Орнитология

      Кисть плавно прошлась вверх и вниз, оставляя за собой зеленовато-коричневый блестящий след. Края его подёрнулись от воды, расплылись, как блик весенней травы сквозь полупрозрачные стрекозиные крылья, что она пыталась запечатлеть.              Тёмная фигура чуть впереди неё пошевелилась.              — Жаль, я не умею делать, что ты делаешь.              Малефисента чуть наклонила голову, чтобы видеть не только тот кусочек Диаваля, который был виден из-за мольберта.              — Что ты имеешь в виду?              Он сидел скрестив ноги на свежей, ещё не высохшей с ночи траве, щурясь от солнца. Поглядывая на неё, он пожал плечами:              — Рисование. Иногда мне хочется... как-то повернуть свой разум определенным образом и просто... запомнить всё это. Всё это, именно так, как оно есть: цвета, запахи, звуки, впечатления. Как будто остановить время.              Фея отняла глаза от деталей к общей картине, пытаясь найти, что это вдруг вдохновило Диаваля на такие откровения.              Весна неуверенно вступала в свои права, шаг за шагом, с ландышами в зубах. Рука солнца хоть ещё и не грела, но уже брала в охапку все болотные земли — рассветное небо казалось скорее белым, зато мягкий воздух пропитался голубым и розовым. Прохлада приятно стекала по рукам, как вода. Аврора бродила неподалёку, собирая первые цветы среди островков задержавшегося снега. Переливались прозрачные крылья то и дело пролетающих мимо пикси, которых фея и пыталась изобразить на бумаге. Уже были набросаны первые тонкие линии мелом и рашкулем — теперь в ход пошла бледная, как будто стеклянная акварель из длинной коробочки у её сложенных ног.              — Но это, конечно, невыполнимо, — вздохнул ворон. — Разве что можно… ну, знаешь… Я хочу сказать, мне именно поэтому нравится то, что ты делаешь. Ты умеешь запечатлевать вещи на своих рисунках — по крайней мере то, что видят глаза.              — Ты даже не знаешь, как они выглядят.              — Ты достаточно подробно их описываешь. К тому же, мне ещё не доводилось видеть, чтобы ты была плоха в чем-либо, госпожа.              Малефисента прищурилась. Когда он выдавал такие вещи, даже ответ не сразу находился.              — Я почти уверена, что у меня нет слуха, — заметила она наконец, кивая в его сторону.              — Быть такого не может. У тебя мелодичный голос.              — Не стану доказывать твою неправоту. Пение никогда не было одним из моих интересов, — повела она плечами. Её внимание вернулось к незаконченной картине, хотя мысли задержались. — Ты сказал, что помнишь тексты песен из самого детства. Я бы сказала, для этого нужна хорошая память. Тебе нечего бояться.              — Может быть. Но песня, увы, не может остановить времени. Наверное, даже наоборот — она может жить только во времени. Если его остановить, то и все звуки застынут вместе с ним.              Всё это было слишком для пяти часов утра.              — Как скажешь.              Началось всё с того, что Аврора похвалила рисунки воронов в записях, что Малефисента когда-то подарила ей. Ей понравилось, как были штришками подчёркнуты перья, как умно блестели глаза — словом, она рассыпалась в смешной лести. Фея в свою очередь имела неосторожность упомянуть, что навык её столь высок лишь от его частого оттачивания, а девочке много слов и не нужно было — и вот теперь время от времени они рисовали вместе. Может быть, это всё был хитрый план Авроры — план того, как заставить Фею-крёстную показывать ей всё больше мест на Топях, чтобы их можно было изобразить. В таком случае, она была не против попасться на крючок. От Терновой Стены до водопадов Седые Косы раскинулась синева и голубизна Топких Болот — можно было рисовать в новом месте каждый день и не повторяться ещё многие годы.              Они располагались на каком-нибудь склоне или поляне, на берегу озера или в долине, где было бы нетрудно задержаться. Расчехляли и раскладывали все необходимые инструменты, валили перекус из корзинки на землю. Малефисента наколдовывала Авроре листы бумаги и посматривала, как та возится с красками. Время от времени ей требовалась помощь, и тогда фея старалась придумать для неё простой способ нарисовать нужное животное: трудящегося бобра, отдыхающего мисти-каменщика, уставшего от перелётов присевшего ворона. Обучать чему-то, в чём сама являешься самоучкой, было делом не из лёгких, но Аврора не жаловалась.              Вокруг порхало столько фей одновременно, сколько Малефисента не видела уже давно — некоторые парили прямо над их листами — от их огоньков поблёскивали мокрые листы, а руки отбрасывали длинные тени. Но даже с их помощью в полутьме рисунки было едва видно, и к концу сессий честно и искренне болели глаза.              — Почему мне нельзя бывать здесь днём? — спросила однажды Аврора, когда они с Малефисентой брели по ночному лугу снежных фей. Вокруг хлопали и переливались крылышки снежных фей, напоминающие неповторяющиеся очертания снежинок — они порхали над прудом в центре луна или играли у возвышающегося на берегу большого старого дерева. С того места, где стояли Аврора и Малефисента, казалось, дерево светится само по себе, словно огоньки развешаны по его ветвям. — Нам было бы гораздо легче рисовать. Да и вообще…              Малефисента посмотрела на девушку, не зная, что ответить. Не могла же она сказать ей правду — что если «тётушки» Авроры узнают, где та бывает и с кем проводит время, они будут очень-очень огорчены. О, ей бы ничего не стоило одолеть троицу возмущённых дур, решись те обрушить на неё свой гнев… но… Не раньше, чем те расскажут Авроре, что Малефисента совсем не та, кем кажется. За кого себя выдаёт.              Поэтому она лишь сказала:              — Ночь — единственное время суток, когда для тебя открывается Стена.              Прежде чем девушка успела задать новый вопрос, Малефисента двинулась вперёд, заставив Аврору буквально бежать, чтобы не отстать.              Весь остаток ночи Аврора болтала со снежными феями и Диавалем, а Малефисента прокручивала в голове её мучительный вопрос. Ей самой хотелось бы посмотреть на то, как Аврора играет на вересковых пустошах при свете дня. Если говорить честно, ей бы хотелось видеть Аврору в любое время суток…              Но, как и Малефисента, девочка наконец устала. Прислонившись к стволу широкого дерева рядом с Диавалем, она поглядывала на гладкое, как зеркало, тёмное ночное озеро. Их фигуры совсем терялись в сочных чёрных тенях деревьев — только туфельки Авроры и камень в кольце ворона игрались с лунным светом. Ворон одной рукой собирал вещи девочки в кучу — другая была занята: Аврора склонила голову ему на плечо. Он поправил прядь её волос:              — Когда ты только спишь?...              — Я… не сплю… — протянула она. Громко зевнув, она выдохнула: — Сон — это пустая трата времени.              — Нет уж. Надо спать, а то не вырастешь, — усмехнулся тот тихо.              — Я и так… почти с тебя ростом…              — «Почти». А пора бы уже меня перерастать.              — Ты просто меня запугиваешь… — Аврора практически сползла на землю, и тот пригнулся за ней. — Зачем мне вообще быть выше тебя? Тогда ведь я не смогу лежать у тебя на плече.              — Ах, вот как… — хмыкнул тот. Чудище зевнула ещё раз — Диаваль притворился, что сейчас просунет пальцы ей в рот, и она щёлкнула зубами.              Диаваль смешливо рассматривал её лицо. Его собственный взгляд был подёрнут какой-то усталостью, которую Малефисента не видела уже давно.              Она даровала им пару сладких минут с закрытыми глазами, прежде чем накрыть своей рогатой тенью и велеть расходиться по домам.              — Когда тётушки собираются ехать в город? — бросила она Диавалю, когда Аврора была в своей постели, Малефисента — в своей, а сам Диаваль почти заснул в её ванной.              — Нескоро, госпожа, они были там на прошлых выходных. Наверняка будут ждать до весенней ярмарки, чтобы потратить меньше, а она только через месяц.              Малефисента хмыкнула, переворачивая страницу. Месяц на раздумья.              Тянулись ночи, с каждым днём проигрывая солнцу минуту за минутой, но не сдаваясь. Диаваль был, пожалуй, единственной неспящей птицей на всех Болотах. К восходу луны галки прекращали свои войны за норы с кроликами, укладывались до рассвета залетающие днём за материалами для гнёзд грачи. Слуга не переставал сплетничать об их глупости — если верить ему, грачи часто крали материалы друг у друга.              — И если бы это того стоило! Их гнёзда — какие-то грустные руины.              Чего, конечно, нельзя было сказать о воронах. Их новости были куда интереснее: вот, например, одна из дочерей семьи «Р» неожиданно для всех сошлась с сыном из Больной Семьи у Стены, и эта счастливая парочка, как и их ровесники, построила собственное жилище в глубине западных лесов, старательно разделяя каждый ярд своей и чужой территории. Ещё неделю назад они с рассвета до заката сновали туда и сюда за веточками, пухом, мхом и всевозможными мягкими вещами — впрочем, теперь же вороны и вовсе перестали показываться, что ночью, что днём.              — Они были заняты, — пробормотал Диаваль, когда Аврора спросила о причинах их внезапного исчезновения.              — Чем?              — Делали новых воронов.              Ему повезло, что они играли в карты — его лица не было видно, даже когда Малефисента расхохоталась. Аврора спряталась за собственными шестёрками и дамами. Фея время от времени волшебством подменивала ей карты, чтобы она выигрывала — тактика, которую Диаваль давно раскусил, но не мог остановить.              — Много у вас рождается птенцов?              — Обычно трое или четверо. Иногда больше. Я слышал и о семи — не завидую таким родителям…              — А скоро они родятся?              — Уже пора бы… — Диаваль потянулся за новой картой в стопке.              — О! На них можно будет посмотреть?              — Я за них не отвечаю, солнышко. Но смотреть на них пока не советую — к яйцам тебя никто не подпустит. В любом случае, их ещё должно нужно высиживать — да и потом, птенцам нужно будет немного подрасти, прежде чем они смогут вылетать из гнезда и… — он впился взглядом прямо в Малефисенту, и та опустила руку. — Я всё понял! Вы меня отвлекаете. Ничего у вас не выйдет.              Аврора всё равно выиграла эту партию. Фее многого стоило остановить их обоих до того, как слуга потребовал реванш.              Но уже через неделю ей удалось увидеть воронов — много воронов. Будущие отцы, не зная себя, выискивали еду для своих любимых — дело, ставшее порядком проще после того, как Аврора стала приманивать каждого самца в округе аппетитными жирными червяками, смоченными кусочками хлеба и даже сырого мяса. Не прошло и пары часов, как молва о великой добродетельнице разошлась по округе, и теперь маршрут каждого мужественного трудяги не мог не проходить мимо её корзины. Диаваль качал головой, всем видом показывая, как он не согласен с положением дел, и потому его, сердитого и бездетного, угощать не стали, как он потом ни намекал.              Когда весна пришла с клубникой в зубах и Болота наконец разразились воплями нового поколения воронов, старания Авроры оказались более чем окуплены — так близко к гнёздам, как её, Малефисенту не подпускали никогда.              Чудище осторожно цеплялась за ветки, приподнималась так, что совсем терялась в темноте, заглядывала внутрь и тут же спрыгивала вниз.              — Трое! — кричала она тогда. Три, или четыре — столько яиц обычно было.              — Ну, дерзай, — кивнула Малефисента.              — Так… — выдохнула девочка — и усиленно задумалась. Как и сама фея. Чтобы совсем не потеряться, лучше, чтобы имена начинались на одну букву — это правило она уже рассказала Чудищу. Три имени сразу… Предположим, Чума, Чертёнок и… Ч, ч, ч… Что ещё можно придумать на букву…              — Лютик, Лили и Ландыш! — выпалила Аврора с ослепительной улыбкой.              Малефисента закатила глаза. Но отказать не могла. Она вся светилась от радости. Диаваль посмеивался за их спинами.              Впрочем, додумки Авроры на этом не завершились — через пару дней после рождения последнего запоздалого заморыша её вдруг осенило, что, раз все вороны рождаются в одно и то же время… у неё снова есть повод печь пироги.              Фея никогда не видела Диаваля настолько сбитым с толку, как в тот вечер, когда Аврора преподнесла ему гребень для волос. Похоже, ей нравилось совершенно обезоруживать окружающих своим пристрастием к подаркам. Он поместился бы во внутренний карман его плаща, таким маленьким и простым он был, но Диаваль вертел его в руках, как будто он был вылит из чистого золота и магии. Конечно, не обошлось без объятий. От такой сладости можно и зубы потерять.              Чудище расцвела в румянце, в своей особенной улыбке, а потом её глаза прыгнули к ней.              — Фея-крёстная?              — Да?              Аврора дёрнула подбородком в её сторону. Малефисента нахмурилась.              — Что.              