Орнитология

      Здесь всегда было тихо.              На окраине Топких Болот, в самом дальнем от Стены уголке таился Тёмный Пруд.              Длинные ветви прятали небо, и вода походила на огромное гладкое чёрное зеркало — или на мёртвую проваливающуюся дыру.              Если кто и водился в глубинах Тёмного Пруда, они наверняка давно приняли решение никому не давать о том знать, и удручающая вязкая грязь их жилища только оберегала их отшельничество. Мисти-каменщики не смели очищать эти места. Дальше, на противоположном берегу, поверхность местами поросла зелёными водорослями — словно застыл во времени разлитый небрежной рукой яд. Может быть, если вдохнуть достаточно полно, она почувствует его в глубине горла.              Казалось, для этого места не существовало лета — оно закрывалось от тепла и сладкого запаха цветов высокой невидимой стеной, и всё охраняемое ей оставалось дремучим и глухим, сырым и прохладным на кожу.              Малефисенте нравилось быть здесь. На камнях у берега, в гнетущей тени клонящихся к воде деревьев. Неподвижно, безмолвно. А что говорить? Сердце её молчало — только изредка скулило, как свистящий вдалеке ветер. Тело держало пост от всего, что приносило счастье.              Только холодная недвижимая гладь.              Если она окунётся, то отмоется?              Или.              Если она утонет, заклятье разрушится с ней?              Стоит ли проверить?              Ей ведь беспрестанно снится, что она тонет. Может, оно и к лучшему.              Вышвырнуть себя, выплюнуть, весь этот гниющий мусор… Её сердце такое же тёмное, как эти воды — никто и не заметит…              Мягкий шорох прервал чинное молчание. Он сложился у её колен, как перевёрнутая страница, и притих. Ей не требовалось опускать взгляда, чтобы знать, что Диаваль её нашёл.              Впрочем, ничего другого от него фея не ожидала — да и он от неё. В последние дни он наверняка уже привык находить её прячущейся где-то в полном отрешении.              Весь день после своей жалкой провалившейся попытки Малефисента провела у Стены. Солнце встало и село, но она не шелохнулась. Аврора, наверняка обеспокоенная тем, что Крёстная так и не появилась на пороге, показалась поздним вечером. Постояла у гигантских шипов, побросала взгляды по сторонам, пошмыгала носом и, раздосадованная, ушла.              Даже когда у феи хватило сил видеть невинный лик Авроры без просящихся в тот же миг слёз, она избирала держаться подальше. Девочка общалась с пикси, бродила с феями-росинками, вела односторонние беседы с рогатыми троллями — тёмной точкой Малефисента терялась на заднем фоне этой счастливой картины. Где ей и место. Где Диаваль её и отыскивал.              Когда же Аврора наконец оказывалась в постели — где она и будет — навсегда — фея уходила прочь в свой грот. С наступлением лета у ворона не было поводов ночевать в гостях, и этому правилу фея была благодарна. Сон перестал быть её другом. Некогда ей было трудно просыпаться — теперь же она могла часами рассматривать ползущий по потолку тусклый мох, пока её тело обращалось в прах, а объятье сна так и не смыкалось над ней — только наказывало петляющими мыслями, целым траурным венком из них.              Как в прежние времена, она пряталась от бессонницы в лесах. В журчании рек, в мерном стрёкоте ночных насекомых. Но ни запущенные в бархатный камыш пальцы, ни парящие у воды слабые огоньки не приносили спокойствия, не заглушали крика ужаса, который, казалось, застрял в горле с тех самых пор, как родился глубокой ночью в окружении автопортретов.              Оттого ноги наконец привели её сюда — здесь и оставили. Среди увядающих цветов и запаха ила. Вечерами небо наливалось кровью. Ночью пруд казался густым, как дёготь — а под утро его застилал туман, и очертания мира бледнели и терялись. Малефисента оставалась, пока Диаваль не кликал её и она не понимала, что дрожит от холода.              Вот и сейчас, неуклюже приземлившись ей на колено, он подёрнул крыльями. Она почти чувствовала в воздухе его сокрушённый серый вздох. Ну только не это. Вот опять.              О, ему не стоит так убиваться. Ей всё это надоело не меньше.              Впрочем, ей на колени упала гроздь ягод. Вчера ворон принёс ей сладкий виноград. В этот раз — небольшую кисть голубики, сколько мог унести, не уронив, в клюве. Он подтолкнул веточку ближе и вновь воззрел на неё снизу вверх — и блеск в его круглых глазах говорил о чём-то ином.              Она так и не рассказала ему о проклятье. Если у него и были какие-либо догадки, отчего вдруг его только недавно, казалось, абсолютно счастливая госпожа вновь укуталась в тоску и отрешённость, он их не озвучивал. Похоже, происходящее его весьма озадачивало.              Ну и ладно.              Она тряхнула ногой, прогоняя его — слуга покачнулся на колене, чуть не упав, и разжал лапку — на землю скатилось что-то маленькое и круглое. Птица вспорхнула и подхватила эту мелочь клювом. Фея подставила руку.              На её ладонь скатилась блестящая жемчужинка размером с горошину. Неидеально круглая, среди тех, что находятся в речной воде. В тусклом свете ненастного утра её вмятинки переливались сиреневым.              Диаваль жил неподалёку отсюда, она знала. Может быть, это прямо из его гнезда. А может, он наткнулся на речного моллюска за завтраком и вспомнил о ней.              В этой ужасной дыре отчаяния к ней воззвала слабая благодарность. Хотя бы от осознания того, что ему следует появиться, эхо этого чувства прокатилось по голове, как по пустой медной чаше. Фея коротко кивнула — он может, заметил, может и нет. Так и быть, она оставит себе этот подарок.              Замёрзшими пальцами Малефисента оторвала ягоду, запоздало вспоминая, что с поры вчерашнего винограда ничего и не ела.              Ворон вприпрыжку обошёл её, снова принялся изучать. Из его горла вдруг полились тихие звуки. Он покачивал головой, перья на горле ходили, Малефисента глядела на кровавую воду, а он всё продолжал свои трели.              — Я не понимаю тебя, — напомнила она. Тот задумчиво замолчал — только чтобы издать затем ещё пару звуков. Она сама точно не могла бы сказать, трогало это её или пронзительно сердило — его усердие, чтобы она выглядела счастливой — поэтому замыслила не чувствовать к этому совершенно ничего. Вышло плохо, как со всеми её планами. Едва он оказался рядом, рука бессильно потянулась к его голове. — Тебе тоже не стоит пытаться меня понять.              Вновь стало тихо. Диаваль замер, чтобы ей было легче гладить его перья, пока луна в небе не стала голубой, а потом и прозрачной. Это утро и следующее они просидели в абсолютном безмолвии.              …Пустое и неживое, к её телу наконец вернулось движение. Как бы ни трудно ей было скрывать свою муку, выбора у неё не было. Последнее, чего она хотела — это вызвать ещё больше подозрений и пытливых взглядов, человеческих или вороньих. Поэтому Малефисента подходила ближе, становилась на самой окраине жизни, отвечала на вопросы оттуда и старалась не отводить глаз надолго.              Но временами и эта маска её подводила, и тогда во время визитов Авроры Малефисента вновь оставалась в тени, сжимая посох как утопающий тростинку, недвижимая как камень. В своих мечтах она превратится в камень воистину. Или просто сгниёт.              Не подозревая о чувствах, владевших Малефисентой, Аврора вспорхнула с островка, где разговаривала с речными феями, и поравнялась с крёстной. Она начала болтать о торте, который она испекла днём. Ей пришлось сходить далеко в лес по ягоды, но дело стоило того, поскольку её тетушки обожают сладости… Фея пропускала слова, но вслушивалась в голос, как он тёк и спотыкался, журчал и звенел, пока ещё могла. Звук наполнил её сердце — а потом вдруг снова приобрёл форму.              — Скажи, а все феи и эльфы умеют летать?              Мимо пролетала зелёная пикси, похожая на листик — Аврора провожала её взглядом. Вокруг жужжали и другие крылатые создания, порхали огоньки. Лишь они стояли на земле.              — Почти, — коротко ответила Малефисента, не в настроении поддерживать разговор. Ей и так было трудно даже просто слышать Аврору, не сломавшись, не разбившись в речи о том, что она прокляла её, в мольбы о прощении. Она бы молила, если бы это хоть что-нибудь изменило.              Но Аврора не уловила её тревоги.              — Но ты тоже фея. Отчего ты не летаешь?              — Я бы не хотела об этом говорить, — тихо ответила Малефисента.              — Мне просто любопытно, потому что у всех других фей крылья есть, а…              — Довольно!              Аврора сразу же замолчала, и дальше они пошли в молчании — оно вцепилось Малефисенте в горло, и с плохим предчувствием она поглядела через плечо. И, конечно, увидела бледное, как простыня, лицо и мокрые глаза. Всё внутри феи смягчилось.              — Когда-то у меня были крылья, — тихо, почти шепотом, сказала она — оказалось, даже вспоминать об этом было трудно. — Но их у меня украли.              Они остановились.              — Кто и зачем, не спрашивай. Это всё, что тебе скажу.              Но Авроре этих скудных сведений было мало.              — А какого они цвета? — попробовала она, пожимая плечами. — Большие?              Малефисента всмотрелась в её круглое светлое лицо. В нём не было издёвки, только сверкал осторожный огонёк любопытства. Фея сдалась.              — Настолько большие, что, когда я шла, тянулись за мной шлейфом. И силы немалой, — улыбнулась волшебница. Её спина, то её место, где до сих пор тянулись уродливые шрамы, заныло, словно от тоски. — Легко поднимали меня выше облаков, боролись со встречными ветрами…              В голову вдруг ударил запах: холодный и пыльный, сладкий и острый. Несущийся воздух, свист в ушах. Как развевались её волосы, намокало и тут же высыхало от ветра лицо, когда она разбивала облака. Как тело натягивалось от восторга. И как трепетали крылья… Её сильные, живые крылья…              — Не подводили, ни разу. Служили мне верой и правдой.              