разве она не была дочерью своего отца, отростком человеческого рода?              И что делать теперь? Продолжать потакать её просьбам, приводить сюда каждый вечер, притворяться её «Феей-крёстной»? Или же «выставить себя с худшей стороны», как умный Диаваль почти сказал? Напугать так, чтобы убежала не оглядываясь — так, чтобы ранить свою собственную душу? Потому что, от лягушек до огней и тумана, все её сегодняшние усилия были слабы — потому что они были неискренними. Это слабое, слабое, капризное «в глубине души» ликовало всякий раз, когда Чудище заставляла её терпеть неудачу…              Почему эта девочка вообще решила, что может смело приходить сюда, что ей не грозит опасность ни от каменных глыб, ни от рогатой феи, что властвует над ними? Почему решила, что у неё есть какая-то «Фея-крёстная»?              Гостья отлипла от костра, подбежала под чёрную тень деревьев к Малефисенте, хотя та её не звала.              — Фух! Тебе весело? — пропыхтела она с улыбкой, убирая со лба промокшие волосы.              — Как червяку в гнезде.              Аврора отозвалась рассеянным смехом — её взгляд приковала группка водяных фей. Их руки качались, как длинные мягкие ленты, а хвосты закручивались, как у морских коньков. У одной из них голову венчали спирали-рога, крепкие и блестящие, как ракушки.              — Вы — Леди Локтоун, верно? — поклонилась Аврора, когда она отсоединилась от толпы поприветствовать их. — Счастливого Самайна!              — Ах, ты снова здесь, маленький человек! Ваше Величество, — дёрнулась она и одарила её низким поклоном рогатой головы. — Мне приятно видеть, что Вы снова привели её к нам. Мы направляемся на поле гробоцветов. Я… помню, что Вы нечасто приходите туда, но, возможно, сегодня…              — Нет, спасибо.              — Гробоцветы? Я никогда не слышала о таких цветах, — нахмурилась Аврора. — Они волшебные?              — Ах, она совсем ничего не смышляет, какая прелесть! — рассмеялась Локстоун. — На поле гробоцветов растут цветы всех жителей Топей, кого больше нет с нами. В ночь Самайн, когда завеса совсем тонка, многие из нас пытаются связаться с ними — и кто-то даже наведывается на поле. Я, конечно, должна тоже — хоть я и не верю во всё это — не говори никому! — подмигнула она. — Наверное, я сбегу, если станет слишком…              — Извини! Извини, что перебиваю! — выпалила Аврора. — Но мне нужно знать: связаться можно только с теми, кто жил на Топях?              — Конечно же нет, с кем угодно в царстве мёртвых!              — Ах, тогда я должна тоже попробовать! Я хочу… Понимаете, мои родители…              — Не стоит. Это бессмысленные развлечения, — фыркнула Малефисента, становясь впереди. Локтоун покачнулась. — Каждый год они пытаются, и каждый год у них не выходит.              — Но я хочу попробовать! — сказала Аврора за её плечом. — Может быть, у меня что-нибудь получится! Фея-крёстная, я ни разу в жизни даже не видела их — я бы всё отдала, только бы поговорить с ними и…              — Королева не позволяет, — поклонилась Локтоун. — Человек, тебе лучше послушаться её. Но, если позволите, я только что видела Аделлу около того родника. Она уже развела свой костёр и может помочь. Если Вы беспокоитесь за неё, то Вы могли бы пойти с ней, хотя, уверяю, никто не желает и волоса на её голове тронуть.              — Ещё чего. Ты настолько хочешь потратить пять минут впустую? — покосилась колдунья. Аврора умоляюще кивнула. — Где эта чёрная курица? Его уже сожгли в костре?              — Ваше Величество, я видела Ворона с мистером Чантеррелом.              — Я пришлю его к тебе. Можешь идти, — проговорила фея — и Аврора помчалась к светящемуся огню Аделлы. Сама же она промаршировала к другим кострам. Они щекотали шею, жар пробирался под шубу — шум и треск надламывали мысли, превращали в пылающий тревожный сгусток.              Судя по камням, что Диаваль в неожиданной компании старого грибного фея раскладывал по пеплу, он был в разгаре гадания на будущее — будущее это пошатнулось, когда фея дёрнула его за руку.              — Эй!!! Это же—важно—              — Мы должны положить этому конец прямо сейчас. Она вызывает духов своих родителей.              — Ну, она ведь не знает, что они живы.              — Это не имеет значения. Мне надоело ей врать. Иди и ты ей соври.              Сыплясь напоминаниями о том, что обещал больше не врать Авроре, Диаваль ушёл прочь. На секунду колдунья осталась на месте, разглядывая три камня на песке, оставшиеся после него.              Глаза жгло от дыма. Она пробралась обратно к ворону, Аделле и её заложнице — Аврора всматривалась прямо в их фигуры, но так, будто пыталась увидеть что-то сквозь них.              — Ещё не видишь своих родителей? — вздохнула фея. Аврора вздохнула:              — Нет. Только тебя и Диаваля. Но ничего, — она поднялась на ноги, — всё равно было весело!              — Не сомневаюсь.              Малефисента жестом сказала слуге оставаться на месте и отступила дальше в рощу — Аврора поспешила следом, пока тропинки вокруг не опустели и языки пламени не перестали освещать их путь.              — Здесь так потрясающе!!! — захлёбывалась она. Глаза её горели от возбуждения. — Здесь все так добры ко мне! И все эти обычаи, эта атмосфера — это всё так очаровательно! Фея-крёстная, спасибо, что привела меня сюда, что делишься всем этим!              Всё. Шах.              Больше шанса не будет. Малефисента навалилась на посох.              — Тебе нужно уйти.              Девочка остановилась как вкопанная.              — Что? Почему?              — Твоё время здесь подошло к концу. Тебе лучше не возвращаться.              — Но… но… Как так? Почему? Я ведь была только здесь пару раз! Мне о стольком рассказали, я ещё столько всего хочу увидеть! Я… — она совсем растерялась. Малефисента приковала взгляд к набалдашнику. — Почему мне нельзя больше приходить?              — Здесь не жалуют чужаков, что бы тебе ни показалось, — пробормотала фея. Аврора, к её удивлению, облегчённо выдохнула.              — Не беспокойся за меня, я им понравилась! И, я знаю, ты думала, что я испугаюсь, но мне было совсем не страшно! Не понимаю даже, чего мне здесь бояться?              «Меня! Тебе нужно бояться меня!» выстрелило в голове, ударило по ушам — но не выбралось из глотки. Не смогло.              Она не могла, не могла, не могла этого сказать.              — Тебя найдут наши стражи! — прогремела Малефисента, и ветер подхватил её голос. Аврора выгнула одну бледную бровку. — Это древесные гиганты. Они хуже всех! Они быстрые, сильные, не терпят чужаков и не знают пощады! И они гиганты! Они похожи на нас, но больше!              Аврора продолжила смотреть на неё.              — Гораздо, гора-а-аздо больше!              Аврора продолжила смотреть на неё. Малефисента вскинула руки.              — ОЧЕНЬ большие!!!              Аврора замерла на секунду. Потом улыбнулась и тут же прикусила губу.              — Ты будешь не более чем букашкой под его ногами! — крикнула фея, пыхтя. Для эффекта она стукнула посохом, как бы придавливая непослушного, невозмутимого, милейшего жука.              — Но ты ведь их королева? Я слышала, что тебя назвали королевой, это ведь так? Ты можешь сказать им. Они послушают тебя, — пожала плечами девочка. — Ты ведь сама меня привела.              Они продолжили смотреть друг на друга. Малефисента знала — в этот самый момент один старый глупый ворон хохочет над её совершенно проваленной партией.              — Привела, — вздохнула она.              Мат.              Итак, страшные виды Болот Аврору не напугали. Как и всякий другой раз, когда Малефисента пыталась напугать Чудище своим видом, голосом или мощью, оказывалось, что этот маленький комок вышивки, заколок и смеха, будь ей два месяца, четыре года или почти шестнадцать, не знает страха как такового.              Всякое бывает. Любой легендарной злодейке нужно иметь в виду, что иногда планы срываются, а иногда — даже с треском проваливаются. Когда стратегии силы и магии исчерпывают себя, приходится брать мудрость взаймы у своих ближайших соседей. Вороны умеют приспосабливаться к чему угодно, а значит, и к этому можно… приспособиться.              