Аврора ничего не ответила — только выразительно выпучила на неё глаза. И что это должно было значить? Она должна догадаться по этой пантоми…              — Я уже получил от неё подарок, солнышко, — улыбнулся Диаваль и пожал плечами на её поднятые брови. Малефисента чудом не подняла свои. — Ну, мы ведь уже видели друг друга утром. Ей не надо было ждать начала праздника. Я не стал брать его с собой, он остался дома. Не переживай так за меня, — он погладил девочку по плечу. — Лучше сходи и угости кого-нибудь. Я не смогу съесть столько кислого, даже если захочу.              Аврора выковыряла из пирога несколько лунных клюкв — маленьких серебристых ягод с болот около жилища мисти-каменщиков. Пару дней назад она нашла их и вытащила из Малефисента всё, что о них вообще можно было рассказать. Как светящиеся бусины, они скатились ей в руку. Поднявшись на ноги и отряхнувшись, совсем как «именинник», она отошла к воде, где с цветов болтали ногами феи-росинки.              — Спасибо, — проронила Малефисента, глядя в сторону. Диаваль отмахнулся, как бы говоря, что это ему ничего не стоило. — Скажи мне, что бы ты хотел.              — М-м?              — Скажи мне, что бы ты хотел получить в подарок, и оно у тебя будет.              Брови Диаваля совершили прыжок. А потом он яростно покачал головой.              — Не строй из себя скромнягу. К тому же, ты сказал ей, что получил подарок. Ты ведь не хочешь врать Чудищу, не так ли, Диаваль?              Ворон посмотрел исподлобья, как из-за кустов.              — Прямо-таки что угодно.              — В пределах моей магии. Надеюсь, это не слишком ограничено для тебя, — усмехнулась она.              Лицо напротив прямо-таки просветлело — и уже через секунду Диаваль был на ногах, почти скатывался вниз по холму к Авроре:              — Но я могу описать тебе, что это были за подарки, Аврора! Знаешь, я получил красивейшие чёрные очки из горного дымчатого кварца — ни черта в них не видно, но как же эффектно они выглядят! А также новая рубашка, и плащ, такой же, как старый, но, разумеется, новый, и хорошие тяжёлые ботинки… Право, всё перестало помещаться в гнездо, но я смирился с этим… Мне даже досталась лютня, и ты бы видела узоры на корпусе!...              Так она и сидела под деревьями ночь за ночью, впитывая наконец возвращающееся на земли тепло, пока кто-нибудь из них двоих перебирал струны лютни.              У Авроры и Малефисенты общим было рисование — с Диавалем Аврора любила петь.              Подхватывая лютню, она присаживалась на траву прямо перед ней, расправляла платье и приглашала ворона сесть рядом. Кто-то из них предлагал песню, о которой Малефисента, конечно, ни разу не слышала, и Аврора либо уже умела её петь, либо училась на ходу, вплетая свой голос в голос Диаваля. Они прелестно сливались в гармонию: её звонкий высокий тон и его глубокий. Ах, и всё для неё одной. Не зазнаться бы.              Для неё одной, потому как стоило на горизонте появиться другим существам, он умолкал, что забавляло неимоверно. Как будто его голос мог раздаваться лишь для Авроры и для неё. То ли он считал, что остальные его недостойны, то ли… страшно подумать… стеснялся.              Аврора же не строила из себя скромнягу и с радостью играла для других зверей. Если кто-то из водяных фей к тому времени ещё не проникся её всепроникающим теплом, теперь у них не было шансов. Как заколдованные, пикси кружились под мелодию, просили сыграть «ту, что про…» во второй, третий раз.              — А давай ту, что про двух воронов!              — Оу, я знаю только про трёх!              И Чудище вновь хваталась за лютню. Струны дрожали под её пальцами так, что порой поистине завораживало. Будь Малефисента той, кто научил её играть, причина её чувств была бы понятна — но без этого оставалось загадкой, почему её переполняло от гордости.              Когда Диаваль не давал концерты и не сторожил свою бесценную падаль, он становился подопытным по части плетения кос. Смиренно, скрестив ноги, он отдавал свои волосы искусным рукам Авроры. Впрочем, как та ни старалась не задействовать перья, те вечно вставали на пути, мешали аккуратности — косички выходили короткие и, сказать прямо, довольно жалкие.              — У тебя не хватает «материала», — пожаловалась она шутливо.              — О, поверь мне, я знаю. Некогда его было гораздо лучше. Некогда мои волосы почти достигали плеч, и к тому же у меня была бородка и усы… — произнёс ворон мечтательно. — Но жизнь их была недолгой — видишь ли, некая фея не выдержала моего величественного вида и силой заставила меня избавиться от бороды, усов и даже длинных волос.              — Полагаю, только чтобы ты случайно не стал красивее её, — улыбнулась Аврора. Она, похоже, уже сообразила, какого рода шутки подпитывают пернатое самолюбие больше всего. Они переглянулись, ожидая его реакции.              Диаваль, старательно почти не двигаясь, легонько пожал плечами:              — У неё нет оснований этого опасаться. Боюсь, мои волосы и близко не стояли с её… Во всяком случае, плести косы из них наверняка гораздо легче, — моргнул он.              — Извини, если я больно дёргаю. Я скоро закончу, — смутилась девочка.              — Ничего страшного. Я уверен, это того стоило… — проговорил тот, проводя ладонью по макушке с сосредоточенным лицом, словно пытаясь представить, что щупает. Малефисента взяла в руки зеркало и пошла навстречу. — Не знаю, правда, как долго всё это продержится без… Боанн!!! — подскочил он, наткнувшись вдруг на своё отражение под носом. Он так резко отвернул голову, что чуть не задел Аврору.              — Прошу свои извинения, — проговорила Малефисента, — я забыла, какими пугливыми бывают старики.              Чудище оценила шутку чуть больше, чем её жертва. Работа продолжилась — но не прошло много времени, прежде чем девочка вытянула шею:              — Диаваль? — Он промычал. — Что значит «Боанн»? Почему ты всегда так говоришь?              Так у Диаваля появился повод больше никогда не закрывать рот.              «Видишь ли, солнышко, этот старик родился довольно далеко отсюда…» — и этот разговор длился весь день. По реке Бойн он поплыл к богине Боанн, её нечаянной создательнице и жертве, и всем другим историям, связанным с рекой — больше всего Авроре понравился Лосось Мудрости.              И так далее туда и сюда по реке — мимо могильных курганов и холма Тара, проплывая у первых аббатств страны и каменных крестов, тихого Нью-Грейнджа и Даута. Однако пускай все главные дороги Ирландии и встречались у Тары, все разговоры, похоже, непременно возвращались в Трим.              — Это купеческий город на самой окраине Пейла. Поэтому там и такой огромный замок.              — На окраине чего?              — А, Пейл, — отмахнулся тот, — английские земли. Это земля, где поселились норманны, когда пришли из Англии. Они пытаются держать местных жителей подальше под предлогом того, что они дикари и не знают закон, поэтому и построили все эти каменные стены с замками, рвы и колючую изгородь.              Аврора просияла:              — Как Терновая Стена?              — Нет! — фыркнул тот тут же. — То есть, да. Но нет. Тоже терновник, верно — хотя, конечно, с этой громадиной не сравнится — но… Как бы это объяснить? — он вздохнул. — Я буду очень прост и очень предвзят. Англичане — придурки. Они для тех земель то же, что Персефорест для Топких Болот — то есть мерзость. Эта стена построена для защиты от нападений. Норманны же пришли на землю, которая им не принадлежала, присвоили её себе, прогнали всех и обставили стеной, чтобы никто не отобрал обратно. Чувствуешь разницу?              Девочка кивнула с нервной улыбкой.              — Впрочем, по ощущениям, конечно, отличий немного. Стена она и есть стена. Хотя! Когда несколько лет назад здесь появилась эта армия монстров, — Диаваль неопределённо показал за спину, на воронов в зеленеющих кронах деревьев, — я расспросил их о доме, как там, и они сказали, что некоторые части стены недавно снесли! — просиял он, как будто лично снёс пару гарнизонов. — Так что в будущем её может и не быть! Кто знает! Всё меняется!              Впрочем, на этом его лирическое отступление завершилось. Продолжились речи о всевозможных местах на острове, их секретах и историях, как если бы Диаваль взял Аврору под руку и показывал все лакомые кусочки. Вот эта часть страны, на западе, была обителью величайших и мудрейших друидов и магов, самых красноречивых мужчин страны (он был не оттуда). Вот эти северные земли славилась оружием и исключительной боевой доблестью их жителей (он был не оттуда). Вот тут, на востоке, были лучшие шёлк и вино и самые красивые женщины (он был не оттуда), а на юге жили самые искусные арфисты и наездники (он был не оттуда).              Малефисента слышала эти истории раньше, а всё же и теперь, как на описанных им когда-то людских кейли, когда люди собираются у кого-то дома за плетением корзин и пряжей и слушают истории, она наклонялась вперёд, чтобы услышать каждое слово.              И пусть ни она, ни Аврора никогда не посещали всех тех мест, казалось, им удалось постоять на Холме Тары на закате, в тумане тёмного дня. Они отдохнули на древней пирамиде камней над горным дворцом, взглянули на поля сражений и крепости, побродили среди долин и озёр, взглянули на ветряное море с высот Хоута и затерялись в тумане над умиротворённым Монастербойсом. Аврора просила ещё и ещё, пока просто не закончились места, о которых Диаваль знал достаточно, чтобы поделиться, и тогда он стал описывать ей места, увиденные им, когда он прилетел сюда.              В ней было что-то от Диаваля. Может, слишком много. Он точно научил её всему плохому. Пропускать слова Малефисенты мимо ушей, спорить, описывать десятью словами то, что уложилось бы в два. Интересоваться всем на свете, всё время хотеть куда-то, чего-то. Смеяться над всеми и над собой. Читать её насквозь, впиваться взглядом. Они наклоняли голову набок до того одинаково, что она готова была поклясться — если бы не знала точно…              — Чем дальше летишь на юг, тем более плоским становится рельеф, — рассказывал он. — Горы превращаются в холмы, а потом и от них почти ничего не остаётся. Но городки милейшие. Ноттингем, например…              — Погоди, это же… Ты знаешь, что оттуда родом…              — Конечно, знаю. Ты рассказывала мне об этом раз пятьдесят в детстве, — рассмеялся Диаваль. — Тебе ещё нравится Робин Гуд?              Аврора пожала плечами. В руках она держала незавершённый венок из колокольчиков. Его будущее на одной из их голов было лишь вопросом времени.              — Впрочем, у меня не было времени наслаждаться пейзажами, — продолжил тот, — я был слишком занят, пытаясь поспеть за той проклятой лошадью.              Хах!              — Я помню это иначе! — хмыкнула Малефисента.              — Я помню, что тебя там не было, госпожа!              — Я помню, ты говорил мне, что это лошадь заставит тебя замедлиться!              — Ах, кто же теперь помнит подробности!              — Какая лошадь? — помотала головой девочка. Диаваль насупил брови.              — Ну, видишь ли, я летал сотни миль не удовольствия ради, как можно подумать — я выполнял важную работу. Я присматривал за одной леди, направляющейся в Кентербери, и для своего путешествия она выбрала кобылку, которой часто требовался отдых, еда и вода, поэтому нам приходилось то и дело замедлять ход, — объяснил он. — Это правда, и это именно то, что я тогда сказал, а госпожа теперь вспомнила. Боанн, я и не знал, что она слушает, когда я говорю!              Аврора захихикала.              — Пожалуйста, не ссорьтесь.              В ней было что-то от Лейлы. Длинные светлые вьющиеся волосы, черты лица, голос. Она говорила пустые вежливые фразы, кротко улыбалась. Она присаживалась на колени, и Малефисента представляла, как её мать, должно быть, когда-то молилась. Возможно, она станет похожа на неё ещё больше, когда… Если. Если бы могла дожить до этих лет.              Мысль зазвенела в ушах, завизжала. Малефисента уставилась на свои руки, на посох, на лицо Авроры. Двигались губы.              — …где-нибудь, крёстная?              Фея сморгнула.              — А ты бывала где-нибудь, крёстная? — повторила девочка. — Я имею в виду, в других землях?              Колдунья сжала кулаки.              — Только в Персефоресте. Чего мне более, чем хватило, — отрезала она. Но на неё смотрели таким пытливым взглядом, что, похоже, этого было недостаточно. — Мы были там лишь на день и…              — Ты с Диавалем?              — Да. Кому ещё бы пришла в голову эта идея? — отмахнулась фея. Ворон поджал губы.              — Тебе там понравилось? Что вы там видели?              Малефисента покрутила кольцо на пальце.              — Мне понравился базар… Много пёстрых интересных лавок со всевозможными вещицами, которые люди сделали руками. Можно часами бродить и рассматривать, — проронила она. Аврора придвинулась ближе, жадная до каждого слова, коих у крёстной всегда было немного. — Были песни и угощения. И главная площадь. Там разные глупцы прыгали через костёр. Странное зрелище, и зловоние прескверное, но там красиво.              Она услышала глубокий вдох за спиной.              — Я-я-я-я так и зна-а-а-ал! — вскрикнул Диаваль, чуть ли не подпрыгивая с земли.              — Прошу прощения?              — Я так и знал, что тебе там понравилось, и ты просто мучила меня! Я-я-я должен быть догада-а-а-аться…              — Реши я помучить тебя, я бы выбрала такой способ, который ты потом сможешь пересказать, а не просто плеваться в меня звуками.              