Её голос умолк. Малефисента не решалась взглянуть на Аврору. Она никогда раньше не произносила этих слов вслух. Никогда никому не рассказывала о том, как… как...              Как много она могла ими делать! Она летала после пробуждения, летала, здороваясь с каждым трудягой по берегам реки, в грязи и в дуплах. Она утомляла себя перед сном парой кругов вокруг Холма Фей, она гонялась за Робином. Она вышибала воинов так метко и сильно, что ей даже не нужна была магия. Она накрывала ими своих друзей во время дождей, позволяла Стефану цепляться на её ногу и пролетать над самой гладью воды. Она прихорашивала и чистила их, потому что Робин говорил, что её крылья такие же, какие были у матери.              Она могла подняться так высоко, что видела весь свой дом — все вересковые топи — сразу, на ладони… Она нечасто по-настоящему парила, ей больше нравилось набирать чудовищную скорость — и земли так быстро проносились мимо, что сейчас, годы, годы спустя, было трудно вспомнить, что она видела.              Но когда она парила — как это было чудесно! Сколько радости, сколько спокойствия ей это приносило!...              Она отреклась от него, она похоронила свои крылья и память о них, когда решила взамен оставить себе Аврору. Но это было до… До того, как все её надежды рухнули, раздавленные её же посохом.              Неожиданно фея почувствовала, как длинные пальцы переплелись с её пальцами. Посмотрев вниз, она увидела, что Аврора вложила в её руку свою ладошку. Встретившись с девочкой взглядом, Малефисента заметила боль в её глазах. Даже не удивление — только боль, как свою собственную.              Слишком много слов было сказано. Теперь девочка примется искать объяснения всему, что когда-либо услышала: всему, что Диаваль когда-либо по глупости проболтал ей, всему, что фее не хватило ума утаить. И будет… будет…              Аврора сжала её ладонь. Глаза её сделались совсем мягкими, будто она пыталась донести до неё что-то.              Это было невыносимо.              Волшебница немного сжала руку в ответ, медленно высвободила свою и трусливо сбежала, зашив себе рот нитками до конца дня. Она уже потеряла так много, что любила. Она думала обменять крылья на Аврору. Но то было опрометчивое глупое упование. Вскоре ей предстоит потерять и её.              Она уснула под утро и проснулась к пасмурному полудню. Воздух был тяжёл и горек, сгущался к горизонту — облака стояли батальонами, небо топталось в нерешительности, и волшебный народец оставался по домам, ожидая худшего. Сухой вереск тянулся к земле. Рощица утопала в тени.              К Пруду фея добралась только под вечер, когда небо накалилось красным. Аврора должна была прийти через пару часов — ей следовало быть в противоположной стороне Топких Болот, но фея не могла заставить себя сдвинуться с места. Ей было трудно стоять, идти. И дышать.              Да и какое значение имело время? Всё равно оно стремилось к одной точке, уже нанесённой. Через неделю Аврора уснёт. Ядовитое проклятье встанет огненной стеной вокруг её тела, впитается в кости — и пусть её грудь и дальше будет вздыматься и опускаться, жизнь в ней угаснет.              Она представляла себе эту сцену так часто, что уже жила с нею — на ногах, во сне. Она могла представить её себя так детально, что она уже была похожа на воспоминание. Но всё же оно только настигало — как военный барабанный бой, как торнадо, как извержение. И, как всякая катастрофа, оно вдавливало её в землю — и Малефисента днями пребывала в оцепенении, со слабыми от тревоги коленями, тяжёлыми веками. С того самого момента, как девочка взяла её руку в свою, её терзала необходимость рассказать Авроре правду.              Она должна знать. Она должна знать, кому доверилась, кто врал ей последние полгода.              Но она уйдёт! Она уже считает её холодной и жестокой. Узнав правду, она проклянёт её в ответ и убежит — и подвергнет себя опасности, и… и оставит Малефисенту одну.              Пруд сверкал багряным в цвет неба. На короткую секунду оно напомнило Малефисенте кувшин, из которого она некогда испивала горьковатый напиток, снимающий боль. На короткую секунду она даже серьёзно задумалась о нём.              Если она выпьет достаточно, ей станет легче?              Или.              Если она выпьет достаточно, может быть, это она уснёт навсегда вместо неё?              Стоит ли проверить?              Диаваль прилетел не сразу — но вороны всегда находят падаль. В этот раз он не опустился у её ног — приземлился прямо на плечо. Его вес понурил её плечи, тепло задело шею. Фея отодвинула голову — но оно не отступило. Наоборот. Диаваль стал тереться своей пернатой головой о её голову, словно пытался...              Ей не льстило его сочувствие. Ни к чему была его жалость. Он даже ничего не знает. И он…              — Прекрати! — приказала она.              Диаваль принялся тереться ещё сильнее, о её лицо, о её щёку.              Сердитым взмахом руки она превратила ворона в человека и встала струной. Оказавшись на ногах, он взволнованно посмотрел на Малефисенту.              — Госпожа, ты несчастна, — выдохнул он.              — У меня всё отлично.              — Нет, ты несчастна.              — Это тебя я сейчас сделаю несчастным, если не перестанешь это повторять.              Диаваль покачал головой. Поджав губы, Малефисента отвернула голову, и… почувствовала руку на своём плече.              Она окинула Диаваля ледяным взглядом и стряхнула его руку с плеча. Он неловко отступил, словно его толкнули. Кипя от гнева, фея отвернулась и молча пошла прочь, почти наваливаясь на посох. За спиной не последовало шагов — Диаваль остался позади.              Какое право он имеет пытаться утешить её? Кем он себя возомнил? Он ведь и есть главная причина всех её неприятностей. Если бы Диаваль не помешался на Авроре, не наведывался проверять, всё ли хорошо у неё в её домике с её глупыми тётушками, фея бы никогда не увидела ребёнка. Никогда не наблюдала бы за тем, как она подрастает. Никогда не привязалась бы к ней. Ей никогда не пришлось бы говорить ей чего-либо, что разобьёт девочке сердце.              Ведь ей придётся признаться Авроре. Да, она должна рассказать ей правду — теперь она была уверена. Она должна рассказать ей правду о мире. Но как нелегко это будет сделать! Негромко застонав, Малефисента крадучись направилась к Стене ожидать ночи, когда на небе появятся звезды и выплывет наружу правда.              Болота были тихи под сумеречным небом. Воздух пропитался запахом влажной земли, светлячки ткали золотые нити сквозь сумерки — их мягкое сияние было насмешкой над бурей, бушующей в груди Малефисенты.              Аврора сидела на упавшем бревне у края реки, её пальцы лениво перебирали лепестки ромашки.              — Ты тихая в последнее время, — сказала она.              Малефисента остановилась в нескольких шагах. Бархат неприятно коснулся кожи, когда она вцепилась в платье. Она открыла рот, и грозовыми тучами на языке собрались слова — Аврора, я должна кое-что тебе сказать.              Собрались и не сошли.              Мгновение затянулось, хрупкое, как крученое стекло. Аврора наклонила голову, прядь золотистых волос соскользнула с плеча.              — Ты о чём-то размышляешь? — поддразнила она мягко.              Малефисента сглотнула. Горло сжалось.              Она должна ей сказать. Должна. Каждая секунда подталкивала её вперед — но стоило ей вдохнуть, она представляла его — лицо Авроры, когда она узнает. Как расширятся её глаза, как погаснет в них доверие. Как его сменит ужас. Как она отступит назад, заплачет, закричит. Как попробует убежать, как подвергнет себя опасности.              И она не могла этого вынести.              Малефисента резко выдохнула. Решимость её обратилась в прах.              — Думаю над твоим вопросом о троллях, — обронила она.              Ночью она попробовала снять заклятие ещё раз. Снова лишь ядовитое изумрудное пламя поглотило комнату, и так же, как её крики никого не разбудили, так же они не притронулись к заклятью и в этот раз. В конце концов, чтобы не упасть от бессилья, от злости и страха, от усталости, она вцепилась в изголовье кровати — будь она презренным человеком, то в этой всеобъемлющей тьме не разглядела бы Авроры, спокойного выражения её лица. Но она была феей, за что и проклинала себя. Она была феей — впрочем, какой от этого сейчас прок?              Часы одиночества привели её к Холму Фей. Спящий, он не ждал её, да и она не знала, зачем пришла к нему. Рябина спокойно поглядела, как Малефисента села перед ней на колени, как из последних сил выудила из себя заклинания, как последние превратились в просьбы. Будь у неё больше гордости, она бы смолчала — будь у неё меньше гордости, она бы завыла волком — но вместо этого она уткнулась лбом к холодному стволу и шептала, шептала, просила — помочь ей или хотя бы её наказать.              Рябиновое Дерево не сделало ни того, ни этого. Даже сила, которую Малефисента считала выше своей, не могла с этим справиться. Или же попросту не желала иметь с ней дело.              Фея ушла с пустыми руками и утонула в постели.              Утро возрождало в ней злобную решительность. Нет смысла растягивать страдания — если бы слёзы и душевные терзания могли спасти Аврору, она давно была бы вне опасности. Если бы стыдом можно было снять заклятие, его бы больше не было в помине. Но виноватый вид собаки не отменяет погибшей в её зубах птицы, и никакая боль «глубоко внутри» не имеет значение, если по-прежнему не превращается в слова.              