Такого плана она и придерживалась. Малефисента приходила к домику, её магия поднимала с постели спящую Аврору и несла в долгий путь к Топям. К их приходу уже наступала полночь, и две недели луна убывала в небе, пока от неё не осталась одна корочка. Аврора рассыпалась в вопросах — как называется это дерево? Это водяные феи или феи-росинки? — и только красноречивый вздох или закатывание глаз могли её притормозить.              За пределами долины открывались многие пути, ведущие во всевозможные места на Вересковых Топях, и, хотя давалось это колдунье нелегко, постепенно она открывала для Авроры тронный зал, Большой Водопад, поле болотных овечек и даже жилище мисти-каменщиков, которые никогда раньше не видели людей.              Мисти-каменщики жили, питая гордость к своей профессии, недалеко от заводи драгоценных камней, вместе со здешними феями-росинками пережидая зиму среди высоких белых кристаллов. Благодаря их работе в заводи была одна из чистейших и прозрачнейших вод в этих землях, что не покрывались льдом даже в сильнейшие морозы, и бегущие по водной глади блики по-прежнему скакали по ногам и лицам всяких пролетающих — или проходящих — мимо существ.              Малефисента держалась позади, пока Аврора заводила знакомства с другими феями. Так было лучше для всех: сами маленькие существа привыкли держаться от неё подальше. Когда фея искала камни для волшебных украшений после долгой болезни, они даже не рискнули высунуться наружу, словно и не были здесь.              Теперь же мисти-каменщики, с их грубой серой кожей и, оказывается, большими сердцами, со всем энтузиазмом, на который были способны их хриплые голоса, предлагали Авроре взять пару камней, почти пихали их ей в карманы, несмотря на её пламенные протесты. Мисти-каменщики! Предлагали ей камни! Те самые феи, которые когда-то забили тревогу, когда её же отец стащил несколько камней!              Пожалуй, отец всё же остыл к Топям быстрее, чем дочь. Пускай главной причиной был запрет на посещение этих земель, опасность быть замеченным одним из стражников, он и сам не ступал дальше первых мелких ручьёв. Самое дальнее место, куда её удалось протащить его — это пруд с лимфеями. По прошествии месяцев и вплоть до конца их знакомства он ни разу не высказал желания пройтись по полям. Она тешила себя мыслью, что они немного разные — ничего страшного.              Небеса, как же не хочется думать об этом старике! Мысли о нём ныне были нечастыми гостями — учитывая, как редко в последнее время Диаваль летал туда — но вот вновь роем пчёл они жужжали над головой, превращали кровь в свинец. Всё из-за этой девчонки. Из-за камней. Что стало с камнями, что он всё-таки смог украсть? С камнем, что подарил королеве Лейле, который она гордо надела на крестины, наверняка не зная, из каких вод он взялся? Унесла ли она его с собой, продала где-нибудь в Кентербери вместе с лошадью, похоронила на шее чучела в гробу?              Впрочем, Аврора не позволяла ей держаться в своих мыслях. Как солнце перед глазами, она заставляла морщиться и моргать, смотреть под ноги и по сторонам.              — Я давно хотела спросить тебя о твоём украшении на плече, — обошла она со стороны, едва доставая до плеча, о котором спрашивала. От неё пахло пыльцой. — Оно такое красивое, из чего оно сделано?              Малефисента рассмотрела свой наряд: из-за кусающих морозов пришлось сменить любимую шубку на другую, закрывающую грудь и горло. Сверху шею и плечи скрывало большое украшение с высоким воротом — будто спускающиеся по предплечьям когтистые лапы, прочная хватка над собой.              — Это утиные перья. Это — кроличьи зубы и крысиная челюсть, — она прошлась ногтём по завершающему каждую «лапу» ряду острых наконечников. — Любезно предоставлено Диавалем и его тайниками с мертвечиной.              В данный момент Диаваль собирал для них обеих ягоды с Рябинового дерева и наверняка ещё не вернулся лишь потому, что отправлял каждую третью ягоду себе в рот и большого прогресса не делал.              — Ого! Выглядит чудесно, у тебя большой талант! — улыбнулась девушка. — Заняло много времени, наверное?              — Столько, сколько занимает простое заклинание.              — Ах, верно… Наверное, это гораздо легче, чем шить руками. Я давно подумывала сделать что-нибудь со своим платьем, например, вышить цветы на рукавах или на самом подоле. Но это довольно долго, а у меня не так хорошо получается.              — Ты можешь нарисовать их своими красками. Они оставят след на льне.              — Оу… Понятно.              — С ними что-то не так?              — Нет-нет, всё в порядке! — возгласила Аврора. — Я попробую чуть позже, наверное.              Они шагали дальше в тишине.              По своим ночлегам от непогоды разлетались лесные феи, перебирая стрекозиными крыльями и тощими ножками, дёргая длинными острыми зелёными ушками, шурша тяжёлыми платьями из паутины и мхов, таких же, какие росли у них на головах. Мальчики в колпачках и брюках из коры и листьев спешили за ними, просыпая по пути пыльцу из жёлудей-мисок, подбирая её похожими на ветки длинными чёрными пальцами. Их строй огоньков растворялся вдали, как сон.              — Сегодня немного туманно, правда? Почти не видно звёзд, — пробормотала Аврора, водя туфелькой по снегу. — Но видно луну! Мне нравится, когда настолько туманно, что кажется, будто у луны такой огромный призрачный нимб на всё небо… Да?              Малефисента кивнула.              — А тебе?              Малефисента кивнула.              Они прошли ещё немного. Если слова Аврора держала в руках, то сейчас они пали на землю. Она искала их под ногами, пока они пересекали ручей.              — Мы в таком странном положении, — сказала она как гром среди ясного неба. — Ты всё знаешь обо мне и о Топях, а я о них или о тебе — почти ничего. Хочется чем-нибудь заполнить молчание, но нечем — ты ведь и так всё уже знаешь.              Она, казалось, шутила, но в её голосе мелькала мольба, значения которой фея понять не могла.              — Никто не обязывает тебя заполнять чем-то молчание.              — Но я хочу пообщаться с тобой! — вспыхнула та. — Я хочу задавать тебе вопросы, но, если я не буду вставлять что-нибудь про себя, получится нескладно.              Малефисенте следовало рассмеяться над этим ребяческим заявлением или над тем, сколького от неё ожидали — вместо этого её мысли вернулись к утру несколько лет назад, у подножия её пещеры, к существу, которого она считала своим шутом и своим спасителем в тот месяц. Диаваль звучал печально, когда сказал, что они едва ли обменивались словами в первое время их знакомства. А теперь она знала, что может разговаривать с ним два месяца подряд.              Любопытные же существа водятся вокруг неё.              Супротив её воли, мягкая улыбка тронула её уста. Фея подняла руку и присела на вытянувшийся из-под земли и снега толстый корень. Похлопала по месту около себя:              — О чём бы ты хотела узнать?              Аврора рывком села по её правую сторону. Минутку она перебирала в голове свои, видимо, бесконечные варианты.              — Ты понимаешь язык всех существ на Вересковых Топях? — спросила она наконец. Малефисента кивнула. — Ты всегда их знала, с рождения, или ты им научилась?              — Я научилась в детстве.              — Это было трудно? Много времени заняло?              — А что, ты собираешься учиться?              Чудище очаровательно пожала плечами:              — Была бы не против.              Фея прищурилась.              — Они несложны для понимания. Конечно, отдельные из их бухтений и свистов весьма похожи, но со временем их становится легко отличить. Однако их произношение... — покачала она головой. — Здесь уже можно столкнуться с неразрешимой проблемой. Но к счастью для тебя, многие существа здесь понимают человеческую речь, по крайней мере, в некоторой степени, так что они смогут понять тебя — но отвечать будут на своих языках.              — А их много?              — Языков? Конечно. Почти у всех есть свой. У маджонов, у спригганов, у уоллербогов… Ты ещё не встречала уоллербогов, верно?              — Я не знаю.              — О, если бы встречала, ты бы точно знала, — ухмыльнулась фея. — Они похожи на больших жаб. Но мы уже знаем, что тебе такие нравятся. Вряд ли ты встретишь их ещё долгое время. Они скоро впадут в спячку, если уже не впали. Проснутся, только когда потеплеет и они снова должны будут делать грязь.              — Грязь для чего-то нужна?              — Конечно. Она необходима для болот, особенно в жаркое время года. К тому же, уоллербоги создают её и для… собственных целей, — протянула фея, всматриваясь вдаль. Через туман и кочки пробилась знакомая фигура. Фея наклонила голову с шёпотом: — Смотри. Следи за его лицом. А вот и ты, Диаваль! Мы как раз говорили о уоллербогах.              Слуга поморщился, как от вони. Аврора рассмеялась:              — Они тебе не нравятся?              — Я предпочитаю не жить в хаосе, поэтому держусь от них подальше.              — Их язык выучить легче всего, он простой, — отмахнулась Малефисента, проводя рукой над предложенной им корзинкой, избавляя ягоды от ядовитой горечи. — Они выражают только общие идеи, например, предупреждение.              — Они предупреждают?! — крякнул Диаваль.              — А как ты выучила их языки? — спросила Чудище.              — У меня было много учителей. Боюсь, это одна из тех немногих вещей, которые нельзя усвоить самостоятельно. Поэтому все немного учили меня своей речи, и с годами я всё поняла…              Взгляд задержался на ягодах. Большая рябина, её старый дом — и маленькая березка неподалёку, к которой Робин обычно улетал, пожелав ей напоследок спокойной ночи. После часов и дней подшучиваний, учёбы, превращённой в игру. На что похоже это облако? Что сейчас сказал этот уоллербог? Ты когда-нибудь видел человека вблизи, Робин? Неужели все люди плохие?              Он всё живёт там, она знала, между чёрточек на стволе, среди замёрзших серёжек. Должно быть, злится, что на Вересковых пустошах снова появился человек? Что он тогда сказал Диавалю?              И все остальные феи. Аделла, Душистый горошек, Зяблик — их маленькие мордочки, как цветы, их маленькие прыжки в сторону от неё, как от заразы. Даже три пикси и их болтовня. Всё, что они знали, всё, чему они её научили. Тот маленький тайник её детства, запертый на ключ.              — …Но, как я уже сказала, они поймут твою речь, — вспомнилась она. Аврора всматривалась, словно на её переносице начертана карта суматохи, захватившей её голову. — Поэтому ты можешь объяснить им свои намерения, и затем они, например, переведут предложенные тобой слова и фразы, пока ты не уловишь суть. Но это занимает время — недели и месяцы.              — Ладно… — промычала Аврора, забрасывая ягоду в рот. Её дыхание превращалось в облачка. Как Диаваль только ходит в распаханной рубашке в такую погоду — загадка. Она жестом предложила ему завязать её, но тот покачал головой. — Но неужели нет на свете какой-нибудь магии, которая позволяла бы мне… знаешь… чтобы над их головами были их слова, то есть, перевод их слов, на моём языке… Как-то запутанно я это объяснила. Нет такого заклинания?              — Будь оно, мне бы не приходилось смотреть на его человеческий вид, — хмыкнула фея. Диаваль дёрнулся и неохотно завязал рубашку. Аврора просияла:              — Ты обращаешь его, чтобы он мог говорить с тобой?              — Чтобы он мог мне служить. Но это уже не твоих ушей дело…              — А! Рассказывать тебе о результатах своего шпионства?              — Разумеется, он уже всё разболтал, — сверкнула глазами колдунья. Диаваль ловко стянул пару ягод из корзины:              — Ничего компрометирующего, госпожа.              — Он сказал, что собирает для тебя новости и сведения о людском королевстве — и даже, бывает, летает в замок.              — Когда вспоминает об этом, — прошипела она. — Полагаю, он замыслил уйти в отставку и покончить с собой, раз теперь безмятежно посвящает иноземцев в государственные тайны?              — Так он в самом деле шпион? — загорелась девушка. — Я думала, ты только шутишь! Ты действительно бывал в замке? Что там? Кто там живёт? — разразилась она. Малефисента склонила голову.              — Ну же, Диаваль, поведай нам. Раз уж у тебя есть рот. И ты его никак не закроешь.              Ворон до последнего дожёвывал свою одну ягоду. Ей стало почти жаль его. Что Диаваль умел делать, так это держать обещания. А он обещал не врать Авроре.              — Знатные сановники, стареющие богатые вельможи и их бесчисленные прислужники, — выдавил он наконец. — И король. Все говорят на другом языке. Много молятся, много едят, много болтают. Долго доходят до сути предложения. Полтора часа в день принимают крестьян, слушают их жалобы — во всяком случае, слушали несколько лет назад. Сейчас крестьян в замок практически не впускают. В общем-то, ничего инте…              — У них есть дракон?              — Прости?              — У них есть дракон? Я всегда хотела знать.              Диаваль уставился на Аврору. Малефисента сама поглядывала на её лицо, не веря своему облегчению. Похоже, замок был только секундным интересом.              — Нет. Драконы — это только легенда. Их не существует на самом деле, — проговорил Диаваль, наклоняясь. Малефисента закатила глаза — и готова была поклясться, что услышала, как он говорит Авроре на ухо: — Посмотри на её лицо.              Аврора залилась смехом. Пока они смотрели друг на друга и пытались не улыбнуться, она поглядывала на них по очереди.              — Как давно вы знакомы?              — Слишком долго.              Отвечать на вопросы с тех пор стало проще, хоть их количество нисколько не убавилось. Они гуляли по берегу реки — вороны, противно своему обычному режиму, не спали и играли в снегу вокруг них, катаясь и подбрасывая друг друга, создавая кашу из идеально ровного голубого снега, а Малефисента приводила в порядок деревья, пострадавшие после снежной бури прошлой ночью. «Как ты понимаешь, что именно нужно сделать?» — возникала девочка тут же у её плеча, и её большие речные глаза вытягивали из феи минутную лекцию о механике магии. Или: «А как ты понимаешь, куда нужно прийти?». Или: «А это утомляет?». Или: «А ты когда-нибудь лечила так человека?»              — Не в такой степени. Но я сумела бы, если бы это понадобилось. Можем сломать Диавалю руку и проверить.              Упоминание Диаваля было быстрым и понятным сигналом того, что Авроре лучше на какое-то время спустить стрелу своего любопытства с головы «Феи-крёстной» на его. Довольно скоро Аврора облюбовала один огромный утёс, задумчиво нависающий над рекой. Теснина молчала глубоко внизу, но из-за снега в её морщинах ночь не казалась тёмной. Они могли часами сидеть там, в корнях голых деревьев, пока звёзды над головой становились ярче. Когда у Малефисенты заканчивались всякие слова, Аврора просила Диаваля вскарабкаться с ней на дерево, и они начинали там собственные беседы. До феи допрыгивали только половинки слов, ожидающие своего сыщика лоскуты разговора.              — А где ты живёшь? — спрашивала Чудище, например.              — Чуть севернее у меня есть несколько сосен, — отвечал тот. Его было едва слышно: голос его был значительно ниже. — Две служат гнёздами, а одна — тайник с моими вещицами. То, что я собираю.              — О, ты что-то коллекционируешь?              — Да, всякие вещи… — дальше было совсем не разобрать.              — У меня тоже есть одна! Я собирала—Нет, стой. У меня к тебе вопрос, — её фигурка приблизилась к его лицу, но Малефисента не услышала ни вопроса, ни ответа. — Что? Но это... Это меньше, чем через две недели! — воскликнула она. Пауза. Диаваль что-то сказал. — Ты что-нибудь планируешь?              Бормотание.              — …с удовольствием, но… не положено.              — Ты шутишь!              — Нет. Мы не… как ты можешь думаешь… это будет неразумно с моей стороны. А что, у тебя есть какие-то планы?              — Теперь есть. Не могу поверить, что ты ничего не найдёшь.              — …себя виновато. Что же мне, по-твоему, раздобыть?              — Тебе лучше знать.              — Хитрюга! Хорошо. Я подумаю об этом. Но если у тебя есть идеи… их выслушаю… неоднократно говорили, что я лишён воображения… одолжить мне немного.              — Фея-крёстная! — крикнула вдруг Аврора с ветки. — Почему ты сказала Диавалю, что у него нет воображения?              — Потому что его нет.              — Потому что я не вижу в звёздах форм, которые якобы существуют, — буркнул тот. — Госпожа опасается, что, если я в скором же времени не выучу, где по отношению к Рыси находится Рак, то потеряюсь в небе, где летаю всю жизнь, и случайно окажусь в Альстеде — или за морем.              — Погоди, но, в самом деле, как ты ориентируешься в небе? Особенно ночью?              — Я всегда знаю, где север, а где юг.              — Как это? Ты видишь что-то особенное в небе? Нет, подожди, я знаю — это чары?              — Нет, не чары. Я просто знаю это и всё. Я обнаружил, что это немного сложно объяснить, поскольку люди не испытывают такого чувства, и, по моему опыту, феи тоже. Но это так же естественно, что знать, где верх, а где низ, или знать, жарко тебе или холодно, — пожал он плечами. В удивлении Малефисента поглядела наверх на него и увидела, что Аврора глядит в таком же изумлении. Дрыгая свисающей с ветви ногой, Диаваль сверкнул глазами. — Вот-вот! Выходит, у меня где-то внутри есть компас! Но об этом меня что-то никто не спрашивает! Спрашивают только: «Диаваль, ты видишь коров в небе?»              Разумеется, сразу после Аврора спустилась с дерева и принялась выпрашивать ответы на все вопросы, которые Диаваль игнорировал.              На следующий день знание, которого Аврора так тайно жаждала, наконец-то стало её достоянием — Малефисента принесла с собой свои книги и астролябию. Последнее эхо бурь и снега улетучилось, и ни одно серебристое облако не скрывало от глаз необъятное растянутое небо. Она научилась пользоваться указкой и делать измерения с помощью шкал и визирных линий, прочитала всё, что могла прочесть.               Как бы Малефисента ни гордилась тем, что когда-то была не по годам развитым ребёнком, а с тех пор — эрудированной леди, ей было трудно поспевать за стремительным темпом ума, жаждущего узнать больше, больше, больше, как можно больше, океан одним глотком. Но с другой стороны, думала она, наблюдая, как глаза девочки метались от неба к странице, щурясь, если она не могла понять что-то с первой попытки, ей тоже когда-то было пятнадцать. Она знала эту жажду. Единственное отличие заключалось в том, что в своё время, как бы она ни отдалялась от своего народа ради одного человека, как бы ни предпочитала изучать всё самостоятельно, у неё было много существ, к которым можно было обратиться, если она хотела расширить свои горизонты. У Авроры, по-видимому, была только её «Фея-крёстная».              Так прошло несколько ночей. Когда впоследствии Аврора пыталась более понятным языком пересказать смысл практически спящему стоя Диавалю, он упорно говорил:              — Солнышко, прошу тебя, я не могу слышать больше ни слова об этом. В своё время я узнал об этом столько, сколько физически могу — если попытаюсь втиснуть ещё что-то, то рискую забыть своё имя или лицо моей матери или какой частью тела чесать голову.              Но когда Малефисента обернулась через плечо — чтобы в очередной раз подшутить над его прежними унизительными неудачами в том, что Аврора схватывала за секунды — она наткнулась вдруг на растаявшее в улыбке лицо и взгляд столь пристальный, что дёрнулась на месте. Его блеск приблизился к ней, как тёплый звёздный свет или мелодия, но она так и не смогла до конца его разобрать. Он и сам поколебался, когда их глаза встретились, и наконец поморщился, угадав её задуманную насмешку. Странный он какой-то.              — Это Утренняя звезда, — сказала она наконец Авроре. — И она говорит, что тебе пора возвращаться домой.              — Погоди! Мне нужно кое-что сказать Диавалю! Всего секунду! — она поднялась на ноги и помчалась в сторону слуги. Минуту или две они что-то обсуждали — столь тихо, что это не коснулось даже её слуха — Диаваль то хмурился, то кивал головой. Наконец они вернулись к ней.              — Теперь ты готова?              Небо растягивалось и раздувалось, серое, розовое и гладкое. Глаза горели от усталости.              — Да. Фея-крёстная, а ты живёшь на дереве?              — Он живёт на дереве. Я… не делай такое лицо, — фыркнула она ворону. — Не так уж и холодно. Я живу в пещере. Где он также ночует зимой.              Лицо Авроры вытянулось, как расцветающий бутон, в эмоции, которую Малефисента при всём желании не могла объяснить:              — Где же он спит? У тебя есть своё гнездо? Или ты спишь в теле человека? У тебя есть своя постель?              Диаваль буквально отставил девочку от себя.              — Зачем же мне своя постель? Чтобы спать на спине, как почему-то любят все люди? У меня есть прекрасная жёрдочка.              За секунду, прежде чем уснуть, Аврора успела только пропищать:              — Как это мило-о-о!              Декабрь тянулся дальше, новолуние сменилось тонким блестящим серпом, и тот каждую ночь поднимался на небо всё полнее и полнее. Они искали замысловатые стебли коровьей петрушки, сверкающие застывшим кружевом паутины. Они заглядывали между стволами деревьев на оленя, грызущего заиндевевшую ежевику. Они находили грибных фей среди цепляющихся за голые стволы и ветки трутовиков.              На белых северо-западных полянах снежные феи, тонкие и лёгкие как мошки, слегка поднимались, а затем снова спускались к коричневым зимним пяденицам, чтобы согреться. Их прозрачные крылья ловили слабый свет. Владения снежных фей — самые дальние земли Топких Болот, на которые Малефисента приводила Аврору, что было нелёгким решением. Помогали только уговоры — и подкупы в виде сладких угощений.              Тайком Аврора протаскивала своей «Фее-крёстной» кусочки тартов с заварным кремом, кедровые орехи с поджаренным хлебом и мёдом, творог из ягод тёрна… Кушанье она делила на четыре порции: по одной на каждого из них и одну — для тех, кто отважится подлететь поближе и изведать человеческую кухню. Некоторые даже присаживались и оставались послушать — хотя никто не садился рядом с Малефисентой. Компот и мёд разливались по наколдованным на месте кубкам, и после «пам-пам-пам-пам!», произнесённым под нос, те осушались.              Кулинарные шедевры готовились в строжайшем секрете от пикси: что-то Аврора просила приготовить тётушек как будто для себя, а потом приносила порцию, что-то готовила в тот короткий отрезок времени, когда те уже ушли спать, оставив её «читать», а «Фея-крёстная» ещё не пришла.              — Ты когда-нибудь пробовала домашний пирог с грушами? — спрашивала она и теперь. — О, ну я запомню это. Я люблю груши, которые растут в нашем саду — они довольно крепкие, но из них получаются замечательные пироги. Пышные, томлёные в красном вине, и с тутовником! Можно даже посыпать чем-нибудь! Как тебе такое?              Звучало диковинно. Ещё по тому, что готовил Диаваль, фея успела понять, что люди любят всё поджаривать, подваривать, держать на огне и доводить до кипения.              — Неплохо. Но фрукты я предпочитаю есть свежими, — ответила она, стараясь не придавать голосу осуждения.              — А какие тебе нравятся больше всего?              Фея поразмыслила немного.              — Мне нравится виноград.              — Хм… Жалко, что сейчас не сезон.              — Осталось немного. Он созреет в марте.              — Но как, так скоро? Он ведь зреет поздним летом!              — В вашем скучном человеческом мире, может, и летом. Здесь деревья плодоносят дважды: весной и летом. Некоторые даже осенью.              — Ух ты! Это тоже благодаря феям? — улыбнулась девочка.              Малефисента кивнула. Ещё минуту она вглядывалась в эту улыбку, чем, наверное, озадачила свою «крестницу», пока не сказала:              — Тебе стоит взглянуть на Холм.              