Ворон расставил руки по бокам, подходя ближе. Глаза его сверкнули.              — Аврора, хочешь узнать кое-что о своей Фее-Крёстной? Она играет со мной в замечательнейшую игру — игру, в которой я подаю ей идею или мысль, она её ненавидит и всячески даёт мне это понять — а потом, гораздо позже, когда я уже сдался, оказывается, что она давно передумала! — воскликнул он. Фея нахмурилась. — Что ещё я узнаю сегодня, госпожа? Что тебе нравится моё пение?              Что? С чего они вообще начали говорить о его пении?              — Я никогда не говорила, что оно мне не нравится.              — Ох! Конечно, нет. Ты только годами говорила что-то вроде: «Ты можешь говорить столькими голосами, почему избрал своим именно этот?»              Аврора залилась смехом. Малефисента выгнула бровь:              — Хочешь сказать, что все эти годы ты пел, будучи убеждённым, что мне это не нравится? Что же ты, мучил меня?              Диаваль открыл рот — и закрыл. Хохот усилился.              — Вы такие нелепые иногда! — вздохнула она счастливо. — Я скоро вернусь, мне нужно ещё немного цветов.              С этими словами она побежала к поляне. Малефисента не отрывала от неё взгляда, и голос её не выдал.              — Собираешься подкреплять свою критику примерами?              Диаваль выдохнул:              — Это была не критика, госпожа.              — Тогда тебе тем более нечего бояться.              Когда она всё же повернулась, его лицо покрывала тень сомнения.              — Например, когда я начал навещать Аврору, и ты назвала меня предателем и пригрозила запереть в клетке, а потом начала приходить к ней сама, — сказал он наконец. — Или когда я предположил, что Аврора снова придёт на Топи, и ты превратила меня в червя, только чтобы прийти за ней на следующий день.              Малефисента медленно моргнула. Она попыталась прочесть эмоции с его лица, но они оказались шифром не легче, чем её собственные. Смутно она зафиксировала укол в груди, когда в его голосе просквозила боль — а потом ещё один, когда она задалась вопросом, что он всем этим пытается сказать.              — Что ж, теперь это всё уже не имеет значения, не так ли? — произнесла она.              — Да, — ответил он так же медлительно. — Это не плохая черта. Если уж на то пошло, я научился на неё надеяться.              Тут же он отнял взгляд и закрепил его на поляне перед ними.              — Ты говоришь бессмыслицу, — прошипела Малефисента, поднимая руку. С удивлённым вскриком Диаваль захлопал крыльями, чтобы не упасть на землю.              Аврора была не рада увидеть, что большой сплетённый ею венок теперь был для ворона скорее фейским кругом, а не украшением на голову. Фее достался такой же венец — красивое сплетение высоких цветов змеиной травы, как диадема. Поверх повязки выглядело, разумеется, нелепо, хотя Малефисента не собиралась этого говорить. Девочка неуверенно посмотрела на её отражение в воде.              — Будет смотреться лучше, если распустить волосы, — предложила она.              Похоже, именно в этом теперь заключалось её житьё: просто позволять вещам случаться, и чем они страннее, тем лучше. На Болотах человеческая девушка, а она её псевдокрёстная мать. Конечно, она может распустить волосы и позволить заплести их в косы. Вполне может случиться.              — Мы были на Холме Фей, мы были на поляне снежных фей, мы были в долине, и на красной поляне, — протянула она, разделяя прядь её темных волос на три, — и у пещеры мисти-каменщиков, и на озёрах уоллербогов, и у Большого Водопада… чего я ещё не видела?              Малефисента прищурила глаза:              — Это даже не половина всего, что можно увидеть здесь.              — О, я не сомневалась.              — Ты почти не видела западных земель. Впрочем, и восточных… — Малефисента демонстративно рассмотрела свои ногти. — Даже настоящих опасностей не видела.              — Опасностей? — девочка выглянула со стороны.              — О, определённо. Не думала же ты, что вся эта страна населена лишь грибными феями размером с напёрсток и кабанами? Там, у далёких ответвлений реки, живёт целое племя древесных великанов…              — Как Бальтазар? — просияла девочка. Стражник показался ей несколько дней назад, и его молчаливая и серьёзная натура, так непохожая на щебетание пикси, на секунду притупила непрестанный азарт Авроры, но лишь на секунду. Чудище нашла путь к его деревянному сердцу: отошла и продолжила заниматься своими делами, будто его совсем не было рядом. У Бальтазара было много времени рассмотреть её и прийти к собственным выводам. Две зияющие дыры вместо глаза давно не глядели так выразительно, как он на Малефисенту потом.              — Нет, не как Бальтазар. Впрочем, я отправляюсь на их земли с дарами Белтейна, и, если тебе не страшно…              — Да, я могла бы пойти с тобой!              И вот перед рассветом они прошли мимо рогозовой долины, где Аврора впервые оказалась, через увядающие вересковые поля, мимо скромного жилища Рукуса и Роуг в лесу к земле древесных великанов. Несмотря на все напускные страшилки, Малефисента знала, что Авроре ничего не угрожает. Древесные великаны спали большую часть года, их лица были в почве, а спины прорастали боярышником. Кроме того, фея научила Аврору нескольким важным жестам, которые нужно было показывать при встрече, чтобы продемонстрировать смирение и уважение. Она практиковала свои кивки и рукопожатия всю дорогу туда. Тем не менее, колдунья знала, что их внешность не была такой приятной для глаз, как у некоторых безобидных болтливых пикси лощин и холмов, так что всегда оставался риск, что Аврора всё-таки окажется поверхностной лицемеркой.              Не то чтобы она сама в это верила.              Вот почему, когда голос Малефисенты прогремел над, казалось бы, обычным лесом, и деревья начали подниматься, словно вырванные с корнем, и превращаться в спины огромных грозных существ с лицами, напоминающими запертого в коре человека, фея наблюдала за реакцией своей крестницы. Она затаила дыхание, когда девушка сглотнула, уставилась вверх и подошла ближе. Она на мгновение уставилась на свою руки, собираясь с духом, и наконец протянула её. Эшвинд, один из старейших великанов, уставился на неё, как на червя. Однако она была довольно умным червём, поскольку взяла его руку-ветвь как раз правильно и опустилась на землю с правильной скоростью и почтением.              — Мы пришли, чтобы принести майский праздник, — произнесла она заученные слова, не поднимая головы. — У меня с собой очень вкусная майская роса, в большом запасе.              Великан прогремел что-то, оборачиваясь к своим собратьям. Те ответили тем же. Эшвинд повторил своё недоумённое рычание. Аврора повторила не своим голосом: «Прошу, угощайтесь», — и затем отошла, предоставив великанов самим себе. С тяжёлым вздохом она отступила к Малефисенте.              — По-моему, я им не понравилась, — обронила она звеняще.              — И что с того?              — Ну… я хотела им понравиться.              Та легонько подтолкнула её.              — Если они не съели тебя заодно с угощениями, ты справилась.              Она действительно произвела впечатление, хотя Эшвинд уставился на Малефисенту так, словно она сошла с ума, что научила человека этим жестам. Фея вскинула подбородок. Пусть дерётся с ней, если так хочет.              Драться с ней не стали. Гиганты принялись за еду, прямо там, среди взрытой земли, и, поглаживая Диаваля для успокоения, Аврора молча наблюдала за тем, как их тёмные морщинистые лица с треском и рокотом поглощают волшебные плоды, как вывернутые задом наперёд ноги почёсывают спины, как вода блестит в лунном свете.              — Им не нравятся люди, да? — сказала она только.              — Однажды им пришлось сражаться с целым войском людей и их королём, который хотел захватить вересковые топи и убить любого, кто посмеет встать им поперёк дороги. Тебя ещё на свете не было, — пояснила фея, когда Аврора округлила глаза.              — А ты уже была? Ой, то есть…              Малефисента рассмеялась.              — А я уже давно была.              Переваливаясь с бока на бок, гиганты скрылись обратно под землю — можно было решить, что их никогда и не было, если бы не огромные кучи объедков. Всё-таки какими могучими они ни были и какого благоговения к себе не требовали, манер им недоставало.              — Мне понравились их рога, — заметила девочка, поднимая очередной обгрызенный плод. Малефисента прекрасно могла справиться и сама, но девочка полезла ещё прежде, чем она могла заколдовать весь этот мусор. — Если приглядеться… они довольно симпатичные.              — Они тебя больше не слышат, можешь не врать, — бросил Диаваль. Его тоже впрягли в дело.              — Это правда, — хохотнула она. — Впрочем, да, Бальтазар чуть красивее.              Что-то глупое вспыхнуло в Малефисенте от её слов, дух был настолько возвышен, что на обратном пути Авроре даже не пришлось указывать на каждое растущее растение и расспрашивать о нем — Малефисента просто называла каждое по мере их продвижения.              В этой части Топких Болот влажный воздух в любое время года был наполнен тяжёлыми запахами прелой листвы и сырой земли. Клубился туман, стелился у самой поверхности, скрывая острые камни и хитросплетения корней. Только благодаря большому пучку золотой магии, освещающей путь, они ещё не провалились в трясину. Аврора осторожно ступала по вязкой земле впереди Малефисенты — их каждый шаг отдавался глухим эхом. Но не только болотный массив отдавался раскатистым звуком.              Она уже знала, что Диаваль почувствовал тот же самый гул в глубине, когда краем глаза увидела, как он остановился. Ворон потыкал пальцем себе под ноги с озадаченным лицом, как бы спрашивая: «Что это я сейчас услышал?»              Малефисента выгнула бровь и со смешливой улыбкой пожала плечами. Глаза слуги сделались огромными. Одними губами фея проговорила: «Страшно?». Лицо Диаваля скрутилось таким образом, что передало всё, что он думал о её вопросе. Фея показала на храбро идущую перед ними Аврору, затем снова на него. Стыдно должно быть.              А дрожь в глубине всё усиливалась — лёгкий, но зловещий трепет, как будто что-то громадное пробуждалось от крепкого сна.              Аврора бросила на Малефисенту настороженный взгляд. Сама фея напряжённо всматривалась в густой туман, едва заметно хмуря брови. Лишь раз её взор обратился к Диавалю, который даже в теле человека пытался втянуть голову в плечи, как птица, напуганная грозой.              Может, правильно делал. Идея вдруг показалась фее безрассудной.              Даже для неё, властительницы этих лесов и болот, лесной дракон оставался существом таинственным. Она видела его всего пару раз в жизни, и никогда в хорошем расположении духа.              Впрочем, если он помышлял что-либо опасное — если собирался хотя бы посмотреть недобрым взглядом в сторону Авроры, например, — фея считала, что обладает достаточной магией, чтобы нейтрализовать любую атаку. Когда туман впереди разошёлся, словно подталкиваемый чем-то огромным, медленно поднимающимся из глубины болот, она встала прямо перед девочкой.              — Ничего не бойся, — сказала она за спину. — Не делай резких движений.              Земля пошатнулась и рассыпалась коричневыми брызгами. Наконец пробился тёмный силуэт, окутанный мокрой листвой и илом. Показалась изогнутая пасть — как острие копья, она вырвалась из земли и распахнулась с низким шипением. Дракон обнажил и длинную, гибкую шею, увенчанную наростами, похожими на древние рога.              Диаваль невольно попятился, но Малефисента осталась стоять на месте. Аврора, она почувствовала, слегка подалась вперёд. Древняя сила окутала их — как и древний запах.              Дракон повернул пасть в сторону, повёл носом по воздуху, покрутил головой в обратную сторону. Снова распахнулась пасть — из неё вырвался глубокий, осторожный рокот, похожий на низкий раскат грома.              — Он плохо видит? — прошептала Аврора. Малефисента нахмурилась:              — Откуда ты знаешь?              — Он двигается как-то медлительно… Крёстная, ты не могла бы чуть приглушить свой свет? Может, ему будет спокойнее.              Фея подняла руку — и сгусток магии подлетел к ней, растворился в воздухе. Лес погрузился в прохладную тьму.              — У него есть имя? — спросила Аврора. Фея покачала головой. — Что ж, — Чудище отступила в сторону, обходя крёстную — и несколько раз громко топнула ногами по земле. Массивная голова тут же повернулась прямо к ней. Девушка откашлялась и крикнула: — Здравствуйте! Меня зовут Аврора.              Голова наклонилась ближе. Зубы дракона, каждый длинный и острый, встали перед ними, как частокол.              — Я никогда не видела существ, похожих на Вас! — воскликнула она. Малефисента сдержала усмешку. Всякий раз Аврора обращалась к жителям Топей, которых встречала впервые, как будто это была палата лордов. Впрочем, тем это определённо было по нраву. Даже лесной дракон выдохнул через нос, отодвигая голову, будто не веря своим ушам. Впрочем, возможно, он пытался понять, стоит перед ним армия людей или только одна странная девочка. — У Вас очень интересный внешний вид.              