Она признается сегодня. И будь что будет.              Что будет… Что только будет?              В лицо ударял горячий страх, ослаблял каждый сустав.              Она её возненавидит. Она её оставит — одну, больную, в мире, где только вчера светило солнце, а теперь метель замела последние следы жизни.              Нет. Этого не произойдёт, если она сделает всё правильно, если скажет… скажет что? Сколько ей раскрыть о самой себе, о Стефане? Сколько старых ран разбередить? Она могла бы поведать про крылья, про чудовищное предательство, про боль, что ослепляет к миру и добру — этой маленькой светлой девочке, слишком маленькой и слишком светлой, чтобы понять. Чтобы оправдать. Если это вообще оправдание проклятью и месяцам, месяцам лжи.              Что ж. Рассказать ли, что ей лгали абсолютно все — и тётушки в том числе? Ведь они уверили девочку, что её родители мертвы.              Но разве это имеет значение — не меркнет ли в сравнении с тошнотворным осознанием того, что крёстная её предала? Что сокрыла злой умысел, что обрекла на смерть? Что дни её сочтены?              Нужно сказать, что они спасут её, она и Диаваль. Пусть хотя бы уснёт с мыслью, что это не навсегда.              Только вот это ложь. Как спасти её, неизвестно — может, никакого способа и нет. А заменять одну ложь другой…              Страх настигал её, как зыбучие песни. Он хватал и валил с ног, окутывал горячим чувством, непреодолимой сонливостью. Предстоящий день был пустыней перед ней — горячими неподъёмными холмами, бескрайним безвыходным ужасом предстоящих слов — к полуночи он сыпался сквозь пальцы частица за частицей и оказывался абсолютно бесполезным. Сознание её как будто тускнело. Она не могла ничего сказать, когда Аврора была так счастлива, когда ей осталось так мало времени, чтобы наслаждаться жизнью. Она не могла ничего сказать, когда Авроре нужна была её фея-крёстная, а не королева болот. Она не могла ничего сказать, пока Диаваль был поблизости — с его испытывающими взглядами, душащей близостью. Она не могла ничего не сказать, пока его не было рядом — когда она была совсем одна против собственного страха.              Как торф поднимается к поверхности, как кружатся звёзды в небе, так неумолимо шло время. Истекало решительное утро, начинался парализующий день, и, будто связанная по рукам и ногам, Малефисента просиживала оставшиеся вечерние часы в ожидании завтрашнего утра, когда наконец всё расскажет. Завтрашняя Малефисента должна была быть кем-то совершенно иной — кем-то, для кого бы ничего не стоило раскрыть правду, кем-то, кому хватало на это альтруизма и бестрепетности — но проснувшись, фея обнаруживала, что просыпается та же женщина, что недавно легла спать, и её место никто не занял.              Так и промчалась мимо неделя — фея то развязывала, то завязывала петлю на горле, сжимала губы и горько сдвигала брови. Ни одно место не было ей домом, ничей вид не служил утешением. Аврора дышала юностью, и фея держала её на расстоянии вытянутой руки. На её стороне была лишь тень, с грязью и мелом в своих морщинах: презренный попрошайка, кровавый насильник, бессердечный похититель — а теперь ещё и жалкий трус — только им была она сама, и ненавидеть было больше некого.              Вот и сейчас решительный и сильный миг вновь покинул её, так и не став звуком. Теперь, одеревеневшая, она пожирала глазами мрак. Аврора и Диаваль дегустировали ягоды с Аделлой вдали, купалась в осторожной ночной прохладе, сменившей назидательный жар дня. Другие фруктовые пикси порхали поблизости, мерцали в кронах деревьев.              Возможно, искали того, что прятался в кустах прямо в нескольких шагах от Малефисенты и не шевелился. Уже несколько минут.              — Я знаю, что ты там, — подняла она голову. — Выйди.              Из-за кустов послышался шорох — а затем оттуда вылетел эльф. Его широкие бурые плечи были прикрыты зелёной курточкой из листьев с широким воротником и закатанными рукавами. Тёмные крылья расправились, как когда-то её собственные, небольшие птичьи лапки разжали когти, согнулись в коленях, когда он поддал скорости.              Встревожено Малефисента глядела, как нервно подёргались торчащие острые уши. Маленькие глаза прищурились, встретились брови, он пригладил светлую бородку и рыжий мех на щеках.              — Робин, — прошептала она. В этот тихий звук не попало всё то, что воспевалось в нём раньше: ни ветер, ни тёплые поля, ни гудение неба. Если бы два коротких слога его имени заставили его лопнуть, как пузырь, она была бы очень рада. Но не судьба.              — А я вот увидел тебя здесь, хотел поздороваться, — обратился он с ослепительной улыбкой белоснежных зубов — померкла она так же неестественно, как появилась. Малефисента смерила его взглядом. Когти на ногах сжались. — Нет, на самом деле, я выследил вас здесь. Я хотел кое-что… Мы можем поговорить?              — Я умираю от желания услышать твои речи.              Робин сощурился и потёр лоб.              — Знаю, ты можешь не поверить ни единому моему слову. Но я хочу начать с признания. Я…              — …всегда знал о Стефане, — прервала фея нетерпеливо. — С самого дня, как я его встретила. Я знаю.              — Ты знала? — вскинул брови Робин. Но затем раздражённо вздохнул: — Ворон тебе разболтал.              — Диаваль. Да.              — Этот дьявол.              — Некоторые предпочитают не таить от меня информацию, знаешь ли, — на устах заиграла язвительная усмешка. — Что ж. Я и сама немало лгала тебе о Стефане, посему мы квиты. Считай, что твоя совесть чиста, ступай прочь.              — Это не… Это не то, за что я хотел извиниться.              — А за что же тогда?              — За то, что не пришёл за тобой, когда ты потеряла крылья. Что не протянул руку после этого, — произнёс тот.              Что-то подступило к горлу. Выпрямленные плечи и спина не придали ей уверенности, но она всё равно дала властный кивок. Робин встряхнул крыльями.              — Я всегда боялся, что он причинит тебе боль, — начал он твёрдо, горько. — Но я надеялся, наступив себе на горло, что ошибаюсь насчёт этого человека. Что это может быть тот счастливый конец, которого я всегда хотел для тебя, которого хотели бы твои родители.              — Ты ни разу не упомянул о нём. Ни разу не заговорил о нём со мной.              — Я хотел! Я… Да я ведь спросил тебя в тот же день! Ты не проболталась! — воскликнул Робин. Невольно Малефисента смутилась, вспоминая их вечернюю игру. Она свела его вопросы в шутку. — Всегда знала, как обвести меня… — он невесело усмехнулся. — А после мне всё не удавалось найти момента или нужных слов — а потом прошло уже слишком много времени. И мы… мы уже не так часто общались, чтобы я мог вообразить, будто ты возьмёшь и расскажешь мне о нём. Ты едва попадалась мне. Даже после битвы с королём ты скрылась из глаз. Я хотел пойти следом, но подумал, тебе нужно побыть одной. Но тебя не было целую неделю, и я забеспокоился. А потом Душистый Горошек сказала, что ты покинула топи. С тем человеком.              — И ты решил, что я просто сбежала?!              — Что я должен был подумать? Откуда мне было знать, кому ты предана?              — Я сражалась за вас против армии!!! — прошипела фея горячо.              — Это было до того, как он пришёл! Кто знает, чего он тебе наговорил! И я… Я не сказал, что до сих пор так думаю! Я рассказываю, что было тогда!              Малефисента взмахнула рукой, откидываясь назад:              — Во что бы то ни стало, продолжай. Каждое твоё слово делает меня счастливее.              Эльф вздохнул.              — Спустя недели до нас донеслись толки воробьёв о рогатой фее, чьи крылья были жестоко отрезаны и отняты её человеческим спутником. И я сразу решил, что мы должны пойти к тебе! Воробьи сказали нам, что тебя видели возле руин старого замка — ты спасла ворона, попавшего в беду. Ты превратила его в человека, а теперь по своей воле меняешь его облик. Мы не могли поверить своим ушам. Силы, которые нужно призвать, чтобы полностью изменить чью-то форму... — он серьёзно покачал головой. — Это тёмная магия.              — Хах!              — И когда ты вернулась, чтобы занять трон, ты стала озлобленной, мрачной, — произнёс он с таким же трепетом. — Мы могли лишь не путаться у тебя под ногами... И я потерял тебя, так же как когда-то потерял твоих родите...              — Что-то извиняешься ты пока неважно, Робин.              — Малефисента!              — Тихо! — рыкнула фея. К счастью, Чудище была слишком далеко, чтобы услышать его речи — даже и увидеть его. — Диавалю ты всё то же самое наговорил?              Робин наконец раздражённо поморщился:              — Причём здесь он?              Что-то тяжёлое сдавливало ей грудь.              — Я провела в замке месяцы! Почему ты не пришёл, когда узнал? Потому что я превратила птицу в человека?              — Потому что это звучало, будто ты была не в себе!              — И что с того?!              — Мы думали, нам нужно дать тебе ещё немного времени! Что тебе хотелось бы побыть одной!              — Ты был моей семьёй, — прошептала она, и её голос унизительно надтреснул. — Ты был ближе всех ко мне после него. И вы оба оставили меня в один и тот же день.              Она захлопнула рот — чтобы не сказать большего, чтобы не освободить влагу. В мгновение ока Робин оказался рядом: его крылья трепетали, маленькая ладошка зависла над плечом, а лицо было переполнено горем, поэтому она отклонилась в сторону. И может быть, в ней было ещё немного желчи, ещё немного борьбы.              — Когда я проснулась без крыльев… Первой мыслью моей, как только я смогла почувствовать что-то, кроме своей боли, было то, что я подвела тебя, — проговорила она в землю. — Что мне следовало послушаться тебя. И я ушла, потому что мне было стыдно. Так что ты прав, я ушла, чтобы сбежать от тебя — полагаю, тебе не за что извиняться.              Когда она подняла глаза, Робин плакал. Оказалось, его сокрушённый вид не ублажает её. Он лишь заставляет её хотеть плакать ещё сильнее. Она всё ещё испытывала какую-то проклятую нежность к этому маленькому, острому рыжему лицу, и теперь она проглатывала своё сердце и скучала по нему ребёнком, как если бы он оставил её вчера.              — Нет. Нет, моя милая, — проговорил он голосом, какого она никогда от него не слышала. — Я не должен был тебя оставлять. Я должен был прийти за тобой.              — Да, да, ты должен был.              — Мне не следовало оставлять тебя одну.              Она сморгнула.              — О, я была не одна. У меня был Диаваль. Птица, которую я едва знала, птица, которую я приобрела по воле случая, у которой каким-то образом нашлось больше чувства долга, больше преданности, больше сострадания…              — Ну конечно, замечательный идеальный Диаваль, потычь меня в это носом…              — И буду! — шикнула она в ответ на неожиданное бормотание. — Ты говоришь, его превращение было тёмной магией. Я превратила его потому, что не знала тёмной магии! На него напал фермер, и мне не пришло в голову, что я могу искалечить человека магией — чем-либо кроме моих крыльев, что раньше были моей главной опорой — поэтому я прибегла к этому. Не могу поверить, что ты высказал ему эту выдумку. Он не показал этого, но я знаю, что он принял это близко к сердцу. Представить только, будто он каким-то образом сделал меня злой — узнай ты о нём хоть что-то, ты бы понял, как это далеко от истины… — проговорила она сдавленно. Робин буркнул:              — Ну, я очень рад.              Она лопнула.              — Да, ты должен быть рад! — вырвался яростный крик. — Где был ты и твои извинения, когда я вернулась? Или три года назад? — ощетинилась она, и он сплющился. — Почему заявился только сейчас? Почему ждал?              Долгое мгновение он просто смотрел на неё, словно работал над словами слишком большими, слишком тяжёлыми. Затем, наконец, он выдохнул, покачав головой, словно пытаясь освободить что-то, запутавшееся глубоко внутри.               — Потому что не мог вынести этого бремени. Я чувствовал себя слишком виноватым.              — «Слишком виноватым», — усмехнулась Малефисента. — Ты не извинялся, потому что был слишком виноватым. Ты слышишь себя?              Робин на мгновение закрыл глаза, как будто его ударили. Но когда он снова посмотрел на неё, его голос был ровным, тихим.              — У меня нет слов, чтобы это объяснить. Это душило меня. Как я могу просить прощения? Если это уже произошло и не может быть изменено? Ты была моей малышкой, моей маленькой девочкой, которая доверяла мне, а я позволил беде прийти к тебе, — его лицо исказилось. — Мои слова не изменят прошлого. Ты слышала мои объяснения — ни одно из них не является достаточным, и я хотел дать тебе достаточно. Я хотел прийти, хотел молить о прощении. Но мысль о том, что мне нужно будет посмотреть тебе в глаза, и что ты можешь сказать… Одно дело говорить это самому себе, другое — услышать от тебя. Это было больше, чем я мог вынести.              Казалось, даже сейчас это было больше, чем он мог вынести — Робин парил, как сквозь боль. Никогда ещё тени не лежали так глубоко на его лице. Где был её старый друг детства, где был бойкий эльф, знавший всё о веселье и глупости? Неужели он заблудился вместе с неуклюжей девочкой, которая сопровождала его ежедневные проделки?              — Поэтому я ничего не говорил. Шестнадцать лет я прятался от тебя, стыдясь того, что будет, если подойду ближе, — он нахмурился. — Но, возможно, ничего не сказав, я предал тебя дважды.              Тишина повисла между ними, как туман. Паутина сделанных и не сделанных выборов связала их обоих нитями печали.              Малефисента открыла рот — чтобы сказать что, она сама не знала. Но что-то остановило её.              Её взгляд метнулся к девушке, сидящей далеко от них, словно их вовсе и не существовало. Золотистые волосы гладил тусклый свет, мягкая улыбка играла на ее губах, когда она отвечала феям.              Аврора.              Милая, невинная, доверчивая Аврора.              И Малефисента знала.              Она знала нож, о котором говорил Робин — лезвие, что не резало чисто, а застряло под ребрами. Она знала, что значит колебаться, стоять на краю истины и отворачиваться, ведь… ведь что, если она сознается, и Аврора взглянет на неё глазами, полными не любви, а предательства? Что, если она отвернется и больше не вернётся? Как она и должна?              Малефисента чувствовала это сейчас, то же самое гноящееся внутри нее. Чем дольше она оставалась вдали, тем глубже оно вгрызалось, и дорога впереди казалось всё более размытой с каждым днём.              Робин был для нее тем же, чем она была для Авроры.              Она моргнула, и пелена сошла, скатилась по щеке.              — Поэтому я здесь, я… пытаюсь, — пробормотал эльф. Он расставил руки: — Ты можешь ненавидеть меня, но хотя бы будешь знать.              Что-то в её груди скрутилось, обожгло.              Она закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула.              — Теперь, когда ты это сказал, тебе легче?              Робин окинул её взволнованным взглядом.              — Да, — выдохнул он. Фея выпрямила плечи.              — Если я прощу тебя, но больше никогда не захочу тебя видеть. Если не пожелаю, чтобы ты появлялся в моей жизни. Если ты получишь моё прощение, но меня для тебя больше никогда не будет. Скажи, что тебе этого будет достаточно.              — Мне будет этого достаточно.              — А если я тебя не прощаю? Если я скажу, что тебе придётся жить с тем, что ты сделал, всю оставшуюся жизнь, не получая от меня никакого прощения, ничего, кроме чистой и оправданной ненависти к тебе — в жизни или в смерти?              — Я…              — Скажи, что ты не жалеешь о своих словах. Что ты не жалеешь, что подошёл ко мне.              — Конечно, нет.              — Я прощаю тебя.              — Что? — встрепенулся эльф.              — Я сказала, что прощаю тебя, — вымолвила фея одними губами. — Вина тяжела. Как и горе. Я прощаю тебя. Я хотела бы услышать это, будь я на твоём месте.              Робин судорожно вздохнул, прижимая руку к груди, как будто что-то внутри него освободилось.              — Так… Ты хочешь, чтобы я был рядом? В твоей жизни?              — Я не знаю. В эти дни я ни в чем не уверена.              Эльф кивнул, словно ожидал такого ответа.              — Ты знаешь, где меня найти, — сказал он, поклонившись — и уже совсем скоро его и след простыл. Там, где только сейчас он парил, зияла дыра. Дым над водой проходил насквозь через цветы и фей, поляна почти дрожала от звона, который слышала она одна.              Малефисента глубоко выдохнула. Ещё минуту назад её раздирало от чувств — теперь, похоже, от неё ничего не осталось. Как опустошённая скорлупа, она опустилась обратно у дерева, позволила ночной прохладе подобраться к коже. Она жадно всмотрелась в каждый предмет и ни один не могла запомнить, каждый ускользал от неё. Она накрыла глаза ладонями. Цвета танцевали под веками, подрагивали от каждого звука натянутой от виска к виску струны. Было странно и жутко так сидеть, и странные мысли лезли в голову, словно она была не в своём теле, а только наблюдала за ним со стороны.              Она расскажет всё Авроре. Какого бы ужаса ей это не стоило. Теперь не оставалось сомнений. Ужас был столь большим, что, пожалуй, ничто не подготовит её к нему. Если Робин нашёл в себе силы, то где-нибудь и она найдёт. Аврора… Аврора не скажет о Малефисенте ничего, чего бы она уже о себе не знала.              Она сидела всё в том же положении, когда раздались звуки. Когда фея отняла руки, перед ней высился Диаваль.              Он с тревогой взглянул на неё, что, вероятно, было связано с тем, что её глаза по-прежнему горели и мутнели. Фея покачала головой.              В руках он держал миску, наполненную доверху виноградом — впрочем, отчего-то он её ей не предложил. Даже не поставил между ними, когда опустился рядом — оставил на коленях, принялся перебирать. Скучающе и уныло Малефисента смотрела, как его пальцы отрывают ягоды, кажется, наугад, не с одного и того же места, сразу по несколько, и все какие-то уродливые, маленькие чёрные или помятые… Он оторвал их штук пятнадцать — закинул в рот залпом — и поставил миску ей на колени.              Фея смешливо фыркнула. Почему-то ей сразу в голову не пришло.              — Что? — спросил Диаваль. Фея поняла, что смотрит на него уже довольно долго.              — Робин просил моего прощения.              К её удивлению, Диаваль выдал огромный вздох облегчения — сопровождался он скатыванием вниз по стволу дерева, будто ворон таял на солнце.              — Каков был ответ?              — Что мне нужно подумать об этом.              Диаваль поглядел на неё долгим, изучающим взглядом.              — И ты всё это время думала об этом.              Фея пожала плечами. Что он имел под этим в виду, оставалось лишь гадать — тем, кому это было интересно. Её же минута мучительной тревоги оборвалась, и теперь она была во власти молочно-белой вялости умирающих. Чем меньше она силилась думать о его чувствах, тем лучше.              А всё же ей было страшно грустно смотреть на него. Что от них останется, когда Авроры не станет? Им останутся только они, в лучшем случае.              В лучшем случае.              Уйдёт ли он, когда заклятие свершится?              