Через поля и тонкие вены ручьёв, обступая обманчиво заросшие растительностью и припорошенные снегом болота, Малефисента провела Аврору к восточному берегу. Холод оканчивающегося декабря щекотал нос, и небо пустовало. Даже ворона, которого фея иногда пыталась углядеть, не было — стоило девчонке прибыть, она оттащила его в сторону, и через минуту у него вдруг появилось дело, не терпящее отлагательств.              Потоки воды становились всё извилистее. Как ход лабиринта, они привели к белому гиганту. Аврора остановилась, раскрыв рот — и Малефисента постаралась взглянуть на Холм Фей её глазами, будто видит впервые.              Естественно круглый, он непобедимой цитаделью возвышался над окружавшими его рвами, валами и ручейками. Венчало его плечистое, рукастое дерево: тёмный и извилистый низ, красное облако ягод наверху. Сотнями красных качающихся на ветру глаз оно добродушно рассматривало иссиня-чёрный бархат неба, блестящий в полумраке мох — и своих гостей. Магия на кончиках огромных корней протянула к ним пальцы, поиграла с подолами платьев.              — Это Холм Фей. Ты могла слышать, как некоторые феи упоминают его, — сказала Малефисента ровным голосом. Краем глаза она поглядывала на лицо Авроры, сама не зная причины своих внезапных переживаний. — Во многих отношениях это сердце Топких Болот. Посмотри, сколько существ работает, чтобы оно продолжало биться.              Такие же золотые лучики время от времени спускались с объятиями к другим присутствующим существам: в ручьях, в норах, среди камней и мёрзнущих камышей, в ночном воздухе. Их тихая работа и забавы наполняли холм низким ласковым гудением.              Аврора указала на один из ручьёв:              — Это мисти-каменщики?              — Верно. Что они делают для Топей? — прищурилась фея.              — Подожди, ты спрашиваешь меня?              — Не только же тебе мучить меня.              — Ну, они отставляют камни, чтобы вода могла спокойно протекать дальше, и следят за чистотой воды вместе с водными феями.              Малефисента кивнула — и показала в другую сторону:              — А это?              — Это… снежные феи? Они… создают снег и покрывают им растения, чтобы те не замёрзли?              — А что делают уоллербоги, когда не спят?              — Они используют свои слюни для создания грязи и поддерживают здоровье болот.              — У тебя в самом деле хорошая память.              — Спасибо, — расцвела Аврора. — А ты оберегаешь эти места, верно? Это твоя работа?              Малефисента рассеянно кивнула, думая о возведённом троне, о чёрной Терновой стене, о том, как это же Рябиновое дерево не внимало её просьбам, пока она не сдалась своим страху и сожалению. О том, как сторонятся её феи.              — Здесь очень красиво… — протянула девочка, подходя ближе к стволу. — А почему сердце Топей именно здесь?              — Это Рябиновое дерево — одно из самых больших на Топях, и под землёй с ним связаны все остальные. Здесь река расходится на многие свои рукава. И с его помощью рождаются многие феи.              — Это как — с его помощью?              — Дерево протягивает свою сеть по всем Топям, поэтому оно чувствует, когда в каком-то определённом месте пора родиться фее — и так же, как его подпитываем магией мы, оно может подпитать нас, любое растение или животное. И тогда из распустившегося цветка появится цветочная пикси, или одна из капель росы на листе превратится в фею-росинку.              — А снежные феи получаются из снежинок?              — Смышлёная зверушка.              — Выходит, они рождаются сами по себе? У них нет никаких родителей? И у тебя тоже?              — Я беру свои слова обратно. Ты не заметила, что я в десятки раз больше всех других фей? Откуда, скажи, я бы появилась — из какой росинки или цветка? — фыркнула фея. Аврора прикрыла смех ладонью. — У меня были родители. Но они погибли, когда я была ещё ребёнком.              Улыбка тут же стёрлась.              — Понимаю… — произнесла она мягко. — Как и мои! Ты, наверное, это и так знаешь, — смутилась вдруг девочка. Фея улыбнулась:              — Слышала о таком.              — Твои родители тоже охраняли Топи?              — Да. И они жили на этом же дереве. Как и я когда-то.              — Ого! На них трудно спать?              — Почему это? Вовсе нет. Так же удобно, как птицам.              — Да, но… — она задрала голову, — это довольно высоко, и зимой здесь наверняка холодно…              Малефисента не сразу уловила смысл слов — на секунду она забыла, что обе эти проблемы раньше решали крылья. Поднимали на любую высоту, согревали лучше любого одеяла…              — С этим можно справиться. Хочешь залезть?              Аврора чуть не лопнула. С секундной опаской она подступилась к дереву, будто к живому творению — что, впрочем, было мудро с её стороны — и уцепилась руками за сук, подтягиваясь изо всех сил. Дальше было легче. Сотня покорённых деревьев в детстве — даже могучая исполинская рябина не смогла устоять. Победоносно, в окружении тут же присоединившихся к ней фей, Аврора помахала ей с ветки.              В её волосах блестело золото сыплющейся с веток золотой пыльцы. Глаза мчались вокруг, цепляясь за каждый живой взгляд на земле — и каруселью наверх, к необъятным высотам.              — Я будто в центре всего мира!!! — прокричала она.              Да. Именно так там себя и чувствуешь.              И даже внизу, прикованная к земле, Малефисента увидела Топи такими, какими видела их с вышины Аврора — свежими, прекрасными и таинственными. Спокойными и в то же время оживлёнными. Деревья защищали растения, а растения устилали собой землю. В этом мире хватало место всем и всему, и Малефисенте подумалось, что, наверное, именно поэтому она так страстно сражалась за то, чтобы спасти его. Нити, ведущие от её рук, пальцев, как в старом сне, который она запомнила так, словно прожила его.              Её волосы терялись в кроне дерева впереди, как солнце.              Шелест застал врасплох их обеих. Диаваль усиленно поправил перья, выбившиеся от полёта, и потряс головой, уклоняясь от пыльцы. На слишком громкий вопрос Авроры: «Всё на месте?» он только каркнул.              Девочка наклонилась вперёд — и почти повисла с ветки, глядя на Малефисенту:              — А какая работа у воронов?              — Я и сама хотела бы знать.              Впрочем, она догадывалась. И следующим же утром её догадки подтвердились.              Посещения Авроры, ради её же безопасности всегда проходившие ночью, приводили к тому, что ложились спать они оба уже под утро, и поднималась Малефисента лишь в поздний час, когда даже для зимнего солнца начался рабочий день. В прохладе запах мха и камней в пещере только усиливался. Диаваля по привычке уже нигде не было — он справлял завтрак гораздо раньше своей госпожи.              Однако в это утро она ожидала увидеть его здесь. Потому что сегодня был её день рождения.              Но за собой слуга оставил лишь стакан миндального молока — и небольшой свёрток. Прямоугольный и плоский, он не мог быть похож на какое-либо блюдо, и, говоря предельно честно, Малефисента ожидала подарка — после всех-то шушуканий, которые эти двое проводили, думая, что их не только не слышно, но и не видно! — поэтому не стала медлить.              Под листьями таилась небольшая длинная коробочка. Стороны её были искусно раскрашены: на зелёном фоне чередовались золотые узоры и красные круги, внутри которых поселились чёрно-золотые животные: кролик, птица и какой-то ещё неведомый зверь вроде тех, кого неправильно бы нарисовали в её бестиарии. Похоже на сундучки, в которых они хранили фигурки для своих настольных игр. Разглядывая неровную, будто волнистую крышечку, разукрашенную в чёрный с золотыми листьями, фея повернула коробочку — и услышала негромкий «дзынь!» внутри. Малефисента задержала ладонь над металлическим креплением, соединяющим крышку с основной частью, но не почувствовала опасного тепла — и потому потянула за тонкую защёлку.              