По земле тянулась остальная часть колоссальной фигуры, сливающейся с лесной почвой. Его тело представляло собой спутанную массу коры, корней и ярко-зелёного мха.              — Моя фея-крёстная знакомит меня с жителями этих мест по моей просьбе. Мне очень повезло, что мы встретили Вас сегодня! Жаль, я не могу понимать Вашу речь — во всяком случае, пока — но, надеюсь, с помощи Феи-Крёстной мы найдём общий язык! Я могу предложить Вам несколько угощений и майскую росу или… — она осеклась, потому что голова дракона опустилась совсем низко к её фигурке. — …или я могу Вас погладить.              Малефисента, как ни старалась, не могла понять, что заставило её сказать это. Какой инстинкт сказал ей, что это сработает, что, если она протянет ладонь, то может показать свою безопасность. Что это существо, которое едва видело, которое полагалось на запахи, звуки и касания, оценит похлопывания её теплой ладони на макушке, у основания рогов. Фее никогда не пришло бы в голову трогать этого свирепого зверя. Но, может быть, всем существам нравится, когда к ним прикасаются с уважением и лаской…              — Знаешь, он немного похож на моих лошадей, — сказала она, поправляя веточку над головой чудища. — Так что Вы такое? Как мне к Вам обращаться?              — Это лесной дракон, единственный в своём роде, и по-другому не зовётся, — пояснила фея. — Он живёт под землёй, почти никогда не показываясь наружу, и питается одной лишь дождевой водой. Он довольно свиреп... обычно, — пробормотала она. Дракон низко прогудел под рукой Авроры.              — Ого! — воскликнула та. — Диаваль, ты слышал? Это настоящий дракон!              — Вот этот? — каркнул тот.              И, конечно, зверь это услышал. Голова его метнулась к ворону, и всё тело прорезало землю, подползая к нему. Диаваль не успел дёрнуться, как земля вокруг него была взрыта, а сам он стоял на оставшемся островке в кольце его древесного тела.              Малефисента приготовила руку, чтобы сейчас же обернуть Диаваля вороном или сковать дракона — но этого не понадобилось.              — Поздно строить из себя страшилу, — закатил глаза слуга, смотря прямо в пасть. — Я слышал, как ты там мурлыкал.              Ей стоило догадаться, что если Диаваля не пугает Владычица Тьмы, то лесные мохообразные чудища не имеет шансов.              — Это — дракон? — спросил он.              — Разумеется.              — А он об этом знает?              — Можешь его спросить! — улыбнулась Аврора.              — Что-то нет желания, — протянул тот, вновь поглядывая на зверя. — Так значит, ты дракон, да? Я думал, вы летаете и сражаете огнём, а не ползаете, как черви. Впрочем, ещё минуту назад я готов был поклясться, что вас уже не существу… О-о-о… Так вот зачем мы здесь!              — Нет, мы просто проходили мимо. Но это превосходный бонус.              Аврора рассмеялась в голос. С лёгким прищуром Диаваль махнул головой в сторону ящера:              — Слыхал? Да-да, приятель, эти дамы разбудили тебя лишь для того, чтобы подшутить над каким-то мелким слугой, — покачал он головой. — Да, я тоже считаю, что это недостаточная причина. Не хочешь так им и сказать?              Дракон глянул на них и рявкнул. Их венки слетели — они и сами чуть не повалились от порыва ветра с прошлогодними листьями и тысячелетней хтонической вони. Вдалеке разразился смехом Диаваль:              — Хе-хе-е-ей, а мы поладим! Я уже говорил, что ты лицом точь-в-точь как мой отец?              Прошло немного времени, прежде чем змей снова предложил себя и уже рука Малефисенты была на его большом лице. Оно было все острым, шершавым и мокрым от земли. Древесные великаны понимали его лучше всех, но, возможно, и у неё был шанс.              — Давно не виделись, — улыбнулась она, поглаживая дракона. — Ты избегал меня, не так ли?              Дракон показал своё смущение теми малыми способами, какими дракон мог его показать, но гладить Малефисента не перестала.              Наконец они вместе побрели обратно, и Малефисента с удовольствием слушала, как Аврора без умолку рассказывает о глупых выходках своих тетушек в тот день. И хотя это была глупая мысль, когда на заре она укладывала спящую Аврору в постель, ей было грустно расставаться с ней. Чем она удивит крёстную завтра? С каким ещё старым знакомым заставит сойтись?              Следующая неделя обещала быть спокойной. По крайней мере, до тех пор, пока эти двое не объединили свои мысли и не выдумали поистине безумную идею, которую тут же представили Малефисенте.              — Нам нужно сходить в Персефорест, — объявил Диаваль, как будто просто отпрашивался.              — Исключено.              — Это была бы хорошая идея. Кое-кто из нас освежит его в памяти, а кто-то впервые увидит.              — Диаваль. Не порть моё утро.              Последовало ещё несколько вариаций этих же фраз — «Персефорест» быстро превратился в «руины замка», которые Малефисента так же отвергла — к просьбам в многоголосье вплелась Аврора, которая наконец проблеяла:              — Ах, ну тогда хотя бы позволь нам сходить на мельницу!              На мельницу?              — Ещё ближе к Топям, чем Запретные Горы, — отозвался Диаваль. — Она ведь почти на границе. Зато оттуда будет прекрасный вид на город вдалеке — не придётся идти туда, чтобы рассмотреть его.              Надо признать, на третий раз её сразили. Отвергни она и на эту безделушную мольбу, они бы решили, что она совсем не умеет веселиться. Возможно, её уломал Диаваль, упомянув, что она сможет усыпить целую семью людей, владеющих мельницей.              Всё утро и весь день Аврора подстёгивала тётушек на всё новые домашние дела, пока к закату те не сдались и не объявили день оконченным. Так Аврора освободила себя до завтрашнего утра — а значит, могла оседлать Черничку и привести её к окраине леса, где её уже ждала фея с вороном на плече. Впрочем, ворон вскоре перестал быть таковым.              Солнце отдыхало за серым облаком — старалось, но никак не могло откатиться в сторону. Деревья всё редели, пока их строй совсем не сошёл на нет — впереди открылись жёлтые поля и чёрные вспаханные земли, как нарисованная небрежной рукой шахматная доска. Минуту за минутой Малефисента и Аврора вели лошадей вперёд, а их пространные клетки всё никак не заканчивались.              — Мы могли бы скакать быстрее? Так будет веселее! — крикнула Аврора, ровняясь с ними. Пригнула голову: — Если Диаваль не возражает, конечно?              Она вежливо выждала, пока лошадь одобрительно фыркнет и покачает головой.              — Тогда можем наперегонки? Победитель получит яблоко.              Малефисента покачала головой.              — Я не люблю яблоки.              — Не тебе, крёстная. Диавалю. Ну, или Черничке. Черничка же выиграет, не так ли? — ухмыльнулась она, склоняясь к кобылке.              Фея прищурила глаза — под её ладонями появилась уздечка —              — Я бы не была так уверена.              — и прижала ноги к бокам своего коня.              Взревела пыль под копытами, и он тронулся.              Они толкнулись вперёд, набирая скорость. То, что минуту назад казалось непроходимым морем жёлтой выгоревшей травы и сорняков, пронеслось мимо них в мгновение ока.              Малефисента никогда не ездила верхом в своё удовольствие. Удобство Диаваля мало её заботило, а всё же заставлять его мчаться куда-то или нести её на спине она позволяла себе лишь при необходимости. Скакать по Топким Болотам всё равно было негде. Те земли были задуманы для летающих и для плавающих, для юрких и маленьких — конь мог споткнуться о камень или задиристо поднятые корни огневязев, угодить в прикрытую листьями трясину…              Но было что-то приятное в ощущении того, что что-то несёт тебя вперед, и причём быстро. Быстрее, чем могут нести тебя собственные ноги. Она быстро поняла, что нельзя быть неуверенной ни на секунду, когда едешь верхом — это выпрямляет спину, напрягает плечи, превращает тебя в одну прямую сильную линию, в долгую ноту. Малейший наклон кажется чреватым последствиями, каждая отвлечённая мысль отнимает ценные секунды. И под ней живое, двигающееся существо. Транспорт с собственным рассудком!               Не то чтобы у неё были основания бояться. В конце концов, это был Диаваль.              Он поддерживал хороший темп, оставаясь немного впереди Чернички. Она чувствовала, как напрягаются мышцы, как дышит животное, как копыта впиваются и отталкиваются от земли. Он рванулся вперед, и это было настолько же плавно, насколько и мощно — как лодка на воде. Он был спокоен, это было заметно. Он наслаждался поездкой. Она могла сказать то же о себе.              С кончиков каждой пышущей лаванды у обочины весна вплетала свои лиловые трели в прохладный воздух, и тёмные зелёные холмы отвечали хором. Облако наконец отпустило хвост солнце, и оно в последний раз подмигнуло небу — выкрасило его в жгучий красный, глубокий лиловый. Сегодня оно казалось выше, чем обычно, а всё же всё на земле тянулось к нему.              Вдалеке, среди пучков жёлтых и фиолетовых цветов, жужжащих насекомых и едва заметного нависшего над кромкой тумана перекинулся каменный мост. Они свернули к реке, понеслись вдоль цветущего берега.              Разливался горьковатый запах воды, а сама её поверхность блистала, играючи, под заходящим солнцем. Оно било в глаза, превращало окутавшую склоны траву в зелёный лоснящийся вельвет, прикасалось к рукам тёплой лаской — она слетела, когда Аврора сдула его, проносясь мимо. Её лошадь понеслась впереди. До них донёсся звонкий смех.              Малефисента пригнулась.              — Ты меня подводишь, — шикнула она шутливо. Диаваль фыркнул и добавил ходу. Она крикнула Авроре: — Ты не можешь быть впереди, если не знаешь дороги!              Ветер свистел в ушах. На секунду она пожалела, что носит повязку на голове. Сейчас бы развевались волосы. Ха-ха. Смеяться тоже очень хотелось. И поднять руки, ни за что не держаться.              Мир не поспевал за стремительным ритмом, в который она попала. Он подхватывал её за ноги, пульсировал в конечностях, горел в ушах, толкал локтями вперёд — прямо в ветер и к солнцу. Водоворот красного, фиолетового, золотого и зелёного, как пляшущие искры, когда жмуришься. Ритм, ритм, как биение крыльев. Всё глубоко внутри билось, гудело, пело — а остальное потеряло вес. Она стала лёгкой, невесомой. Абсолютно пустая голова. Огромное, огромное небо. Больше ничего не нужно.              На один долгий чудесный момент, она была совершенно свободна.              …Они скакали бы до полуночи, если бы только могли, но река не могла тянуться вечно. Мост привёл их к берегу, а оттуда изъезженные тропы отвели их к мельнице.              Каменная дорожка тянулась между рядками зелёных кустов и трав, подпёртыми деревяшками деревцами, шеренгами овощей. Чуть поодаль пестрел сад: великолепная розовая гортензия, нежнейшая сирень — кусты столь пышные, что устилали собой всё подножие возвышающейся надо всем крылатой мельницы.              Ткань на лопастях видала лучшие времена, но даже такие, неподвижные и грязные, они представляли собой огромную, внушительную конструкцию. Крыша, как сплющенный эннин, прикрывала высокую каменную башню. Серые бока её поросли редким плющом, и пара-тройка внимательных крохотных глаз-окон разглядывала их с боязливым прищуром.              Малефисента скрылась от него, спешиваясь и оставляя своих путников позади.              Трава приглушала её шаги — фея проскальзывала к дому.              По сравнению с мельницей, дом мельника выглядел скромнее, с его камышовой крышей и глиняными стенами, но живее. Из трубы тянулся дымок, покачивалось от ветра тонкое деревце у входа. Дверь в дом, ярко-синяя, была приоткрыта, как и ставни. По ту сторону окон мелькали тени, кто-то суетился. Фея прильнула к стене. Время шло ужасно долго. Вдалеке в саду, едва заметно, в тени мельницы гуляло светлое пятно.              Послышался звон посуды, шорох — и окно вдруг распахнулось. Показались светлые руки в веснушках, тряпка в них. Женщина расстелила мокрую тряпку на подоконник. Оттуда же через секунду полилась грязная мыльная вода, с плеском затапливая траву под окном — земля тут же жадно её впитала.              Окно осталось открытым, но Малефисента не спешила заглядывать. Шорох усилился — скрип стульев по полу, жалобы лестницы, металлические петли дверей, тихие разговоры… Может быть, естественная природа подоспела за жителями дома быстрее, чем фея. Но она была здесь, чтобы развеять всякие сомнения.              Приподняв руку, Малефисента отправила в дом золотую пыльцу. Она рассыпалась, рассматривая, разыскивая, припряталась у стен, пробираясь на кухню, и вверх по лестнице, выскальзывая из-под пола, к кроватям, пока наконец не почувствовала жизнь. Мельник, его жена и его двое сыновей. Все в одной комнате — и все заснули крепчайшим сном, пока фея не пожелает обратного.              Когда Малефисента вернулась, Аврора расхаживала по саду, сама как оживший цветок. Завидев крёстную, она показала на розовый куст рядом.              — Армерия, — ответила та.              Горящий закат сменился синими сумерками. Тени улеглись, впечатались в каждый предмет. Аромат цветов смешался с вечерней свежестью с горьким запахом дыма — Аврора держала в руках курящийся камыш, отгоняя летающих насекомых.              — Они не будут слишком удивлены, когда проснутся? — кивнула она в сторону дома. Фея покачала головой. — Тогда идём?              Малефисента покосилась в сторону, к двум чёрным лошадям. Диаваль что-то фыркал привязанной к забору Черничке. Та равнодушно пожёвывала с куста бузины.              От занятия её оторвало облачко магии. Черничка вскрикнула и отпрянула, встала на дыбы. Став человеком, Диаваль отряхнул брюки от пыли.              — Можно было и предупредить, госпожа. Я бы отошёл подальше. Она испугалась.              — Её мне тоже обратить? — фыркнула фея. — Боюсь подумать, что прервала вашу беседу.              — Не похоже, чтобы я ей достаточно приглянулся.              — С рогами у тебя не было шансов.              Он смешливо хмыкнул, и веселье даже добралось до его глаз, и всё же вид был у него какой-то усталый, будто что-то стягивало плечи. Возможно, час скачки галопом.              — Выходит, теперь это самое безлюдное место в королевстве? — крикнула вдалеке Аврора. Диаваль развёл руками с предвосхищающим изгибом бровей. — Значит, можно кричать так громко, как можно, и никто не остановит!              Почему-то эта перспектива обрадовала Аврору неимоверно — она рухнула в высокую траву и завопила.              Они с Диавалем переглянулись, и предательски умилённая дурацкая улыбка проскользнула по её лицу и отразилась на его.              — Нет какой-нибудь песни, которую ты хотел бы спеть особенно громко? — крикнули им.              Диаваль потёр шею:              — Да нет, вообще-то.              Аврора уже спешила к мельнице. Пока они нагоняли её, Малефисента склонила голову.              — Я буду дежурить первая.              — Госпожа, я не совсем понимаю…              — Мы собираемся провести здесь всю ночь, не так ли? В конечном итоге нам всем придётся спать. Кто-то должен бодрствовать, и я буду первая. Потому что ты уже почти спишь.              — Это не так, госпожа. Я в полном порядке и могу приглядывать за вами хоть до утра, не стоит…              — Это было не предложение, а наказ.              — Как скажешь, госпожа, — сдался тот, и голос его выдавал, что возражал он разве что из вежливости.              Внутри их встретила почти кромешная тьма — и совсем кромешная, стоило прикрыть за собой дверь — и прямоугольные лари. Пустые, они выполнили свою работу на сегодня — помол, похоже, хранился в другом месте. Пол тихо отбивал их шаги влажным звуком, позвякивали цепи.              — Сюда!              Скорее на слух и ощупь, почти натыкаясь на желоба, они нашли, где Диаваль стоял у деревянной лестницы — впрочем, то была скорее стремянка, и жаловалась она как настоящая стремянка. Малефисента зажгла над их головами огонь, и Диаваль принялся подниматься первым, помогая Авроре. Так Малефисента получила сразу два примера, как не нужно подниматься по лестнице.              На следующем этаже царила ещё большая прохлада. Большие накрытые жернова спали, но следы их работы повисли в воздухе — холодный запах крупы, дерева и пыли.              — Когда нужно, крылья приводят в движение вон ту большую шестерню наверху, — слуга ткнул как раз туда, где в дырку в потолке устремлялся вал, — а она уже вращает всё это и то, что мы видели внизу. Осторожно, госпожа. Низкие потолки.              Фея пригнула рогатую голову.              Колёса, оси и валы, соединённые друг с другом цепями и зубьями таким завораживающим образом, казались ещё более загадочными, поскольку были почти полностью скрыты во тьме. Казалось, эта конструкция простоит так ещё сотню лет, если оставить её, и при этом может развалиться от прикосновения пальца. Малефисента постаралась держаться подальше от деревянных громадин, зависших под потолком, и всё же её шаги по лестнице отдавались настораживающей вибрацией.              Впрочем, на этот раз они наконец достигли сравнительно пустого пола. Над головами склонила лицо большая шестерня, зато кроме неё и вала, на которой она держалась, комнатку занимала только небольшая груда вещей в углу. Напротив лестницы блестело чёрное окно — чёрное, потому что на улице окончательно стемнело.              — Напоминаю, что это была ваша идея, — буркнула фея, отходя.              Принесённые ими вещи вскоре оказались разложенными: корзинка с едой, тёплая одежда. Аврора отряхнула грязную солому, занесённую ветром на пол, осторожно подсела к окну, полшёпотом поговорила с Диавалем, показывая туда и сюда по ту сторону, пока тот не попросил обернуть его обратно. Сделавшись вороном, он запрыгнул на колени к девочке и уже не слез — сон одолел его так же быстро, как и всегда.              Малефисента встала напротив, по левую сторону от окна. Забавно, она никогда не ночевала в месте с окнами. Руины старого замка в Запретных горах были самым близким к человеческому жилищу местом, которое она занимала. Здесь было по-другому. Из чего бы ни было построено это сооружение, оно хорошо сохранило тепло прошедшего дня, и ей едва ли понадобился плащ. Но в доме было как-то душно — как, впрочем, наверное, во всех домах. О, и ей снова пришлось надеть обувь. Чего она только не делает ради этой девочки…              — Здесь так темно, что почти ничего не видать… — произнесла та тем временем, по-видимому, сама погружённая в какие-то мысли от вида из окна. Она прислонилась щекой к стеклу, её светлое личико забавно сплющилось. — И всё же я как будто чувствую Стену, даже когда мы далеко от неё. Так странно. Как будто она живая.              — Она и есть живая. Я сделала её такой.              — Так это ты создала Стену? — поглядела она. — Но зачем? Чтобы не пускать людей?              Совсем не об этом она собиралась сегодня беседы водить. Ну что ж.              — Да. Чтобы защитить вересковые пустоши от тех, кто стремится уничтожить их. Забрать то, что им не принадлежит. Как ты, возможно, слышала.              — Но я думала, что волшебный народец может защитить себя сам. Те существа… Древесные великаны, дракон… они довольно сильны, — пробормотала та.               — Силы не всегда достаточно. Люди умеют находить слабые места. И я не позволю им сделать это снова, — произнесла фея. И зачем только? сокрушилась она на себя тут же.              Аврора помолчала. Пальцы её выискивали оборки платья.              — Но разве тебе не кажется, что это… одиноко? — сказала она вдруг. — Знать, что на другой стороне есть люди и целая страна, и быть отделённой от неё? Обладать всей этой красотой и ни с кем не поделиться ею?              — С чего бы это нам ей делиться? — вырвалось у феи.              — Ну, я не знаю… Почему мы здесь? В человеческом доме?              Нить разговора начала медленно, но верно уходить из её пальцев.              — Это была не моя идея.              — Не твоя, и всё же ты здесь, — Аврора подняла глаза. — Ты можешь проходить сквозь Стену, когда пожелаешь, не так ли? Идти на другую сторону всякий раз, когда хочешь повидать меня. И ты сказала, что тебе понравилось на рынке в городе, когда ты там была.              — К чему ты клонишь, девочка? — отчеканила фея. Аврора потупила взгляд.              — Я всего лишь хочу сказать, что, возможно… Что Стена — это… — она подняла свободную руку, как бы пытаясь на ладони донести смысл, но даже так уронила его по пути. — Что Стена не только держит на расстоянии других, но и держит взаперти тебя.              — И что в этом плохого?              — Ну, может быть, если бы мы протянули руку… то есть, если бы мы позволили людям попасть на Вересковые пустоши и понять их… всё могло бы измениться.              Оу. Так вот в чём всё дело.              Малефисента выпрямилась, её взгляд упал на сидящую фигуру. Аврора взирала в ответ с тем полным надежды выражением на лице, которое пробуждало и тревогу, и тошнотворное отвращение. Как будто она наблюдала, как человек добровольно падает со скалы, или смотрела на себя в детстве.              — Люди понимают только то, что могут завоевать. Что могут взять себе. И в наши обязанности не входит учить их порядочности.              — Но я человек, и я не хочу ничего завоёвывать. Я просто хочу, чтобы Топи были такими, какие они есть, — красивыми и свободными. Должны быть на свете близкие мне по духу, кто не хочет воевать или что-то отнимать.              — Ты отличаешься от остальных себе подобных, — выпалила фея. — Ты добрая, ты не жестокая. Твоё сердце широко открыто — даже слишком широко, если хочешь знать моё мнение, — ухмыльнулась она. Аврора непонимающе нахмурилась. — Ты веришь, что мир должен быть справедливым, и все должны быть счастливы, и каждый должен получать то, что хочет, и не должно быть конфликтов, насилия и боли.              — А разве я не права? Не должно быть.              — Не должно. Конечно, ты можешь желать этого. Но мир устроен не так, — выдохнула фея. Её сжатые кулаки прижались к бокам. Как объяснить ей?... — Аврора. Всю свою жизнь ты прожила в святилище своего дома, этого леса, даже вересковых пустошей — если бы ты когда-нибудь ступила за его порог, то обнаружила бы, что настоящий мир ничем не похож на это святилище. И чем упорнее и дольше ты будешь верить в свои возвышенные идеи, тем хуже тебе придётся, когда ты обнаружишь, что они ложные. Так что переставай скорее. Если послушаешься хоть одного моего совета, пусть будет этот.              Она вгляделась в её большие голубые глаза, чувствуя себя одновременно онемевшей и уязвимой — и, к своему ужасу, обнаружила, что Аврора просто ждала, когда она закончит, потому что только сказала:              — Почему ты так уверена, что они ложные? Мы не знаем этого наверняка.              — Я знаю, — прошипела фея, закипая — но осеклась, пока не стало поздно. Искра зажглась, но показать она её не смела — ничего из того, что подтвердило бы её слова, Авроре нельзя знать… Какая же она дура. Зачем вообще повелась на этот разговор? Почему она не может просто уйти, улететь отсюда? — Как ты думаешь, почему я усыпила мельника, его семью? — нашлась она наконец. — Что, если бы я этого не сделала?              — Мы бы поприветствовали их! Мы бы поговорили с ними и…              — Они бы не стали с нами разговаривать, они бы попытались нас убить, — отчеканила она. Кивнула: — Может быть, не тебя. Только меня и мою дьявольскую птицу. Они бы решили, что мы тебя похитили, заколдовали.              — Тогда я бы сказала им, что это не так!              — И они бы тебе поверили?              — М-может быть? Мы не знаем! — вскинула девочка руку. — Это всего лишь твоя выдуманная история — мы не знаем, было ли бы так на самом деле! Зато я знаю, что было на самом деле: я встречалась с жителями Болот, и я им понравилась! Значит, люди и волшебные существа могут существовать вместе в гармонии!              — Это только единичные случаи.              Аврора фыркнула:              — Что ж, тогда это просто мои случаи против твоих — как это делает тебя более правой, чем я?              Что-то уродливое распахнуло глаза в Малефисенте, и она уставилась на Аврору, прежде чем оно резко дёрнулось в испуге и захлопнулось обратно. Но было слишком поздно — оно, должно быть, дало о себе знать, потому что девушка внезапно выглядела пристыженной и испуганной.              — Нам лучше закончить этот разговор прямо сейчас, — отвернулась она.              Так и надо было сделать с самого начала. Отрубить в самом начале, заморозить, запереться. Она стала терять хватку.              Фея отошла в угол, присела на пол, окутала себя мантией, как летучая мышь крыльями. Тишина звенела некоторое время, потом улеглась. Долго, долго и медленно они обе думали, каждая о своём. Малефисента не решалась поднять взгляда, хотя и точно знала, где найдёт девочку — поэтому лишь вслушивалась в поднимающийся ветер, в далёкий гул воды, и представляла, как скоро вернётся домой.              — Можно тебя спросить кое-что? — прошептала Аврора тихо — и тут же вставила: Это не про... Это другое.              Малефисента окинула её долгим взглядом и кивнула.              — Как получилось, что ты стала моей феей-крёстной?              — Однажды передо мной встала девочка и сказала, что я её фея-крёстная.              Аврора хихикнула. Но, судя по её взгляду, она ждала правдивого ответа.              Но каким бы он был? Она не могла рассказать ей о Стефане. В стиле Диаваля было бы сказать, что она знала её родителей давным-давно, но не видела их со дня её крестин — но это вызвало бы только больше вопросов, слишком много для сегодняшнего вечера, да и любого другого вечера. Она могла бы оставить всё как есть и вновь обречь их на мучительное молчание. Она могла бы солгать. Но ей не хотелось этого. Ей хотелось сказать правду.              Какая была правда без Стефана? Если стереть его полностью, разорвать с ним все нити, что остаётся?              — Один знакомый мне ворон день за днём залетал к окну старого домика лесника, вместо того чтобы выполнять свои обязанности, — услышала она собственный голос, — и мне просто необходимо было знать, что он задумал. И я нашла его там, поющим крошечному ребёнку в колыбельке. Я взглянула на неё и скорчила гримасу, но она мне улыбнулась. И я подумала: «О, от неё будут одни неприятности», — фея сверкнула глазами. — И разве я не была права?              