Она могла это представить. В конце концов, он почти сделал это раньше. Чудище была, возможно, самой важной вещью в его жизни, и на этот раз она могла понять его.              В то же время... Диаваль, и чтобы оставил её? Невообразимо. После всех тех случаев, когда он этого не делал? Подвести её сейчас, когда она теперь ожидала, что он никогда её не подведёт? Когда он... когда он единственный, кто у неё останется?              — Он надеется снова появиться в моей жизни. Но что ему там делать? — выпалила она в порыве преступить пугающую трещину между ними. — Мы не разговаривали годами. Мне не нужен товарищ по играм. На какую роль он может рассчитывать?              — Я не знаю, — протянул ворон, пожимая плечами. — Не представляю, что у вас двоих общего.              Он произнёс это так искренне, что насмешливый смех сорвался с её губ.              — Я была другой, когда мы дружили.              — Другой в каком смысле?              — Ты знаешь, в каком.              — Нет, не знаю. Я никогда не встречал тебя тогда.              Она собиралась предложить несколько слов, но передумала — она уже представляла, как он парирует, что она и сейчас смешная, и глупая, и, может быть, даже добрая. У него было то самое выражение лица, которое говорило, что он напрашивается на шутку ради шутки.              — Я была более разговорчивой, более оживлённой, более... — она бессильно помахала ладонью перед собой.              — Что вот этот жест значил? — прыснул тот. Она смешливо поджала губы.              — Более открытой. Я предпочитала чужую компанию своей собственной... — протянула она. Правда, к двадцати годам она уже была одиночкой, предпочитая бродить по окраинам пустошей, а не бездельничать на беззаботном Холме Фей — но в основном из-за беспокойства и тайны, что скрывала ото всех (даром, что, выходит, Робин в самом деле всё знал), а не потому, что это таково было её подлинное желание. Но раньше? — Во всяком случае, в шестнадцать лет.              — Ох, но то было так давно!              — Спасибо, Диаваль. Я выражала ту же мысль, но с некоторым приличием.              Он прокудахтал, когда она наклонилась именно так, чтобы он заметил её могучие рога и их близость к его туловищу. Даже в периоды апатии поддразнивание его оставалось для неё маленькой безвозмездной радостью в жизни.              — Я лишь имел в виду, что за такой промежуток времени любой бы изменился.              — Даже ты?              — Я, изменился? Ни разу. Изменение — это чуждое мне понятие.              Она подыграла улыбкой. Но вопрос был свеж в сознании, подстёгнутый бредовым мнением Робина.              — Ты был другим, когда был всего лишь вороном?              — Уфф, — надулся он. — Не спрашивай меня о таких вещах в столь поздний час. Я не знаю. Спроси меня через год. Или позже.              Через год! Или позже! Он будет здесь!              — Спрошу, — сощурилась фея. Он улыбнулся. Цепляясь за эту усмешку, она подобрала ещё ягоду, покрутила между пальцами. — Как бы то ни было, я не та, кого Робин знал.              — Ну, а он? Был ли он таким же, как когда ты его знала?              — Нет. Я никогда не видела его таким. Из-за этого я сказала многое, что никогда не сказала бы в противном случае.              — Тогда вот и твой ответ. Вы можете начать заново, теперь, когда вы оба изменились.              Фея повернула голову, чтобы ясно его увидеть.              — Не ожидала, что ты поддержишь это.              — Да я… С каких пор тебе нужно моё мнение? Если это сделает тебя счастливее, что тут говорить. К тому же, если он будет плохо себя вести, ты всегда можешь послать его обратно в нору, из которой он вылез, — они обменялись смешками — знакомый звук. Иногда он заставлял вещи казаться такими выполнимыми, а её собственное сердце, все его осколки — странно понятными, и в эти короткие мгновения она задавалась вопросом, отчего только вся её суета. — Брось мне.              — Что?              Он показывал на ягоду в её руке.              Ц-ц. Ради всего святого.              — Ты сейчас не птица.              — Ничего страшного.              Фея подбросила виноградинку — Диаваль клацнул зубами и поймал её в воздухе.              Во второй раз успеха повторить не удалось, и Малефисента старалась не рассмеяться. К третьему разу он немного оправдал необходимость тратить на него еду.              Он взъерошил воротник рубашки и вздохнул через нос.              — Так он появлялся снова с тех пор?              Она помотала головой.              — С каких пор?              — Ну, с этого раза… когда? три недели назад? Когда он к тебе заявился? — отмахнулся он, будто это было очевидно. —              Фея нахмурилась:              — Он подошёл сегодня вечером. Только что, когда тебя не было.              — Но… Ты вся в волнении в последние недели — я думал... — он поколебался. — Я думал, это из-за него.              Что-то в её груди сжалось, резко и внезапно. Она повернулась к нему, медленно, неразборчиво.              — Ты думал...              Он посмотрел прямо, как всегда смело.              — А из-за чего тогда?              Она уставилась.              Он не знал.              Диаваль, который знал ритм её дыхания, когда она лгала. Диаваль, который знал разницу между её обычным молчанием и её холодной неподвижностью. Он видел, как она колеблется, видел, как она раскололась и сломалась, как неделями тени под её глазами становятся глубже, и не понимал, что произошло.              Не догадался. Не...              Ужасное, головокружительное нечто раздулось в её груди.              Он не знает, что она пыталась снять проклятье и не смогла.              Что означало — может, он и не должен знать.              Этот момент, этот шанс — он открылся так же легко и мимолетно, как ветер в камышах. Она должна сказать ему. Она могла бы сказать ему.              Её горло сжалось.              Нет. Не могла.              Одна лишь мысль об этом сжигала остатки её решимости, заставляла её нервы кричать. Она не знала, что ей ещё есть чего бояться, пока не осознала, насколько сильно боится этого.              На ней был взгляд, острый, как клюв ворона.              Что он уже видел? О чём он догадался? Теперь-то он точно поймёт. Если уже не понял. Разум закружился, свернулся в клубок.              Ответ пришел слишком быстро, слишком резко.              — Ничего.              Рука мелькнула, и прежде чем хоть слово сорвалось с его губ, хлынула магия.              Крылья. Перья. Резкий крик.              Мужчина исчез. Ворон, чёрный как бездна, взмахнул крыльями один, два раза, кружась в замешательстве.              — Я хочу побыть с Авророй.              Она направилась на луг, где провела остаток отведенного им времени с Чудищем. Девочка вытащила лютню, чтобы облегчить им переход в ночь, и, пока Диаваль прижимался к коленям девочки, её музыка и её медовый голос сделали их семьёй в последний раз.              Она умоляла свои руки не держать её слишком крепко. Спокойствие лета мимолетно, и солнце не удержать. Это оказалось тщетным усилием, как просить себя не моргать или не вдыхать — рассудок упрямо пытался запомнить наклон её головы, когда она была сосредоточена, как у голубя, и каждое слово, которое она произносила, и то, как она улыбалась.              Во сне глубины воды проглотили Малефисенту целиком — синие линии стали всем её видением. Всё просто распалось. Она огляделась вокруг, на синеву и зелень, на темноту, поглотившую цвета. Слабо она почувствовала чьё-то присутствие рядом, но как ни поворачивалась, ничего и ничего не нашла.              Она подтолкнула себя вверх, работая конечностями — пока голова не ударилась о что-то твёрдое, где она ожидала подняться. Лёд. Поверхность замёрзла.              Её кулаки ударили в стену — она загрохотала и закричала, но осталась такой же замороженной, синей и суровой. Холод пронзил руки — она наклонилась, ударяя боком — тщетно, тщетно.              Где-то же должен быть выход! Голос превратился в пузыри вокруг рта. Она позвала, но его нигде не было. А если и был, она видела только лёд.              Она ещё кричала и задыхалась, когда проснулась.              Это было больно, подпирать себя, примирять себя с собственной смертью. Она чувствовала себя одновременно судьёй и приговорённым к повешенью, огнём и горящим деревом. Если она чего-то стоит, то сегодня она это найдёт.              Часы тянулись бесконечно. И вот, наконец, предстал ворон. В одно мгновение — человек.              — Ты давно не наведывался в замок. Это упущение, требующего немедленного исправления. Мне нужно знать, готовит ли старый безумец что-то, к чему мне нужно быть готовой. Отправляйся сейчас же.              — Но, госпожа, Аврора уже держит путь сюда…              — Она дождётся твоего возвращения. Мы будем в долине этерионов. Отправишься туда, когда закончишь.              Фея уже приподняла руку — но её решимость была приостановлена его пронзительным взглядом.              — Госпожа. Я сделал что-то не так? — он склонил голову, и беспокойство сквозило в голосе.              — Насколько мне известно, нет. Почему ты спрашиваешь?              — Тогда почему ты… — началось — и беспомощно оборвалось.              — Не тяни!              — Почему ты держишь меня на расстоянии? — выдавил он, будто лепил каждое слово руками.              Признаться, чтобы уразуметь смысл этих речей, тоже понадобились усилия — настолько нежданно они прозвучали.              — Напоминая тебе о твоих обязанностях?              — Нет. Я имею в виду вчерашний вечер. Ты просто превратила меня в птицу посреди разговора.              — А раньше я так не делала?              — Делала, но…              Она совсем не могла его прочесть. Что, чёрт возьми, он хочет от неё услышать?              