То, что звякнуло внутри, оказалось несколькими маленькими ракушками — каждая не больше подушечки пальца, каждая в отдельной части коробки, поделённой дощечками. Одно из этих отделений было уже и длиннее остальных — похоже, эта коробочка предназначалась для пишущих материалов. По крайней мере, теперь. Потому что в похожих ракушках, только в несколько раз крупнее, Малефисента привыкла хранить пигменты для красок. С собой она их не брала — слишком они были большими и громкими. Поэтому её рисование на природе ограничивалось углём, который из всего на свете делал туманный отпечаток неприятного сна.              Но в такие крохи поместилось бы ровно столько материалов, сколько ей понадобится на несколько раз. Во всяком случае, если ракушки окажутся неудобными, она сможет заполнить пигментом несколько маленьких отсеков, а в оставшийся длинный вложить кисти — и носить всё это в сумке или даже на поясе…              Ну и почему он был не здесь, чтобы объявить о своём подарке в длинных речах, расхвалить свою наблюдательность и заботливость? Почему вдруг решил оставить, как подношение?              Впрочем, наверное, по той же причине, по которой Малефисента была рада его отсутствию. Будь он здесь, ей бы пришлось что-то говорить, как-то реагировать. Без свидетелей же она была свободна крутить эту вещицу в руках, вложить в неё свои кисточки, а потом отставить под рабочий стол.              Показавшись, Диаваль не обмолвился о подарке ни словом — но на полку, где тот лежал, и на другие места в комнате поглядывал, поэтому, сверкая глазами, Малефисента спросила:              — Аврора тоже что-то для меня готовит?              Ворон глубоко вздохнул.              — Госпожа, пожалуйста, притворись удивлённой, когда это случится.              Когда с сумерками Малефисента пришла в домик, Чудище не спала — напротив, краснощёкая и ещё более красивая, чем обычно, с заплетёнными косами и в нарядном голубом платье, она уже взирала прямо на неё с края постели, постукивая ногами, прижимая гигантскую корзину. Первым делом фея приставила палец к устам — чтобы её не поздравляли слишком бурно. Вторым — согласилась вновь отправиться на Холм Фей, привести себя в нужное время в нужное место.              Очутившись на Холме, Аврора распеленала содержимое корзины: один, второй слой ткани, глубокая тарелка и, вот, наконец — пышущий теплом круглый пирог, светлая золотистая корочка, аккуратный приподнятый ободок и несколько надрезов посредине, похожих вместе на звёздочку и таких же жёлтых.              — Считай, только что приготовленный! — улыбнулась девчурка, отрезая тонкие треугольники. — Так что он может быть ещё горячим внутри, будьте осторожнее.               Один кусочек оказался на её тарелке: на боку он показывал свой внутренний слой, что-то жёлтое и блестящее. И мягкое, как оказалось, когда фея отломила ложку — мягкое, сладкое и…              — Сначала я собиралась испечь пирог с грушей, но ты сказала, что тебе нравится виноград. Винограда, конечно, сейчас не найти, поэтому…              — Изюм.              …и вкусное. Сочные кисло-сладкие ягоды смешались с тёплыми специями в тягучую, ароматную сердцевину под нежной, маслянистой корочкой. После нескольких осторожных ложек — так как действительно было горячо — фея взглянула на нелепо очаровательное испуганное лицо Авроры. И поскольку Малефисента была не из тех, кто любит много говорить, и уж точно не собиралась распускать стихов о еде, она просто сказала Авроре, что та превзошла саму себя, и увидела, как в её глазах загорелись звезды, что было теплее самого угощения.              — Э-хэй, мне нравится эта логика! — бросил Диаваль. — Я, вот, зерно люблю! На мой день рождения приноси пиво.              Малефисента хлопнула идиота по плечу, и он смешливо фыркнул.              — Сегодня у меня только козье молоко и сидр, — наклонила голову Аврору, вытаскивая из корзины небольшие кувшины.              Они поели ещё немного — Диаваль сказал, что Аврора вплела магию в свою еду, и что его сердце поёт — и Малефисента изо всех сил старалась охладить и утопить все расцветающие в ней чувства холодным сидром. Она почти принялась осушать третью чашу, когда Диаваль решил, что делать это беззвучно запрещено, особенно если он ещё не закончил петь хвалы, и настоял на тосте за её здоровье и благополучие. Он длился порядочную минуту и почти сравнял её с землёй.              Аврора звякнула кубком — Малефисента только успела заметить, что на её рукаве нарисованы цветы — и вдруг воскликнула:              — Тун-тун-тун-тун!              Малефисента замерла с приподнятым напитком — как и Диаваль, что поглядел на неё с приоткрытым ртом и выдохом таким слабым, словно тянул поводья собственной реакции. Они переглянулись. Аврора нахмурилась.              — Всё хорошо? Я… видела несколько раз, как вы говорили это, прежде чем что-то выпить… Я решила, это такая традиция на Болотах… — пробормотала она.              Не зная, что ещё делать, Малефисента усмехнулась, и стоило Диавалю заметить, он наконец рассыпался — взорвался хохотом, откидываясь назад.              — Боанн!!! — его рука дёрнулась, словно чтобы схватить фею и заставить качаться в припадке за компанию, но она отклонилась. Пусть уж внимание будет приковано к ворону, а не к её вспыхнувшему лицу.              — Чудище…              — Извините, если что-то не так! — проблеела она тут же.              — Нет! Нет! — выкашлял тот. — Не извиняйся! Солнышко, я смеюсь не над тобой! Я смеюсь не над тобой! — он вновь зашёлся стыдливым смехом, то жмурясь, то умоляюще глядя на Малефисенту. — Ты не сделала ничего плохого! На самом деле, ты так права! Ты всё правильно поняла — это такая традиция. Но не на Топях, а только между нами двумя… потому что мы идиоты…              Вновь они переглянулись, но кроме слёз в его блестящем взгляде был вопрос. Фея не была уверена, что готова дать ответ. Впрочем, если кто и мог объяснить девочке, с чем связано это преглупейшее правило — если кто и умел говорить правду так, чтобы она звучала смешно и безобидно — то это Диаваль. Поэтому Малефисента демонстративно небрежно отмахнулась, предоставляя право речи.              — Видишь ли, несколько лет назад… Вообще-то, ровно три года назад, не так ли? Это ведь было примерно в твой день рождения, верно? — обернулся он. Он довольно постучал пальцем по виску. — Три года назад моя госпожа, твоя прекрасная фея-крёстная, тяжело заболела. А напиток, которым мы лечили боль, честно говоря, больше навредил, чем помог — такова жизнь, не узнаешь, пока не попробуешь. И хотя никто не виноват, всё равно было довольно тяжело. И вот, пока мы обнаружили, что единственный способ внести порядок в её лечение, и при этом не впадать в уныние…              — Это вспоминать застольную песню, — вставила Малефисента, пока анекдот не вырос в философский трактат. — Думаю, очевидно, что это была его выдумка.              — Очевидно и то, что она была не так уж и плоха, раз уж мы до сих пор так делаем! К сожалению, никто раньше не составлял нам за этим компании или даже являлся свидетелем, поэтому я, признаться, не знал, насколько странно это выглядит.              — Я знала. Я всегда это знала.              — Конечно, госпожа.              Аврора вновь хихикнула, глядя на них обоих по очереди.              — Хорошо, тогда я больше не буду повторять за вами.              — Ты прослушала его, — нахмурилась фея. — Теперь ты должна повторять за нами, иначе любая болезнь свалит тебя насмерть после двух недель уныния. Раньше ты могла бы оправдаться незнанием, но теперь это обязательство.              Аврора улыбнулась — ослепляющая вещь — и после ещё одного «тун-тун-тун-тун!» выпила своё молоко. Диаваль осушил свой кубок, поглядывая на неё. Аврора подняла брови.              — Уже? — проговорила она в кубок. Тот промычал. Аврора улыбнулась Малефисенте: — Фея-крёстная, я сейчас кое-что принесу. Он должен быть прямо здесь, дай мне минутку, — она поднялась на ноги и отбежала, пока её не стало совсем не видать за толстым стволом Рябинового дерева.              Колдунья отстранённо наклонила кубок, посмотрела, как кружится тёмная жидкость. Её уста дрогнули.              — Это был хороший пересказ…              — Благодарю, госпожа.              — Я даже не показалась такой уж безумной.              — Ты и не была безумной.              — Нет, была, — сказала Малефисента тихо, всматриваясь в дерево. Вновь показались золотые кудри, дорожка из следов к ним. — Мне снились престранные сны. В тот день рождения мне приснился сон, что я связана со всеми, кого когда-либо затрагивали мои действия, верёвками. Как паутина насилия. И я даже не была её центром.              И даже не смогла её порвать.              — Что?!              — Тихо. Она идёт.              Аврора плыла навстречу мимо снега и луж — в её антураже сверкали несколько фей. В руках девочка несла небольшую коробку. Знакомая вещица, подумала Малефисента, когда её поставили перед ней — где она её уже видела? Деревянная, резная — в глубоких изгибах затерялись крупинки тёмной земли…              Аврора закопала эту коробку однажды! — пронзило её вдруг. Пару лет назад, точно! Она старательно закопала эту коробку под землю перед домом, как птица прячет сласти и игрушки в тайники. Как и сейчас, казалось, её нашли в холодной влажной земле — или среди корней Рябинового дерева.              — Это… — прозвучало неуверенное вступление. — Впрочем, сама увидишь.              Уже во второй раз за день фея осторожно покрутила замочек и приоткрыла крышку.              Что бы Малефисента ни предвосхищала, она не ожидала увидеть внутри так много всего сразу. Ещё прежде, чем каждый из предметов загорелся в её воспоминаниях, её пронзило какое-то изумление — и глаза бегали, натыкаясь на всё подряд.              Короткая тонкая дудочка из тонкого дерева. Баночка размером с шашечную фишку с зелёной твёрдой акварелью внутри.              Всё это она подарила ей когда-то. На десятый день рождения. На двенадцатый.              Была и незнакомая работа — тряпичная кукла не больше её ладони. Длинное тёмное платье, плоское лицо — никаких волос, только мягкая голова с двумя рожками из натянутой на проволоку чёрной ткани.              Малефисента неуверенно достала эти артефакты, держа их так, будто они взорвутся — или, вернее, она в полнейшем вибрирующем смятении разрушит их — чтобы добраться до нескольких листочков на дне. Теперь в её руках оказалась тонкая стопка. Несколько бумаг она узнала сразу — страницы её «трактата» о воронах, все исписанные и изрисованные пернатыми лицами. Два рисунка: один с большой птицей, больше похожей на пузырь, чем на вдохновившую её особь, с большой, когда-то исправленной подписью «Ворон» — и ещё один. Портрет той фигурки, такая же длинная, треугольная и рогатая.              — «Тень», — прочитала фея, не слыша собственный голос.              По-видимому, настолько же старое художество, как и «Ворон» — сколько ей было лет?… Девять. Девять с половиной. Уже тогда была Тень.              Последняя бумажка была сложена надвое. Внутри же её ждал рисунок — размашистые зелёные и фиолетовые мазки на тёмном фоне. Очертания чёрных гор. Северное сияние. Аврора знала, что она была там? Что стояла рядом? Она знала об этом даже тогда?              Она так долго вглядывалась в картинку, что не сразу заметила, что что-то упало ей на колени. Плоские и хрупкие, на её платье лежало несколько пышных синих васильков и длинных солнечных лютиков.              — Это цветы со склона, откуда я однажды чуть не упала. Помнишь? — улыбнулась Аврора. Помнит ли она. Помнит ли она. — Я подбежала слишком близко к краю скалы во время пикника и чуть не упала, но потом вдруг почувствовала что-то — и вскоре уже сидела вдали от края, в полной безопасности. Я засушила их лет десять назад.              Невероятно… невероятно…              В пелене, вдалеке, она слышала обращённый к ней голос:              — Я собирала всё это вместе годами, чтобы служило мне напоминанием. Мне всегда говорили, что тебя нет на самом деле. Что у меня только воображаемый друг, что мне только кажется какая-то тень. Но я знала, что ты существуешь. Ты всегда была поблизости — были даже времена, когда твоя тень появлялась в моей комнате. Во всяком случае, мне так казалось. Но ты показала мне своё лицо лишь однажды, когда я даже не запомнила его и не могла быть уверена, так что... Мне хотелось сохранить всё это в одном месте, чтобы не сомневаться. Как доказательство.              Взгляд её метался, и звук голоса Авроры, чистый как снег, отбивался от каждого предмета криком, вспышками. Шкатулка, пирог, цветы на её рукавах. Всё было слишком ярким, слишком тёплым, всё превращалось в комки и цеплялось за её сердце.              — Я надеялась показать их тебе когда-нибудь, если мы наконец встретимся вновь. Знаю, это не настоящий «подарок», но я…              — Это хороший подарок. Хороший, — повторила она, потому что в первый раз голос её как-то странно провалился.              Сколько всего она оставила, обронила, сколько следов оставила за собой! Сколько всего от неё осталось у других людей! Вещи, слова, дни, чувства. Сколько всего остаётся! Оказывается в головах других людей. И не исчезает, стоит ей отвернуться!              В полуночи на неё словно пристально смотрело солнце — целилось. Горячо и не скрыться.              — Спасибо, — выдавила она под этим обжигающим светом, — мне…              Ей что? Ей приятно? Так же приятно, как удар в грудь с размаху. Ей много. Ей слишком. Слишком приятно. Слишком страшно. Слишком стыдно. Слишком трогательно. Слишком много, много чувства — с ужасом она поняла, что вот-вот заплачет от него, чем бы оно ни было.              — Ты меня удивила, Чудище, — свела она, улыбнувшись. Пожалуй, так было правдивее всего.              В одну точку, она перевела взгляд в одну точку — впрочем, даже если кто-то сейчас пробежал там, она не заметила бы — и вслушалась в своё дыхание. Надо медленнее. Она выглядит безумной.              — Почему это я Чудище? — рассмеялась Аврора с заметным облегчением. Отпивая молоко, она добавила: — Я рада, что тебе понравилось, хоть это и не настоящий подарок. Надеюсь, не гораздо хуже, чем то, что у Диаваля. Спасибо, что помог мне.              — Ты уверена, что не хочешь оставить это себе? Это твои личные вещи.              — Нет, поверь мне, у меня осталось ещё больше. Мне бы хотелось, чтобы что-нибудь хранилось и у тебя.              Она посидела с этим немного.              — Спасибо, Чудище.              — Не за что! И… ух ты!              Подняв взгляд от внезапного восклицания, Малефисента встретилась с полем звёзд. Подсвечивая снег под собой, превращая землю в продолжение неба, целая толпа фей мерцали в ночном воздухе на расстоянии вытянутой — со всех сторон, словно взяли их пикник в блокаду. Лучше всех можно было разглядеть Аделлу и Зяблика — стоило ей посмотреть прямо на них, как они издали испуганно-радостный крик.              В этом она их прекрасно понимала.              Есть ли у них такой же тайник со всем, что они оставили от неё? Такой же, как у неё для них? Что в нём — их утренние полёты, когда она хихикала над их попытками поспеть за ней? Вечера, когда они украшали Рябиновое дерево для неё? Её уставшая фигура, попросившая у воздуха жёлтый нарцисс для талисмана? Или горечь, с которой они когда-то подносили угощения к её трону на Самайн?              — Фея-крёстная, можно я схожу к ним? — подала голос Аврора. Малефисента яростно закивала. — Я сейчас вернусь!              И вот Чудище нырнула в ночное небо.              Когти вцепились в ближайший рукав.              — Ты знал об этом? — выдавила фея.              — Нет.              — Будь честен.              — Я говорю правду, госпожа. Я помог спрятать подарок, чтобы не оставить его, когда ты погрузишь её в сон, но она не говорила, что будет внутри… Госпожа, ты в порядке? Тебе нехорошо?              Малефисента покачала головой. И ещё раз, приподнимая голову и моргая, когда он предложил отойти.              Аделла и Зяблик были ещё ближе, с их маленькими, неуверенно взволнованными личиками.              Фея подняла ладонь — пирог на тарелке поднялся и принялся расти, захватывая покрывало, пока не стал размером с колесо тележки. Ещё одно мановение руки — и так же, как спицы на колесе, магия поделила сладость на тонкие части.              — Это ваше, — выдохнула королева. — Угощайтесь. Аделла. Зяблик. Остальные.              