Она улыбнулась. Аврора улыбнулась в ответ. Всё вновь стало хорошо.              Наконец птица в её руках вздрогнула. Мигнули друг за другом тёмные и белые веки, сверкнули круглые глаза. Диаваль подпрыгнул, лениво стряхивая ладони Авроры со своих боков. Та окинула его довольным взглядом.              — Уже выспался? — потрепала она его по щеке.              Ворон взъерошил перья, вытянул шею и покосился на фею — из горла его вывалился хриплый призыв.              — Стань человеком.              — Твоя очередь, госпожа, — вымолвил он, пригладив волосы. И тут же снял с плеч плащ и сложил вчетверо. — Можешь подложить под голову.              Глуповатый это был поступок. Не думал ли он, что она не сможет наколдовать себе любую подушку, постель или гнездо? И кто сказал, что она вообще уснёт? Здесь, среди торчащих гвоздей и мышеловок? Рядом с человеком?              Глуповатый поступок, но ей всё равно было приятно. Вот такой мягкой она сделалась.              Поэтому она оказалась между его плащом и своей мантией, с ноющей от поездки верхом спиной и устремлённым вверх взглядом.              — Ты совсем не спала, верно? — раздался его голос поодаль. — Так не пойдёт. Поспи если не ради себя, то ради тётушек — иначе они увидят твоё осунувшееся личико и заподозрят неладное.              — Я скажу им, что приболела, — ответила Аврора.              — Чтобы они напичкали тебя зловонными травами и сторожили у двери? Ну уж нет, избавь себя от этой участи. Тебе удобно, госпожа? — раздался его голос громче. Она не удостоила его ответом, только поправила мантию. Диаваль вновь шагнул к Авроре. — Вот, бери пример.              Несколько минут было тихо, даже очень тихо. На Болотах всегда были какие-то звуки, будь то чей-то далёкий стрёкот или просто шум падающей воды. Безмолвие стояло только, пожалуй, на поле гробоцветов и у Чёрного озера. Но здесь даже река текла бесшумно, и даже на вершине мельницы не свистел ветер, словно всю жизнь из воздуха высосали. Вместе с однотонно чёрным небом казалось, что в комнате совсем не идёт время.              — Здесь довольно уютно, не так ли? — прорвался сквозь эту стену шёпот Диаваля. — Нет? Как скажешь, — хмыкнул он. Малефисента бесшумно наклонила к ним голову — в темноте едва виднелись очертания двух её спутников. Они сидели по сторонам окна лицом друг к другу. Ворон наклонил голову наверх, возможно, рассматривал шестерни. — Я когда-то жил здесь. Точнее… ах, «жил» — это сильно сказано. Ночевал где-то неделю.              — А потом?              — Потом нашёл руины одного хорошенького замка и переселился туда, пока меня благополучно не выперли.              — Кто посмел? — ахнула Чудище.              — Не буду показывать пальцем… — протянул тот. Девочка рассмеялась в нос. — И это, Аврора, был даже не последний раз, когда она это со мной сделала, — сокрушился тот, стоило ему почувствовать поддержку. — Но это в прошлом. Оно ей было нужнее.              Да уж, самое всепрощающее существо на свете.              — А вы с крёстной уже были знакомы, когда она вырастила Терновую Стену?              Ах. Она опять за своё.              — Конечно. Целый день заняло! Красивая громадина, ещё и живая. Когда солдаты швыряют в неё огнём, она швыряет его обратно.              Аврора кивнула, как будто его слова подтверждали её мысли.              — В ночь, когда вы привели меня на Болота впервые… Те люди — они тоже пришли драться с вами?              Слуга хмыкнул:              — Уж не знаю, рассчитывали ли они на это, но так вышло. И к нам они подошли точно не с распростёртыми объятиями.              Он сложил руки на груди. Если бы позволял размер окна, наверняка бы присел на подоконник и свесил ноги — а так он только неловко занимал место в углу, то и дело принимая на себя взгляд Авроры. Долгие десять секунд она рассматривала то его, то тьму за окном.              — Диаваль. Тебе нравятся люди?              У него подскочили брови.              — Боанн! о чём вы с госпожой успели наболтаться? Ты начинаешь задавать вопросы прямо, как она. Прямо-таки все люди нравятся или не нравятся? — хохотнул он. Лицо Чудища осталось тяжёлым, даже излишне. Может, в темноте он этого не заметил. — Из моих самых ненавистных зверей они на третьем месте. Сразу после котов и собак. Нет, погоди — воронов я тоже терпеть не могу. Пожалуй, на четвёртом. Да… — протянул он, потирая подбородок. — У них есть хорошие песни и истории… И здания, бывает, строят красивые… Пожалуй, на четвёртом.              — Понятно, — вздохнула Аврора.              Все остальные мысли она оставила при себе. Диаваль оставил попытки сложить все свои конечности в угол между стенами — пригнувшись, как от холода, он подлез ближе к окну. Его вздох был тяжёлым, как гиря.              — Чёрт возьми. Хоть глаз выколи… Только зря пришли сюда.              — Ничего страшного, так тоже хорошо! — вставила Аврора тут же.              — Тебе необязательно щадить мои чувства, — сказал тот мягко. Девочка мотнула головой:              — Нет, я говорю честно! Мне совсем не обидно, что мы не попали в город. По правде говоря… — голос её стих, — я уже не так сильно хочу в город, как раньше.              — Неужели? — обернулся тот. — Отчего такая перемена?              — Не знаю… Мне предстоит увидеть ещё столько мест на Болотах, что… Может, это прозвучит смешно, но мне как будто этого даже и хватает, — пожала она плечами. — Раньше такое чувство у меня было только в лесу, но теперь оно лишь усилилось.              — Какое чувство?              — Чувство… не знаю. Спокойствия? Как будто я лучше связана с природой. И с самой собой, — добавила она после заминки. Диаваль заинтересованно хмыкнул. Аврора неуверенно развела руками: — Я не чувствую себя странной из-за того, что... пою или рисую, и плохо рисую, и делаю ошибки, и пачкаю всю одежду, и разговариваю с животными, и слишком много говорю, и всё время задаю ей вопросы, и… И мне не надо придумывать заранее, что я собираюсь говорить, прежде чем я говорю с тобой!              — Не надо приду… Что? — запнулся ворон. — А с кем ты так делаешь?              — Да со всеми! — хохотнула та. — С тётушками, даже с Крёстной иногда. Я не знаю, когда в последний раз начинала разговор с кем-то, заранее не придумав всё, что сначала скажу. Или что мне могут сказать в ответ и как мне на это ответить.              — Так, а в меня, значит, можно стрелять первым, что придёт в голову. Понял.              — Нет! — тихо рассмеялась Аврора. — Просто с другими мне часто приходится ходить на цыпочках. Вечно эти секреты и вопросы, которые они считают неправильными и плохими по какой-то причине и обижаются, или злятся, или отвечают мне всякий вздор. И ты никогда не знаешь, что твой вопрос был плохим, пока не задашь его и не увидишь выражение их лица, понимаешь? Даже с Крёстной, — обронила она, и голос её вдруг оборвался: — Я иногда чувствую себя такой глупой с ней.              — Что? Почему? Что она сказала? О чём вы говорили? — выпалил Диаваль со скоростью несущейся тележки.              — Может, и не совсем глупая... — тянула та, как будто не слыша его. — Но мне как будто чего-то не хватает. Я знаю, что она неправа, я чувствую это, но не могу доказать. Я недостаточно знаю, или просто не могу хорошо выразить свои мысли, и просто... просто чувствую себя идиоткой.              Всё внутри Малефисенты сжалось, и она прокляла себя за все, все слова, что только сказала ей.              — О чём вы говорили? — произнёс Диаваль нарочито спокойно.              — Это неважно, это… Извини, что рассказала тебе всё это. Хах, на самом деле, это только подтверждает то, что я собиралась сказать, прежде чем расклеилась… Тебе я могу всё на свете рассказать. И тебе нравятся мои вопросы, и я знаю, что ты мне расскажешь так много, как сможешь.              Малефисента многое бы отдала, чтобы увидеть его выражение лица, но его было не разглядеть.              — Какой замечательный пьедестал ты мне возвела, — произнёс он наконец, и растроганность в его голосе переплелась с чем-то глухим. — Уже представляю, как весело мне с него будет слететь.              — Да ну тебя! — отмахнулась девочка смешливо. Ещё мгновение она собиралась с мыслями, перебирая края платья. — Просто там я чувствую себя совсем своей, не то что дома. Или даже… Ну вот взгляни на этот сад, — она постучала по окну. — Он очень милый, и здесь тоже довольно уютно — но сравни его с Топями!... — произнесла она мечтательно, как если бы перед Топями мерк весь белый свет. Чудище вздохнула. — В общем, я пытаюсь сказать, что, может мне бы и не понравилось в городе. Может, моё место совсем не в мире людей.              — Хм.              — Это странно, да?              — Нет, вовсе нет. Вполне ожидаемо.              Распространяться Диаваль не стал. Да и Аврора, похоже, погрузилась в собственные мысли.              — Крёстная говорит, что я не похожа на других людей, — вынырнула она оттуда.              — В чём именно?              — Что я добрая и нежестокая.              — Ты в самом деле добрая и нежестокая. Как и многие другие люди. Хотя и те иногда вытворяют глупости. А много ещё других людей очень недобрые и очень жестокие. Хотя даже хорошие дела иногда совершают. Вот и ответ на твой прошлый вопрос. Не впечатляет, да? — хохотнул он и развёл руками, словно говоря, что другого ответа ещё не нашёл. Позже, правда, голос его принял серьёзный тон. Он постучал пальцами по полу. — Я могу тебе сказать, чем ты отличаешься от других людей. Ты была на Топях. И ты теперь знаешь…              Аврора вспыхнула:              — Я так и сказала ей!              — Что?              — Что она должна дать им шанс!              — Кому?              — Людям! Что наверняка не все хотят захватить эти земли себе и разрушить их! Что должны быть подобные мне, кому понравилось бы там, и если бы она, например, убрала Терновую Стену…              — Ты сказала это госпоже?!              — Ну да!              Диаваль как будто икнул.              — Аврора! — простонал он. — Вот сейчас ты уйдёшь домой, а мне придётся разбираться с тем, в каком настроении она проснётся после таких заявлений. Как ты могла так со мной поступить?              — Разве ты со мной не согласен? — заёрзала та. — Ты ведь сам сказал, что на свете много добрых людей — значит, они не пожелали бы навредить Топям! Может, им бы понравилось там!              Молчание Диаваля нависло над Малефисентой, как шестерня, готовая вот-вот рухнуть.              — Аврора, если ты знаешь, что собаки могут тебя прикончить, ты не полезешь в псарню с надеждой, что именно эти тебя не тронут, — сказал он с большим напором, чем, надо сказать, она от него ожидала. — Твоя крёстная предпочитает перестраховаться, нежели потом сожалеть.              Это Аврору притормозило. Диаваль на секунду метнул взгляд в сторону феи — возможно, опасаясь, что бурный разговор разбудил её — но она успела закрыть глаза. Тем не менее Диаваль приложил палец к губам.              — Но крёстная же не просто птица в псарне, — протянула девушка тише, — она… у неё есть её магия, сильная магия, и… И если люди сделают что-то плохое, если что-то случится, то она сможет на это отреагировать.              — Хорошо, — отчеканил тот, скрестив руки на груди. — А если что-то уже случилось? И поэтому Стена уже и стоит?              Лицо феи предательски дёрнулось.              Аврора втянулась в угол комнаты. Голосом, который вогнал Малефисенту в стыд и заставил пожалеть, что Диаваль открыл рот, она произнесла:              — Я не подумала об этом.              — Я так и понял, — бросил тот, отворачивая голову к окну. — Но если что, я ничего тебе не говорил. И ты ничего такого ей больше не говори.              Комната погрузилась в тёмную, пыльную тишину. Малефисента дышала в ворот своего платья, опасаясь наткнуться на их взгляд. Было тошно лежать так, свёрнутой, опасающейся раскрытия, как будто обнажённой — по сути Диаваль не раскрыл ничего, что не имел права упоминать, а всё же казалось, что он сказал слишком много.              — Я совсем наивная, да?... — выдохнула Аврора.              Диаваль поднялся на ноги, и шаги его принялись отмерять комнату от окна к лестнице, к стене.              — Нет. Но ты никогда не встречала других людей, не была в людском мире. Одно дело — слушать мои байки из вторых рук о них, другое — быть среди них. Я не шучу, когда говорю, что люди бывают очень разные.              — Но ведь есть и такие, как я. В конце концов, я тоже человек.              — Ты настолько же человек, насколько я ворон, — пробормотал тот.              — А? Что ты…?              — Не обращай внимания, — отмёл тот. Он вернулся к окну: руки его по-прежнему были на груди. — Я согласен с тобой. Чтоб ты знала. Пока король жив, этот разговор не имеет смысла. Но просто к твоему сведению.              — Спасибо, — пробормотала она ему в спину — он вновь отошёл, в этот раз к корзине. Казалось, все её прошлые слова о его честности сдавили ему плечи — он почти сгорбился и не проронил ни единого слова за всё то время, как достал, раскрыл и съел несколько имбирных пряников. Малефисента почти уснула, когда голос Авроры раздался опять: — Я была бы другой, если бы жила среди других людей? В городе или даже в деревне?              