Или что хочет ей сказать?...              Она приподняла подбородок — говори. Что ты знаешь? Что пытаешься скрыть? Он продолжил молчать — только всматриваться в ответ. Что-то совсем неясное.              Ради всего святого, Диаваль, выбрать именно этот день… Ей ведь и без этого тошно…              Пора избавиться от него, пока в ней снова что-нибудь не вздрогнуло.              — Разве тебе не нравится быть птицей?              Вопрос пробудил замешательство, который Малефисента не предвосхищала.              — Не так, как раньше, — проронил он с чем-то вроде сожаления или, может, даже более яростным. Малефисенте показалось, что она услышала стыд. Она обнаружила себя с целой охапкой этого стыда и без единого понятия, что с ним делать. — Не бери в голову, — услышала она. Диаваль выглядел встревоженным.              — Не беру. Я обещала спросить через год, не так ли?              Он неясно усмехнулся.              — Да.              Секунду спустя он уже был птицей. Он скрылся из глаз, и Малефисента осталась совершенно одна со своими мыслями. Неподалёку желтели сгоревшие на палящем солнце и изъеденные насекомыми кусты, и в ожидании Чудища она принялась их лечить.              Не на унижении же строится дружба! Не в унижении же пред собой она хотела его видеть — к тому же, она ведь в самом деле часто так делает. С разной степенью серьёзности и при разных обстоятельствах, но тем не менее! Диаваль давно уже должен был свыкнуться с тем, что она превращает его обратно, когда больше не желает слышать. Вернее, даже не так, а скорее…              «Всякий раз, когда тебе не нравится, что я говорю, ты обращаешь меня».              Да. Так точнее. Он сам это сказал, столько давно, что, возможно, уже и позабыл — она же верно помнила тёплую верхушку дерева. Они водворились там, считай, на всё лето, а домик лесника был их развлечением. Они были ещё такими зелёными, едва ли друзьями, пытающимися втереть друг другу своё чувство юмора, понять, что им подходит, а что нет — возможно, поэтому ей и приходилось так часто его превращать. Что же в тот день заставило его это сказать? За что она тогда его превратила?              «Когда ты собираешься снять заклятье?»              Чёрт возьми.              В разгар лета вересковые пустоши утопали в цветах и красках. Их быстрые шаги то заглушались мягкой сочно-зелёной травой, то отстукивали ритм по крутым мшистым камням, поднимающимся всё выше. Благоухающие цветы пышными пучками розового и голубого устилали крутой склон. Водопады, теряющиеся в облаках, роняли воду с ошеломляющим гулом, словно смеялись. Все они смеялись. Все они смеялись над её раскалённым добела страхом, её мертвенно-тихими мыслями.              Развернувшееся перед ними плато блестело на солнце. Облака были столь близко, что казались скорее туманом. Аврора оглядывалась по сторонам.              — Здесь всё как на ладони… — сказала она под нос, — я и не думала, что эти камни настолько… Оу! Кто это там?              Она показала рукой вдаль, где в небе виднелось что-то огромное. С каждой секундой оно становилось всё больше, пока из огромных серых туч не стали огромными серыми рыбами.              Их крупные чешуйки ловили рассыпанный водопадами свет, морщинистое тело огибало Великие Камни. Вытянутые морды с выступами, как на панцире черепахи, повернулись к ним. Будто в вежливом жесте они сложили у груди свои тощие перепончатые лапки. Они парили, медленно двигая жабрами, словно их нисколько не смущало, что находятся они не в воде, а в нескольких десятков ярдов над ней.              — Этерионы, — склонила Малефисента голову к существу, а затем к Авроре. — Или небесные скитальцы.              Чудище распахнула глаза.              — Великолепный хвост…              Она не преувеличивала. Больше всего этерионы славились своими плавниками и роскошным хвостом. Нежнейшие и тонкие, они колыхались в воздухе, как лоскутья кисеи, и переливались перламутром. Они никогда не переставали расти, и у старцев среди скитальцев они могли быть длиннее всего тела — и ярче рассветного неба.              Один из скитальцев взмахнул таким своим хвостом — он просвистел, как подол пышного платья — и подплыл по воздуху ближе к поднявшейся на плато паре, направил свои внимательные янтарные глаза. Задрожали усики на лбу и под крепким, длинным, почти птичьим клювом.              Малефисента отошла к дереву и, когда Аврора неловко взглянула вслед, словно колеблясь, махнула в сторону высокого выступа:              — Утоли их любопытство. Ты интересна им не менее, чем они тебе.              С облегчённой улыбкой девушка поспешила к обрыву. Там уже причаливал один из самых бородатых этерионов. Его хвостатый шлейф наверняка делал его прославленным среди сородичей, так что Малефисента могла только надеяться, что Аврора по праву благодарна вниманию такой большой знаменитости.              Поначалу Аврора то и дело поглядывала на фею через плечо, то ли ища одобрения, то ли приглашая присоединиться, но вскоре дивное существо, чей рокот был слышен на всю округу, вытеснило любые иные заботы, и Малефисента только молча следила. Может быть, она забыла, как на такой высоте бывает непросто дышать — а может, волнение наконец пробралось прямо в её лёгкие.              Завтра. Завтра. Тянуть далее невозможно — унизительно, опасно, слишком поздно. Уже поздно, но может быть, если она подберёт слова, если сумеет объяснить…              Сейчас или никогда.              — Аврора! — крикнула она. — Подойди.              Придерживая подол жёлтого наряда, Чудище сбежала по неровным поросшим травой ступеням к сидящей у корней фигуре.              — Сядь.              Она послушно оказалась рядом. Этерион, словно чувствуя, мягко отплыло подальше, оставляя их наедине.              — Хочу поговорить с тобой, — произнесла фея, не узнавая себя в сдавленном выдохе, что выпал с её уст.              В неё впились внимательным взглядом.              — О чём?              Голос подводил её. Слова подводили её. Она думала представить, что говорит с кем-то другим — что говорит о ком-то другом — но не могла.              — Мир не так прост, в нём есть зло, — выдавила она. — От всего мне тебя не уберечь.              Ожидая, что принцесса встревожится, Малефисента была удивлена, увидев, как та насмешливо улыбается.              — Крёстная, мне шестнадцать лет завтра. Я давно не ребёнок, я сама могу позаботиться о себе.              Игла в сердце — вот чем были её слова. Она ещё такой ребёнок, такой наивный храбрый ребёнок… А всё же шестнадцать, уже завтра! Завтра — и её…              — Я понимаю, — выдавила она, чувствуя вновь подступающее к глазам тепло. — Но тут… Совсем другое…               — Я всё придумала. У меня есть план, — перебила её Аврора. Лицо её вспыхнуло от возбуждения. — Когда я стану старше, через год-другой, я поселюсь здесь, на вересковых топях, с тобой. Будем жить и заботиться друг о друге.              Довольная улыбка на лице Авроры совершенно свела Малефисенту с толку. Признаться честно, она меньше всего ожидала услышать нечто подобное. Но, похоже, эта затаённая мечта не давала покоя девочке уже какое-то время — с таким жаром она говорила.              «Будем жить и заботиться друг о друге»… Такой была её картина жизни на топях. Она не просто хотела жить здесь — она хотела стать частью жизни самой Малефисенты… Фея практически скорчилась от того, как надорвалось её сердце. От того, насколько это было невыносимо трогательно. И неизбежно печально.              Аврора не знает, что ожидает её в будущем, о проклятии, которое невозможно снять. Она полагает, у неё вся жизнь впереди. И она рассчитывает провести эту жизнь рядом с феей-крёстной. На вересковых топях, а не в домике со своими тётушками, где всё было бы гораздо проще, где у неё был дом, семья — во всяком случае, то, что она считала своим домом и своей семьей. Но ведь здесь, на пустошах, её товарищами могут стать лишь лесные создания.              То есть, конечно, здесь у неё были бы ещё и Диаваль, и Малефисента…              И, похоже, именно этого она и хотела. Эту скучную смешную двоицу себе в компаньоны. Ворона, которому она могла поведать всё, и фею, которая льнула к ней, как к солнцу. Они могли быть втроём. В тени деревьев, и под самыми звёздами, и с кисточками в руках, и с этим глупым ритуалом перед тостом. Она бы забрала себе все их общие шутки до последней и подарила бы взамен столько хороших воспоминаний, что хватит на всю жизнь. И они будут жить и заботиться друг о друге здесь, на вересковых топях, где им ничего не будет угрожать.              И никто не смог бы…              Минутку… Почему ей раньше не пришло это в голову?              Может быть, всего лишь может быть, есть способ избежать проклятия и дать Авроре то, чего она хочет — и чего, если честно, хочет и сама Малефисента? Если Аврора заживёт на вересковых топях, она никогда не притронется к веретену и избежит судьбы, уготованной ей почти шестнадцать лет назад.              Чем лучше она понимала слова Авроры, тем чаще билось её сердце…              Необъятность её желания была отвратительна. Чувствуя нарастающий ком в горле, Малефисента повернулась.              — Зачем же ждать год-другой? — сказала она. — Хочешь — живи у нас уже сейчас. Хоть сегодня.              Аврора приложила ладонь к груди.              — О, я с радостью! Но тетушки никогда не позволят мне этого, — печально покачала она головой.              — А я думала, ты сама сможешь о себе позаботиться? — заметила Малефисента, надеясь, что не выдаёт своего отчаяния. Теперь, когда мысль о возможном спасении Авроры прочно застряла у неё в голове, Малефисента не могла отступиться от неё.              — Могу, — ответила Аврора. — Но им будет грустно без меня, — она помолчала, затем улыбнулась так, словно ей в голову тоже пришла хорошая идея. — А они смогут приходить навещать меня?              Малефисента подавила вздох. Нотграсс, Флиттл и Фислвит? Здесь? Эти предательницы — возвратятся на вересковые топи? Отвратительная идея. Эти три пикси покинули свой дом, чтобы жить с врагами… но, правда, они вырастили Аврору. И, как бы то ни было, они не так уж и плохо справились со своей задачей. Даже если для этого потребовалась небольшая невидимая помощь от неё и Диаваля. Глядя в полное надежды лицо Авроры, Малефисента уже знала, что у неё нет выбора. Если она хочет, чтобы Аврора жила в безопасности на вересковых топях, ей придется пропустить пикси сквозь Стену. Но не навсегда. Только время от времени. Впрочем, эти детали они обсудят позже. Эта проблема не равнялась с другими. И, Малефисента подозревала, сейчас она была готова согласиться на любые условия.              Поэтому она просто сказала «да».              Аврора радостно взвизгнула и захлопала в ладоши.              — Тогда я, конечно, хочу! — воскликнула она, вскакивая с места. Вприпрыжку она подбежала к самому краю пропасти, словно нисколько не боялась свергнуться, и окинула взглядом распростёртые внизу Топи. — Я буду спать на деревьях, есть орехи и ягоды, и весь волшебный народ будет моими друзьями. Я жила бы здесь долго и счастливо… Сегодня же расскажу тётушкам! О, как я рада!              С этими словами Аврора рванула вперёд, переполненная мыслями о своей будущей жизни. Будь Малефисента чуть моложе или раскованнее, сделала бы то же самое. Впервые за последние недели её сердце не разрывалось от боли. Словно солнце поднялось и пролило на него свет. Она не могла не предаться этой лазейке, не могла вверить себя грядущему. Выбора у неё не было.              Она ожила как от обморока. Её можно было счесть вторично родившейся — и сразу блаженней святой. Дрожали листы с концов ветвей, словно посмеивались, что она наконец бросила свой недуг. Каждая малость жила и тем самым радовала, что ни во что её не ставила, что для них не поменялось решительно ничего. Ей хотелось развалиться и впитать себя в землю. Или наоборот — она бы стала губкой и положила себя под дерево, меж зелени, и оставила бы прямо там. Чтобы вобрала в себя чистые облака и сладкий пудровый запах цветов, мерное гудение этерионов и оживлённое ползанье муравьёв, бушующие водопады и едва слышимый треск внутри деревьев — а ночью выжала бы себя в постель и там проспала бы ещё три дня.              Она была собой впервые за долгое время.              Над головой, в кружеве белых цветов, небо было так близко, как теперь только могло быть. Среди облаков виднелась точка, и она высматривала её, пока та приближалась, как кораблик по воде. Она была так измотана после лихорадки, а воздух был так свеж, что ей бы хотелось иметь его рядом с собой.              Она даже позволила Диавалю приземлиться, прежде чем обратить его.              Он поднял бровь. Она улыбнулась так, как, она надеялась, сможет стушевать всю горечь, возникшую между ними в последнее время. Теперь это могло быть позади.              Что бы он ни прочитал на её лице после разглядывания столь пристального, что он наверняка пересчитал её ресницы, и какие бы чувства она ни излучала в ответ, их, по-видимому, было достаточно, чтобы он карикатурно фыркнул и сел рядом с ней в кругу света. Они подставили лица солнцу. Признаться, у неё почти болели руки от грандиозной лёгкости, словно она часами свисала с обрыва и наконец нашла способ подняться обратно — свои последние опасения она отставила в сторону в его приятно-молчаливой компании.              И ей ведь тоже не надо будет ничего говорить! Уже и говорить нечего! Облегчение можно было есть ложками.              О радость, радость, радость!              И за него, за него тоже. В конце концов, он обожал девчонку — она была ему по сути собственным птенцом. Не пытался даже годами это отрицать, счастливчик.              Глаза его мило мерцали. С минуту он сидел с руками на груди, но наконец убрал их.              Свои же Малефисента оставила за спиной, откинулась к стволу дерева, ожидая, что Диаваль, с его иногда искрящимся умением читать её мысли, расскажет ещё что-нибудь хорошее, что угодно.              — На кого смотрели сегодня? — спросил тот. Наклоном головы Малефисента показала на этерионов, чей гул затопил небо. Диаваль протянул долгое «о-о-о». — Эти, конечно, красивые. Ради них можно было и подняться в такую несусветную высь.              Молоде-е-ец.              — Могу ли признаться кое в чём? — Фея распахнула глаза. — Я провёл, может быть, три минуты в замке, — протянул Диаваль. — Остальное время просто летел достаточно высоко, чтобы видеть море. Там сегодня всё спокойно. Вода синяя-синяя.              Его осторожность подкупала. Она хмыкнула:              — Рада за чаек.              Он кивнул, не открывая глаз.              И всё-таки они были смешной двоицей. Она почти видела, что Аврора в них нашла.              Её руки тогда, к её собственному удивлению, зачесались погладить его по голове. Словно она вновь забыла, что он человек. Теперь это выглядело бы гораздо смешнее. Что она вообще делала бы? Она бы... ну, она бы гладила его по волосам. Что звучало смешно. И странно. Как бы он сам отреагировал?...              Но опять же, она ведь даже касалась его лица раньше. Было несложно вспомнить, каково это было. Он был тёплым и мягким и почти хрупким.              Она пропустила, когда он успел открыть глаза.              — Что? — спросил он, нерешительно приподняв уголки губ. Она повела бровью, и улыбка расцвела сама собой. — Чему ты улыбаешься?              Малефисента загадочно пожала плечами.              — А ты?              — Понятия не имею, — прыснул он. Она засмеялась над его смехом, и он согнулся, подрагивая плечами. Громко выдохнул, выпрямляясь от какой-то мысли. Какая мысль его остановила? Она могла только гадать. Она всегда в конечном итоге появляется у всех смеющихся, когда они решают перестать. — Нет, а если серьёзно? Что происходит?              — Лучше ты услышишь это от неё, — дёрнула плечом фея.              На мимолётный миг брови Диаваля подёрнулись — он открыл рот…              — Диаваль!!! — надорвалась издалека Аврора. — Диава-а-а-аль!!!              Придерживая уже, разумеется, испачканное платье, горя от тихого восторга, Аврора тщетно оббегала овраги навстречу им. Диаваль стоял под изогнутыми ветвями, солнечный свет играл на его тёмном одеянии.              — Я пришла сказать тебе кое-что, — сказала она, сцепив руки за спиной, с ноткой озорства в голосе. — Что-то невероятное. Ни за что не поверишь.              Диаваль склонил голову набок, как делал в своей пернатой форме.              — Неужто? Не таи.              Она рассмеялась:              — Я буду жить на Топких Болотах!              На мгновение наступила тишина. Затем, как будто слова наполнили его светом, его лицо расплылось в улыбке, яркой и мальчишеской, беззащитной в своей радости.              — Ты… правда? — он сделал нетерпеливый шаг — нет, прыжок — к ней. — Ты это серьёзно?              — Да!              — Ты — здесь?              — Да!!! Ты же знаешь, как бы я этого хотела!              — Хочешь сказать, ты не мечтаешь провести свою жизнь в разваливающейся хижине у чёрта на куличках? — прищурился он. Аврора покачала головой, радуясь его восторгу. Диаваль бросил взгляд на фею: — И ты об этом знаешь, да?              Чудище хлопнула она его по плечу:              — Конечно, знает, глупенький! Это наш общий план.              — Так вы двое в сговоре?              — Ну, последние десять минут да. Мы только что всё продумали. Но уже завтра я буду здесь навсегда!              — Завтр— Погоди, завтра? — он помотал головой. — Так вы уже начали?              — Кому-то нужно почистить уши! — протянула Аврора, насмешливо повторяя его давние слова. — Крёстная сказала мне сказать им сегодня, чтобы завтра на день рождения я уже была здесь. Отпразднуем вместе.              Диаваль замер.              Радость на его лице не померкла, а рухнула, как птица, подстреленная в полёте. Его губы приоткрылись, но слов не было. Он просто посмотрел — не на Аврору, а на неё.              На Малефисенту.              Что-то прошло между ними, что-то невидимое, но острое, как когти.              Улыбка Авроры дрогнула.              — Диаваль?              Но он не ответил. Его взгляд был прикован к Малефисенте, и...              И он что-то понял.              В этот момент она увидела, как в его тёмных глазах забрезжило осознание — как что-то увядает у неё глазах.              — Ты не рад?              Наконец Диаваль посмотрел на Аврору. Его черты разгладились, буря в глазах скрылась.              — Что?              — Ты не рад?              — Конечно, рад, — пробормотал он, словно в трансе.              Тем не менее он притянул Аврору в объятия: его руки обвились вокруг её маленького тела, держа с силой, которая казалась почти отчаянной. Он зарылся лицом в её волосы, но его взгляд — его взгляд оставался на Малефисенте, тёмный и непроницаемый.              Когда он наконец отстранился, то прочистил горло.              — Я внезапно понял, что ещё не выбрал тебе подарок.              Аврора прыснула:              — О, Диаваль, ты ведь знаешь, что я не жду ничего особенн…              — Мне нужно обсудить это с госпожой, — вставил тот, и у феи встал ком в горле. — Хочу узнать, совпадают ли наши идеи. Ты ведь понимаешь, что…              — Мне нужно отойти? Хах, хорошо, — Чудище смиренно склонила голову. Поймав взглядом одного из летающих этерионов, она зашагала прочь.              И чем меньше становился её силуэт, тем больше Диаваль вытягивался — тем быстрее Малефисента готовилась применить магию — чтобы сделать что, она точно не знала.              