Феи придвинулись к тарелке, сначала неспешно, но затем всё увереннее. Одна за другой, они обе взяли по чайной ложке пирога, подлетая так близко, что Малефисента могла слышать — впервые за долгое время — дрожание их крылышек вблизи. Аделла сказала громкое «Спасибо, Ваше Величество!», и за ней, как заворожённый, по очереди повторял всякий, забирающий хоть крошку.              — Сегодня мой день рождения. Спасибо, что пришли, — сказала она тихо и вызвала ещё одну волну аханья.              Она позволила Диавалю смотреть, как она смотрит, как они едят, и никто из них не произнес ни слова, пока она аккуратно клала засушенные цветы обратно в рисунок самого счастливого момента в своей жизни. Она была там и видела её. Кто же знал.              — Лети домой, — отправила она ворона, когда всё наконец подошло к концу. Безмятежная фигура Авроры парила между ними. — Я скоро вернусь. Лети.              К тому времени, как она добралась до пещеры, уже было раннее утро — не светлее ни на йоту, но всё равно слишком поздно. Диаваль крепко спал на жерди, и в таком же глубоком сне, казалось, был весь мир. Даже когда тёплая вода мягко плескалась вокруг неё, когда её тело обмякло от изнеможения, она завидовала его безмятежности, расслабленному изгибу крыла.              Он был бы ох как доволен, если бы только узнал, что его слова все ещё звучат у неё в голове, даже годы спустя. «У меня есть причины верить, что ты лучше, чем ты думаешь». «Я не виноват, что ты постоянно делаешь хорошие вещи».              Коробка лежала на полке, рядом с книгами её родителей, такая же вызывающая, как когда оказалась в её руках впервые. Доказательства. Прямо ей в лицо.              Она действительно сделала всё это. Она действительно подарила все эти вещицы, заставила все эти воспоминания случиться. Она стояла в комнате, среди деревьев, в тени, в двух шагах, на расстоянии вытянутой руки, пятнадцать лет. Она действительно спасала жизнь принцессы много раз, так же, как однажды рассекла её. Она была всем этим — тем, что заставило бы любую девочку подумать…              Крупица её магии поплыла к крылу Диаваля, потерялась в перьях, защекотала шею. С бурчанием он ожил и посмотрел вниз, затем, тревожно, по сторонам. Найдя её, он негромко каркнул и вспорхнул.              — Стань человеком.              Слуга глухо приземлился на пол около её ванны. Сонно и удивлённо они рассмотрели друг друга.              — Я думаю, рисунок должен принадлежать тебе. Он лежит на полке над столом, — нашлась она. Диаваль поднялся на ноги, взял в руки рисунок. Глаза его вновь улыбались, даже когда он убрал его за пазуху и обернулся. Малефисента глядела на зелёную воду. — Она действительно верит в это, не так ли? Что я её крёстная фея.              Ворон постучал по коробке:              — Я бы счёл это красноречивым знаком.              — И всё же это не так. А тебе претит лгать ей, как и мне это не доставляет удовольствия. Так почему же я ещё не слышу, как ты призываешь меня прекратить это притворство?              Ботинки поволочились по полу.              — Я не смею, госпожа. Кроме того, не могу я побыть эгоистом хоть раз?              Фея рассеянно хмыкнула, сложила руки на каменном краю.              — Похоже, я пользуюсь у неё большим уважением.              — Она высоко отзывается о тебе. И она проницательна.              Малефисента подняла голову:              — Она что-то сказала обо мне?              — Она высказала мнение, что ты очень сдержанна и отстранена с новыми знакомыми, но при более близком знакомстве становишься намного теплее.              — И откуда, скажи на милость, ей это знать?              — Я как раз собирался это раскрыть. Угадай что? Она считает так, потому что была свидетельницей нашего общения.              — Что? — она поперхнулась воздухом. — Ты это выдумал только что!              — Клянусь тебе!              — Чем?              — Своей работой. Моя работа — слушать и точно передавать. И я непревзойденный профессионал. Поэтому я говорю тебе: она заметила, как часто мы шутим друг над другом — и если мы сейчас продолжим, ты только подтвердишь её наблюдение — и что нам бы не удавалось делать это столь удачно и в то же время не обижаться друг на друга, если бы мы хорошо не знали друг друга. Таким образом, она надеется, что со временем вы можете стать так же близки, как мы.              Малефисента поводила ладонью по воде.              — Может быть, она сказала это в твоих мечтах.              — Или на дереве, несколько дней назад.              — «Так же близки, как мы».              — Именно так.              — Ты мой слуга. На случай, если…              — Она ошибается?              — …ты забыл.              — Она ошибается?              — Какая наивная идея.              — Тогда убери мой насест. И верни мой подарок, — улыбнулся тот. В притворном вызове фея подняла подбородок:              — Не верну, — и отвела взгляд. — Я уже заполнила его кистями.              В этот раз смех Диаваля не прогремел, как разваливающийся фургон — он только мягко фыркнул, складывая её ночное платье на стуле неподалёку и отходя к гнезду:              — Рад, что он тебе понравился.              Малефисента пригладила влажные волосы за уши.              — Где ты взял такую вещь?              — Она у меня уже давным-давно. Нашёл пустой много лет назад. Хранилась в моём тайнике.              Конечно. Тайник. У всех и для всех.              — А у тебя случаем не найдётся тайника со всем, что тебе от меня досталось? — хмыкнула фея.              Диаваль обернулся, наполовину освещённый.              — В основном ракушки и хорошие воспоминания, — улыбнулся он. Похлопал по плащу в районе груди: — Теперь ещё это.              Малефисента скрыла ту малую радость, которую испытала от лучшего, по её скромному мнению, ответа, который только можно было дать на этот вопрос, снова превратив его в птицу.              — Отправляйся спать.              И они отправились спать.              …Грязь под ногами, огромный расстилающийся мрак без теней и рельефа. Только крошечное солнце, где-то далеко впереди.              Нити, идущие от её тела — далеко, ко всем, с кем она связана. Паутина.              Боль в груди — верёвка. Из солнечного сплетения к солнечному свету. Из её чрева, из её сердца, из неубиваемого, неотравляемого «глубоко внутри» — прямо к той, кто спрятался за солнцем.              Боль в спине — верёвка, как будто бы та же самая. Из позвоночника, из места, где когда-то были её крылья — она знала, к кому она ведёт. Ненависть, ненависть, яд.              Я прокляла Аврору, потому что Стефан проклял меня.              Сопротивление, натяжение — и больно, как дико, как горько. Уже шестнадцать лет. Снова здесь, как ровно три года назад.              Довольно.              Это надо остановить.              Она развернулась — без треска, без вспышек в глазах, которых ожидала. Она может вылечиться от любого яда. И от него.              Нож, ей нужен нож. Вот он, в её руке. Ей не хватило сил тогда, три года назад — теперь хватит.              Удар.              Порвись, порвись. Уйди прочь. Я не заслужила этого. Я не заслужила тебя.              Надрез.              Я не хочу иметь с тобой ничего общего.              Удар. Удар. И ещё. Разрыв.              Я не хочу больше думать о тебе.              Ещё немного...              Я не хочу больше думать о тебе. Я не хочу больше—              Нить упала. Отрезанная часть, как обезглавленный зверь, осталась лежать, даже когда она поднялась на ноги и пошла вперёд.              Она шагала вперёд, держа верёвку из груди в руках, к солнцу, чтобы оно выжгло всю темноту внутри и снаружи, избавило её от мрака. И ей было так холодно, ей хотелось согреться. Она уже чувствовала тепло — не своих горящих внутренностей, стёртых органов, нет. Снаружи, вокруг. Как тепло. Как славно. Ей нужно подойти ближе.              Оно становилось больше, светило — раскрывалось перед нею, как всевидящий глаз, светлое, горящее — и чем ближе она подходила, тем труднее было смотреть. Её собственные глаза мешали ей. Они болели, слезились, как она ни умоляла их не подводить её. В конце концов, измождённая, с горящими глазами, она отвернулась — и всё исчезло.