Фея не открыла глаз. Похоже, это никогда не закончится. Если она будет вслушиваться и дальше, то застанет рассвет.              — Оу… — растёкся тот. — Ну, для начала, живи ты сейчас в городе, пятнадцатилетняя и прекрасная, как роза, с руками из золота, твои тётушки уже давно бы искали тебе супруга, если бы уже не нашли. Он, будь на то божья воля, — скривился он, — любил бы тебя или, по крайней мере, был тебе хорошим компаньоном. А на время его отъездов, когда он работает или сражается, а они всегда работают или сражаются, ты была бы хозяйкой дома: нанимала слуг, выбирала лошадей, вела хозяйство, ухаживала за садом и животными, — протянул он, — чинила одежду, хранила вино, сушила носки мужа, присматривала за детьми, избавлялась от мух в погребе...              — Звучит не так уж и плохо.              — Я ещё не закончил! Тебе бы разрешалось выходить из дома, если ты идёшь в церковь или подать милостыню нищим — при условии, что тебя сопровождают, конечно. М-гм! — воскликнул он на её удивлённых вздох. — Никаких тут скитаний по лесам часами напролет и ночных вылазок с лёгкой руки твоей волшебной крёстной.              — Какая скука! Не может быть такого, что в их жизни нет чего-то интересного. Ты ведь рассказывал про праздники, про костры, про турниры…              — Ладно, пожалуй, я немного сгустил краски.              — И балы…              — Ах, ну, если ты принцесса, то, конечно, и балы тоже.              — Разве балы только для принцесс?              — Ещё для принцев и королей с королевами.              — А много их?              — Боюсь, если бы королей было больше одного, королями бы они не звались.              — И что, больше никого не пускают в замок? Вот глупости.              — Не дай бог в какое-то место не пускают всех желающих, да, Аврора?              — Ты смеёшься, но я на самом деле бы так делала, — уверила она — и продолжила поверх его «О, я уверен в этом»: — Если в королевстве столько нищих, что не хватает помощи всех девушек королевства, занимать замок столь огромный, что он виднеется из другой страны — это невообразимо. К тому же, если бы я была готова сидеть взаперти, я бы никогда не оказалась на Топких Болотах. И ты тоже!              — Я?              — Ты! Ведь ты перелетал через стену, чтобы летать в город в детстве! — воскликнула она.              — А!              — И ещё! И ещё! Ты перелетел через море, чтобы оказаться здесь! — воскликнула она.              Диаваль пропыхтел в нос.              — Сдаюсь!              — Вот видишь! Мы знали, что за стенами есть нечто большее. Люди, с которыми можно встретиться, и места, которые можно увидеть… — выдохнула она. Зашуршала ткань, потом и эти звуки стихли. — Как думаешь, крёстная когда-нибудь возьмёт меня на Болота днём? — произнесла Аврора в звенящей тишине.              Диаваль молчал какое-то время.              — Когда дело касается тебя, птенчик, я ничего не могу знать. Могу только надеяться, — сказал он. Последовал скрип дерева, шорох. — Что ж, пора узнать о Персефоресте! Мы ведь здесь для этого? Ты наверняка скучала по моим лекциям. Если эта будет достаточно скучной, ты даже сможешь немного вздремнуть. Вот по этой дороге завтра все в деревне поедут на ярмарку. А вон та дорога ведёт в церковь, то здание с острой крышей… Его, конечно, отсюда едва разглядишь, но…              …Её разбудил солнечный свет.              Он оставил на деревянном полу светлый круг, и в этой колонне света плясала пыль. Как нить, свет тянулся к ней, пока она не склонила голову.              Свернувшись в клубок, Аврора спала на скрещенных ногах Диаваля. Со своего места Малефисента вдруг подумала, что завидует им обоим.              Ворон изо всех сил пытался, не меняя положения тела, дотянуться до корзины. Фея заставила ту подлететь ближе.              — Доброе утро, госпожа, — произнёс тот едва слышно.              — Ты так не старался не шуметь, когда я спала, — буркнула она, приподнимаясь на локтях. Голова побаливала от ощущения, что она перед сном дала себе какое-то задание на сегодня, которое теперь нужно было выполнить — а для начала ещё и вспомнить. Что-то важное. Она обещала себе подумать об этом утром.              — Прошу прощения. В свою защиту скажу, что тебя мало что может разбудить, госпожа.              Они взялись за завтрак — Диаваль почти не двигался, боясь разбудить девочку. Фея кивнула в её сторону:              — Давно?              — Пару часов. Думаю, скоро уже проснётся. Нам будет хорошо поспешить с уходом, пока по дороге не начнут съезжаться в город.              — Нам нужно делать так чаще, — произнесла фея задумчиво и, когда ворон нахмурил брови, пояснила: — Кататься верхом. Похоже, ей понравилось.              — Определённо, — улыбнулся тот. — Лет через пять окажется, что и тебе тоже.              — Ты такой… — прошипела она — Диаваль зашёлся своим тихим смехом, прислоняясь к стене. Малефисента покачала головой, но улыбка всё равно согрела её лицо.              Рассвет разбавлял небо до серо-голубого, как платье Авроры. Солнце пробегалось по её волосам, завоёвывало дюйм за дюймом с каждой минутой. Но она всё не просыпалась.              Так она и уснёт. Когда? Через месяц?              Месяц.              Месяц — и проклятие свершится.              Это то, о чём она сказала себе подумать. И теперь, когда солнце как будто лежало прямо перед ней, било в глаза, у неё не оставалось выбора.              За все годы жизни в тени проклятия, была только одна истина, касающаяся его, которую Малефисента никогда не подвергала сомнению. Которую всегда можно использовать как удар под дых, если кто-то — например, сидящий напротив мужчина, который никогда не спрашивал, но, несомненно, хотел — осмелится спросить её.              Оспоримого было чуть больше. Малефисента ведь была не оракулом, не философом и не всевидящей.              Плохой ли это поступок — проклинать ребёнка на вечный сон? Глупый вопрос. Конечно, это чудовищно.              Ну, это если не вспомнить, что она могла её убить. Но ведь не убила. Аврора жива, и жива уже почти шестнадцать лет — что лучше, чем быть мёртвой, не так ли? Диаваль бы не смог с этим поспорить. Она сказала ему однажды, что лучше быть мёртвой, чем жить без крыльев, а он не согласился. Должно быть, он в это верит. И поскольку Стефан решил отрезать её крылья, а не убивать её, он тоже должен в это верить. Никто не мог упрекнуть её в этом. Так чем же, чем же её поступок был столь безобразен? Так уж ли это было чудовищно? Не такая уж и крепкая это была истина.              Справедливая ли это месть? Конечно, нет, сказал бы любой — справедливо было бы причинить боль ему, Стефану, а не совсем другому существу. Справедливой местью было бы причинить ему такую же боль, какую он причинил ей.              Но ведь она это и сделала. Она отняла у него лучшую и самую невинную часть его жизни, его главное сокровище, его источник счастья, быстро и неожиданно. Так же, как он когда-то. Что может быть справедливее?              Она прокляла Аврору, потому что Стефан проклял её.              Вот она, одна истина, которую никогда не приходилось ставить под сомнение — она хотела проклясть Аврору.              Она хотела наказать Стефана. Она хотела, чтобы он жил с этой болью всю свою оставшуюся жизнь.              Она хотела проклясть этого ребёнка — да хотя бы за то, что это ребёнок. За то, что она не знает, каков мир, и что он вонзает в тебя свои зубы. За то, что её мечты звучат столь же грандиозно, сколь и необоснованно, за то, что она всегда верит, и надеется, и заботится. За то, что она ищет общий язык, за то, что находит в своём сердце дом для каждого — с её мечтами провести все свои дни на пустошах, исследуя их и находя друзей, разрушая все мыслимые стены на своем пути. За то, что она такая чувствительная, такая уязвимая, такая зависимая и наивная.              Наивная, глупая и наивная — невинная! Как её мать, как вороны, как Диаваль, как она сама в её возрасте. Вот и вся её вина — что она невинна. Вот, чем она заслужила своё проклятье.              Хах. Звучит-то как. Вина её была лишь в том, что она была невинна.              Наивная, наивная, она такая наивная. Это вызывало отвращение, жалость. Когда-то. Сейчас это порождало лишь жгучую необходимость защитить её от всего, что может ей навредить.              Она хотела проклясть Аврору. Одна истина, которую никогда не приходилось подвергать сомнению… до этого утра.              Или до прошлого вечера? Или до того дня, когда Аврора подарила ей целый сундук с её собственным сердцем? Или до того дня, когда её хрупкая испуганная усталая фигура засыпала на постели под её тенью? Или до вечера, когда Диаваль сказал, что нужно верить в то, что ты проповедуешь? Или до дня, когда Малефисента решила для себя, что нет никакого «глубоко внутри» — что неважно, что она думает и чувствует глубоко в душе, если это никак не отражается в поступках?              Невинная. Как её мать, как вороны, как Диаваль, как она сама в её возрасте.              Она помогла её матери сбежать.              Она спасла воронов.              Она позволила Диавалю улететь. Впрочем, он, дурак, вернулся — и чуть не расплавил её в лужу, объясняя почему.              Она простила саму себя за то, что Стефан сделал с ней — за то, в чём не было её вины.              В этой паутине от неё отходило много линий. Почти все из них, когда-то ноющие, режущие, она смогла ослабить, отвязать — во всяком случае, узлы вокруг её рук, ног, пальцев больше не причинял боли. Кроме одной — той, что тянула её вперёд, что слепила глаза, что тянулась прямо изнутри, из глубокого внутри, из чрева, из сердца. Аврора.              Сдерживая глубокий вздох, фея отвела взгляд от спящей девочки — и наткнулась на чужой.              — Нашёл что-то у меня на лице? — прищурилась она. Диаваль не успел отвести глаза и только дёрнулся. Покачал головой:              — Разве что волосы выбились из повязки, госпожа.              Обратный путь оказался длиннее вчерашнего — пришлось идти в обход, избегая выходящих в поля крофтеров с их толпами очаровательных овец. Аврора чуть не искривила шею, пытаясь разглядеть их сквозь деревья. Фея же сталась не смотреть по сторонам. Диаваль, будто чувствуя — или издеваясь — шёл особенно спокойно. Давал много времени подумать.              Малефисента скрежетала зубами до последнего, но, когда путь закончился, и она наконец посмотрела Авроре в глаза, сказать это оказалось довольно легко.              — Сегодня ночью ты остаёшься дома, — произнесла она тихо прежде, чем отправить в сторону девушки золотую пыльцу. Диаваль уже всё рассказал ей о планах пикси на завтра. — Отоспись, проводи время, как тебе вздумается. Сделай то, что не успевала в последнее время. Послезавтра я буду ждать тебя через полчаса после того, как уедут твои тётушки. Не позже. Запомнила?              Аврора вспыхнула.              — О, фея-крёстная, это лучше, чем я могла… Спасибо! Я просто… Ты просто лучше всех…              — Да-да-да… — протянула фея, склоняя голову, и улыбка тронула её уста.              И вот день и ночь спустя Малефисента даже проснулась раньше обычного, чтобы успеть к Стене к приходу Авроры. Она ступила на территорию Персефореста как раз тогда, когда девочка перебегала большую дорогу с корзиной наперевес. Солнце било ей в спину. Магия настигла её внезапно, коснулась плеча и ударила в голову.              Только потому, что она пускала Чудище на Болота при свете дня, не значило, что теперь ей открывались все тайны.              Им обоим шёл солнечный свет. Авроре, конечно — волосы её, расчёсанные и мягко вьющиеся у концов, блистали, как жидкое золото, пока с ними не начинал играться ветер. Кожа светилась и наливалась румянцем. Глаза ловили солнечный свет, как две капли речной воды, и превращали его в гладкий, прохладный прямой взгляд из-под пушистых светлых ресниц.              Но и Диаваль, который, казалось, был весь соткан из ночного неба и затерянных в них звёзд, выглядел иначе, когда солнце брало его под руку. Вороны никогда не были просто чёрными, и теперь это было видно, как никогда: пряди его волос отливали глубоким синим и фиолетовым, такие блестящие, словно мокрые. В прямых лучах просвечивала коричневым рубашка, и, если он спасался ладонью от бьющего в лицо света, кожа между пальцами горела красным. Даже его лицо порозовело.              Запечатлеть это было непросто.              Идея пришла из ниоткуда, из каких-то ее глубин. Как игральные карты, миниатюры — одна сквозная линия в трёх маленьких моментах времени.              Один был почти сплошная вайда — такой тёмный и мутный. Полуночная размытая комната, проём окна, полный лунного света и теней, и высокая фигура с маленьким свёртком на руках. Единственным, что было выделено, хотя и слегка, нежным голубым цветом, были лица: одно смотрело на другое сверху вниз. Младенец у него на руках почти не имел деталей — бесформенный комок, какофония чистых эмоций. Она даже сейчас слышала этот звук, звенящий в ушах: пронзительный плача ребёнка, хриплый голос, успокаивающий её. Эта бесконечная нежность на его лице.              На другом рисунке, таком же маленьком, ночную мглу прорезал вдруг прямоугольник золотого света — горящая свеча у постели, улёгшиеся на стену тени от её робкого огня. Фигура, сидящая на окне, отбрасывающая её, его ссутулившиеся плечи. Подумать, что когда-то она специально пыталась рисовать его со спины… Теперь она пыталась сообразить, как со спины показать хоть немного чувства. Жаль, в картины нельзя вплести звук — её работа стала бы гораздо проще. Ей не пришлось бы выбирать, какой оттенок синего больше всего похож на колыбельную, сколько воды нужно добавить к жёлтому, чтобы расслышать детский смех.              На третьем раскинулся гиацинтовый лес — и рассвет сквозь кроны деревьев. Сплошной цвет и свет.              Они пришли сюда как раз вовремя, после рассвета — роса высохла, и солнце целовало всех в лоб. На южных полях, обнимающих горизонт, дожидался лета вереск. Весна на пустошах была короткая, и всё нужно было успеть — воздух гудел в предвкушении, талая вода неслась по рекам, словно опаздывала. И всё же, если сесть достаточно удобно, можно было ощутить необыкновенное спокойствие, добирающееся до самых костей.              — Себя тоже не забудь, — услышала она вдруг над головой.              Диаваль вроде бы только что рассказывал Авроре что-то о том, как тетерев отправился на ферму, чтобы научиться петь… Фея слушала краем уха. Она скорее наблюдала, как его руки поворачивали яблоко, пока он его чистил. Кожура свисала длинной спиралью, от зеленого к желтому и красному, нож скользил по поверхности под идеальным углом.              Именно в такие моменты Малефисента вдруг вспоминала, что наблюдает за птицей. Несколько лет назад он никогда не смог бы этого сделать. Несколько лет назад он все ещё ходил неуклюже, как будто каждый шаг был решением. Теперь его движения были более плавными и, очевидно, требовали меньше усилий. Он мог ходить так же грациозно, как летал, когда хотел этого. Может быть, привыкнуть можно ко всему на свете.              — О чём ты? — сморгнула фея. Ворон кивнул в сторону рисунка, а затем на неё.              — Было бы неправильно не нарисовать это платье.              Малефисента взглянула на свое золотое платье. Ещё одна из тех идей, которые пришли ей в голову в последнее время. Ткань была такой лёгкой, что она её едва чувствовала, широкие рукава мягко падали на землю, как вода. Казалось, оно практически светилось на солнце. Глупости, конечно, но оно напоминало Малефисенте о её матери.              — Крёстная! Ты что, нас рисуешь? — вспыхнула Аврора, оборачиваясь со своего места. — Покажи, когда закончишь!              — Это просто предложение, — пожал тот плечами, отходя обратно к склону.              Она попыталась уловить всё это, сплошной цвет и свет. Сладость в воздухе, тихое гудение перемен. Новообретённая лёгкость жизни. Солнце рябило на его рубашке, когда он проткнул кончиком ножа один ломтик яблока и поднёс его Чудищу. Та хихикнула и схватила его.              Сердце словно сделало глубокий вдох.              Ей хотелось остановить время.              Остановить. Остановить. Остановить.              Это было единственное, что пульсировало в её голове весь оставшийся день, даже после захода солнца. Оно сверкало на воде, в которой плескалась Аврора, целясь шматком земли в уоллербогов. Звенело в её смехе, держалось за уголки её ослепительной улыбки, даже под слоём грязи. Почти сочилось из кожи, как магия.              Когда Диаваль стрелял молниями из-под грязи, покрывшей всю его новенькую одежду, она надеялась, что он не видит этого на её лице, в её горле. Потом. Потом она ему расскажет.              — Отмойся хорошенько, — произнесла она строго, сжимая посох. Золотая магия помчалась в его сторону, отдала перья. — Можешь не следовать за нами. Когда закончишь, отправляйся домой.              Ворон благодарно каркнул.              Долина журчала и пела — Малефисента подошла к Авроре с поднятой рукой. Все пятна грязи сошли с голубого платья девушки.              — Пора отправляться домой.              — Уже?              — Обещаю, до завтрашнего дня ничего не изменится, — улыбнулась фея.              — Позволь мне попрощаться со всеми! — она поднялась на ноги. Малефисента покорно опустила посох. — До встречи! До встречи! — принялась та расхаживать между грибными феями. Те махали ей руками, передавали ягоды и орехи. — О, я не смогу их сейчас съесть. Вы не в обиде?...              Почти комично, как естественно и правдиво звучали эти приятные слова в её устах.              Жаль, что Стефан никогда не знал её.              Жаль, что он никогда не видел её. Он отослал её прочь и утратил единственный шанс увидеть, как растёт его идеальная дочь, как она учится, и играет, и строит мечты, и порхает с огнём в глазах, способным растопить кого угодно и разбить любую стену. Он никогда не вернёт эти годы, даже если она вернётся в замок.              Может быть, это и есть его настоящее наказание.              Может быть, она уже его наказала.              Наконец Аврора кивнула и расставила руки. Магия взяла её в свои объятия, накрыла глаза пеленой. Терновая Стена расступилась, почувствовав их поблизости. Шипы и иглы послушно скрылись ради своего единственного исключения. Грибные феи махали вслед.              Но даже если план Стефана сработает, и проклятья удастся избежать — кто вернётся к нему в замок? Девушка, которая хочет целыми днями бродить по вересковым пустошам? Девушка, которая думает, что больше не принадлежит миру людей?              Погас последний свет в комнате. Малефисента уложила спящую Аврору в постель. И, как она делала каждую ночь в течение многих ночей, она осторожно подоткнула одеяло и прошептала:              — Спокойной ночи, чудище.              Это принесло ей столько радости и столько покоя, сколько она могла когда-либо желать. И, возможно, этого было достаточно.              Она больше никогда не будет летать. Её крылья навсегда останутся у него. В далёкой комнате, в клетке, полуживые.              Что ж.              Стефан навсегда потерял свою дочь. Для этого ведь и нужно было проклятье?              Значит, оно уже свершилось. Шестнадцать лет назад. Он уже проклят.              Но Аврора… Но Аврора может остаться. Поблизости, свободной, живой.              С её мечтами, с её идеалами и видением мира, с её лучистым теплом, с жизнью, которую она приносит в каждое место, где находится. С блестящим будущим впереди, будущим, которое она выберет для себя сама.              А значит, осталось только одно.              Это то, что она должна была сделать.              Нет. Это то, что она хотела сделать.              Словно затаив дыхание, у занавески, в тишине уходящей ночи, она тихо добавила:              — Пусть проклятье моё не свершится вовек.              Едва эти слова слетели с губ, золотая магия собралась в её руках, как тёплое успокаивающее облако. Она замерцала в комнате, как огонь, потянулась, как тихий свистящий ветер…              Но не коснулась Авроры.              Холод пробежал по коже, и она повторила свои слова, на этот раз с большей силой.              — Пусть заклятье моё не свершится вовек.              Магия наполнила воздух. Но ничего, снова ничего — только зёленый отблеск засиял над телом Авроры, словно туман, словно шёпот. С каждой секундой он становился всё ярче, упал на её лицо, на щёки, как тень смертельной болезни.              Ужас сжал её внутренности. Он подтолкнул её вперёд — Малефисента шагнула, поднимая руки, и голос её сорвался на крик.              — Пусть заклятье моё не свершится вовек!              Он ударил, как молния, пронизав комнату золотым огнём, и воздух затрещал. Шёпот тоже стал громче, словно призрак над спящей фигурой Авроры — она мерцала ядовито-зелёным пламенем. Его поймал ветер, призвала её магия — и она почувствовала его. Проклятье.              Печать смерти. Жизнь, сражённая на самом своём рассвете. Невыносимый шипящий холод. Шёпот, шёпот. Нерушимо. Вечно.              Этого не может случиться, не может. Она не позволит.              — Пусть проклятье моё не свершится вовек! — повторила она — и ещё, и ещё раз, даже когда горло её сжалось, когда злость объяла жаром лицо. Комната затряслась от накопившейся магии. Пламя ревело, устремляясь к Авроре, пытаясь обнять её — только чтобы удариться об огненную стену зелени, чистого зла, её собственного горького яда прошлого. Оно всё росло вокруг Авроры, выше и выше, как стена, пока она лежала глухая к надломленному, отчаянному, молящему крику слабеющей феи, ко всему. Она спала.              — Пусть проклятье моё… не свершится вовек!              Пожалуйста. Пожалуйста.              — Не свершится вовек!!!              Она вскрикнула — и магия обрушилась на комнату. Её покачнуло назад — она подбросила свой посох в воздух. Зелёная магия, как облако, обрушилось на комнату. Золото блеснуло, как угасающий уголек, прежде чем исчезнуть в небытие, так и не коснувшись Авроры.              Только зелёная энергия со свистом кипела над её телом, просачиваясь обратно в её конечности, в самые кости.              Шёпот, шепот.              Нерушимо и вечно.              Нерушимо и вечно.              Заклятье моё нерушимо и вечно. И никому не дано его снять.              Но даже шипящий горестный шепот затих, оставив за собой тишину, такую же холодную и неподвижную, как лицо Авроры.              Малефисента опустила посох, её взгляд упал... куда-то. Она не могла видеть, не могла думать. Каждый вдох был раскалённым железом. Что-то внутри неё заскулило от боли, от горя. Вот каково это? Когда твоя душа разбивается?              Один шаг к двери, и фея остановилась безвольным хромым животным. Как она могла уйти — теперь, когда знала, что натворила, как она могла оставить её? И как она могла остаться — как преступник на месте преступления, как она могла оставаться подле неё? Чтобы каждый цветок, каждый волосок на её голове напоминал, что ничего не вышло? Она сделала всё, что было в её силах, но этого оказалось недостаточно. Ничего не будет достаточно.              Нерушимо и вечно, её проклятье. Её подарок.              А это означает, что через несколько недель Аврора уколет свой палец о прялку и не проснётся больше никогда.              Она обнаружила себя дома — неожиданно для себя, потому что не помнила, как уходила, или шла, или вернулась туда. Она и сейчас едва была в своём теле — вот оно, её тело, внизу, визжит от ярости, мечется по тёмной комнате, бьётся о стены и предметы. Оно срывает одеяло с кровати, сбрасывает вещи с полок. Оно бросается вглубь дома, его руки тянутся, ищут, находят, швыряют. Дом проваливается под землю. Шквал вещей, звуков — бумаг. Огромные хлопья снега падают с её пальцев на землю.              Разлетающиеся рисунки, оседающие портреты.              Они накрыли собой пол — целая стопка старых рисунков. В тесном кругу вокруг её стоящей фигуры, лицами вверх.              Автопортреты.              Малефисента дёрнулась. Её лица — уголь и разводы, пойманная боль — смотрели на неё из их общего прошлого с каждого дюйма пола, с кровати, с каждой поверхности.              Это всё она. Это она. Она это сделала. Она это сделала. Я это сделала. Я это сделала.              Фея попятилась назад, и глаза следили за её движениями, за её обмякшими шагами, дрожащими руками. Сотни, сотни свидетелей, призраков, зеркал. Я это сделала. Она бросилась к выходу, но огромная волна ударила её в грудь — она упала на подкошенных коленях, не успев зацепиться за камень, и слёзы хлынули из её глаз. Каким-то припадком подступили они к ней, охватили полностью.              Так не должно быть… Так не должно быть… Но так и будет. Она уснёт. Она умрёт. Из-за тебя. Из-за твоего нелепого малодушия, из-за твоей слепой мести. Шестнадцать лет ты добивалась своего, и оно того не стоило.              Волны качали и качали её взад и вперед, пока, наконец, её лодка не перевернулась.              Когда она вынырнула из забвения, тело её закоченело от холода, лицо высохло, шея болела от ужасной позы, в которой фея уснула. Пальцы с трудом вцепились в стену и подняли тяжёлое, опустошённое туловище. С секунду она не помнила, что произошло — когда разум немного прояснился, жалкая печальная улыбка искривила её лицо.              Воздух был стылым, ночное небо тяжелело, как перед грозой. Каждое движение казалось и громким, и мягким. Сердце мерно стучало в висках, на кончиках пальцев, в животе, словно её выпотрошили и достали его наружу.              Почему бы ей не встать снаружи и не закричать? И кричать, и кричать, пока силы вновь не покинут её?              Тупой взгляд упал вдоль пасти чудовища, её чёрной горы, зовущейся домом. Она приказала ей молчать. Она сказала, что это ничем не поможет.              Поэтому Малефисента осталась стоять у прохода. Весь мир провалился в серое, кроме её золотого платья. Комната вязла во тьме — даже некоторые её мучители, кажется, закрыли глаза.              Но одна глядела на неё с подушки внимательным, настороженным взглядом. Он показался ей таким настоящим, что холодок пробежал по коже. Как будто она из прошлого обращается к ней. Что бы она подумала о ней?              Что она монстр. Что она наконец получит по заслугам. Что она выглядит уставшей, слабой и ничтожной. Что она, может быть, в этом платье похожа на маму.              «Крёстная!» — прозвенело у неё в голове, горькое, разъедающее. «Крёстная!»              Малефисента горько усмехнулась и обратилась в пустоту:              — Что-то вроде того.