Но его взгляд оказался проворнее.              — Чего мы этим добиваемся? — отчеканил он — и тут же торопясь прибавил: — Не лги мне. Я не желаю тратить ни минуты на догадки.              Сдерживая вздох, сдерживая его взгляд, колдунья выпрямила плечи.              — Мы оставим её на вересковых пустошах, подальше от опасности.              — И это мы празднуем? — прищурился он. А затем с его губ сорвался смешок. Пугающий звук. Он продолжил посмеиваться, отворачивая голову. — Что самое безобидное я могу сказать, чтобы ты обратила меня? — сказал он вдруг.              Малефисента сжала кулаки.              — Ничего.              — «Ничего».              Она щёлкнула пальцами.              Аврора отправилась домой — в приливе беспокойства фея задержалась рядом с домиком. Там звенела посуда, которую ставили на очаг, шипело что-то на огне. Шумела и булькала вода в корытах, где мыли миски — из окон вываливалась перебранка: Фислвит не вымыла посуду с вечера. Всё это в домике фей называлось «поздним завтраком». После обеда Аврора должна будет рассказать всё тётушкам, и к закату вернуться на Топи с самыми нужными вещами. Они заберут остальное позже, это не так важно. Действовать нужно безотлагательно. Аврора немедленно должна оказаться на вересковых пустошах, на безопасном расстоянии от веретен.              Славно будет забрать Аврору подальше от этой троицы. Она разрешит им заходить в гости раз в месяц. Может, в два.              Наконец дверца над ступенями открылась, и показалась Аврора — переодетая, в небесно-голубом платье. Она наскоро попрощалась с тётками и направилась по тропинке прочь. В руках она не несла ни корзины, ни мешочка — а значит, её не послали за ягодами и не отправили стирать в ручье бельё. Однако Аврора побежала к ручью.              В своём платье она казалась каплей воды, речным духом. Идя вдоль берега, Аврора остановилась у одного из камней, где часто проводила время. Поглядела по сторонам — впрочем, не настолько внимательно, чтобы заметить Малефисенту и Диаваля в зарослях по ту сторону ручья — и откашлялась. Сложила руки. Сделала пару шагов — а потом вдруг развернулась и сделала ровно такую же пару шагов, но в обратном направлении.              — Тётушки, — услышала Малефисента. Тётушек поблизости решительно не было. Аврора вновь развернулась, словно так и не решала, куда она идёт. — Мне уже почти шестнадцать, и я сама решаю свою судьбу... Нет, не так… — она раздосадовано опустила руки.              Ах. Репетирует.              Малефисента улыбнулась.              — Конечно, я вас очень люблю, но пришло время расстаться. Вы были ко мне так добры, хоть по рассеянности и накормили однажды пауками…              Малефисента услышала шум на секунду раньше Авроры. Но и её голос резко оборвался, когда она из-за кустов камыша послышались звуки. Бросив взор по сторонам, Аврора приметила развесистое дерево и живо спряталась за ним.              Спустя секунду фея из зарослей вышел юноша.              Где-то позади фыркала величавая белая лошадь — он приложил палец к губам, как будто та могла бы понять этот жест — удивительно, но, похоже, поняла. Юнец смахнул упавшую на глаза густую каштановую прядь и огляделся.              — Есть здесь кто-нибудь?              Одним глазком Аврора выглянула из своего укрытия. Но, конечно, туда чужак и глядел — с выражением какого-то чуть ли не облегчения — и она снова поспешила спрятаться, а щеки её запылали.              Это не предвещало ничего хорошего.              Принцесса ещё никогда близко не видела мужчин, да еще таких. А этот, нельзя не признать, был довольно-таки красив — у него была величественная осанка, его длинный плащ держался на широких плечах и, насколько можно было разглядеть за волосами, которые делали его похожим на овечку, в глазах не было злого умысла.              Это только пока.              Что произойдёт, если они с Авророй заговорят? Очарует ли этот мальчишка её точно так же, как в своё время очаровал Малефисенту Стефан? Захочет ли она после этого жить на вересковых топях? Или предаст свою крёстную фею по примеру отца?              Пока эти мысли стаей проносились в голове Малефисенты, юноша ещё на шаг приблизился к Авроре.              — Добрый день, — обратился он к дереву.              Последовала неловкая пауза. Наконец Аврора осторожно выступила в сторону. Выглядела она, как запуганный зверёк. Незнакомец склонил голову в приветствии:              — Прошу прощения за беспокойство. Но я держу путь к замку короля Стефана, да вот безнадежно заплутал, — он издал самоуничижительный смешок. — Не можешь ли мне помочь? — с этими словами он сделал очередной шаг вперед.              Аврора нервно отступила назад — но запнулась о камень и тяжело плюхнулась на землю.              — Прости! — сказал юноша, кидаясь на помощь. — Это всё моя неуклюжесть. Я двигался слишком поспешно и напугал… тебя…              И именно в этот момент, когда он обеими руками взял ладонь Авроры, чтобы помочь ей встать на ноги, сверху упал солнечный луч и заиграл в её золотистых волосах, осветив её маленькую фигурку и прекрасное лицо. Малефисента могла только смотреть, как широко раскрылись глаза юноши. Он был заворожён. Малефисента увидела, как участилось его дыхание, как покраснело его лицо.              Юноша отпустил её руку, словно обжёгся. Аврора напряженно поднесла её к горлу.              — Прошу простить, — поклонился тот, словно униженный собственным поступком.              Теперь уже Аврора стояла в неясном молчании. Она покачнулась на месте, потёрла пальцы друг о друга.              — Он в той стороне, — чуть слышно вымолвила она наконец. Юноша кивнул, но не ответил. — Замок, — добавила Аврора, не уверенная в том, что он понимает, о чём речь.              Он снова кивнул.              Смеяться ей или плакать?              Мальчишка потерял голову с первого взгляда, это очевидно. А Аврора? Что ж, она становилась всё смелее с каждой секундой. Если бы всё это не было так некстати, Малефисента должна была бы гордиться своим храбрым Чудищем. Но в сердцах ей хотелось, чтобы она помалкивала.              — Как твоё имя? — спросила Аврора, пытаясь расшевелить юношу.              Юноша опять ничего не сказал. Во всяком случае, не сразу. Он просто стоял как вкопанный и, похоже, не мог вспомнить даже собственного имени. Наконец он тряхнул головой, моргнул, словно пробуждаясь от долгого сна, и ответил:              — Я Филипп. Меня зовут Филипп.              Аврора улыбнулась и сделала маленький поклон.              — Здравствуй, Филипп.              — А как зовут тебя? — зачарованно спросил тот.              — Аврора.              — Здравствуй, Аврора, — Филипп повторил её жест, что, похоже, они оба нашли забавным: Аврора усмехнулась, Филипп сделал то же самое.              Вокруг них щебетали птицы, веял легкий ветерок, а они все стояли, глядя в глаза друг другу. Казалось, что время для них остановилось.              А для Малефисенты оно понеслось вскачь. Она отлично понимала, что сейчас произойдёт. Этот Филипп начнет ухаживать за её Авророй. Заберет её отсюда и никак не сможет защитить от проклятия. А Аврора последует, не подозревая о грозящей ей опасности. Малефисента вздохнула и стала ждать, окажется ли она права.              — Действительно рад знакомству. Ещё раз прости меня и… мою… неуклюжесть.              — Прощаю, — сказала Аврора нарочито серьёзно и разошлась в ещё одном деланном поклоне — видимо, они ей понравились. Или они понравились ему, и она хотела его позабавить. Если так, то ей удалось.              — Хорошо, — кивнул тот в сотый раз. Вновь помолчал. И вздохнул: — Ну что ж. Благодарю за помощь. Мне, пожалуй, пора идти. Прощай.              Придерживая рукоятку меча на поясе, он громко свистнул своей лошади. Она отозвалась, и Филипп поспешил через заросли прочь.              Авроре понадобилось три секунды, чтобы собраться с духом.              А затем она, как фея-росинка, поскакала следом.              Филипп уже вскочил в седло подбежавшей белой лошади и нерешительно её разворачивал, когда она достигла его.              — Ты будешь возвращаться этой же дорогой? — крикнула она вслед.              — Да!              — Значит, мы ещё увидимся? — голос её подпрыгнул в волнении.              — Конечно, и скоро! Ничто меня не остановит, — с улыбкой ответил Филипп, оглянувшись через плечо.              Аврора счастливо рассмеялась.              — Тогда до скорого.              — До скорого.              — До свидания, — просияла она, помахивая рукой.              Филипп выдал вдруг великолепное:              — До скорого свидания!              И погнал лошадь вперёд. Аврора помахала вслед, когда он ещё раз обернулся, словно желая убедиться, что она все ещё здесь. Филипп давно скрылся из глаз, а Аврора ещё долго стояла на том же месте.              Малефисента тоже не могла отвести взгляда — от этой сцены, и от сухого удушающего трепета, накрывшего её как ушат холодной воды. В ушах звенело — и сделалось ещё хуже, когда Диаваль, сидевший на хлюпкой веточке рядом, зашёлся отчаянным карканьем. Когда призывы остались проигнорированы, он сорвался с места и принялся махать крыльями прямо ей в лицо, требуя, требуя…              — Да угомонись ты! — прошипела она, едва останавливая себя, чтобы не схватить его за лапки и отбросить подальше.              Когда Диаваль не прекратил свою атаку, она щёлкнула пальцами.              Их взгляды пересеклись, и он вскинул брови.              — Ну-у? — его лицо расплылось в глупейшей улыбке — самой беспечной, что она когда-либо на нём видела. У уголков горящих глаз сложились морщинки. — Он и снимет заклятье!              Это почти смешно. Она и рассмеялась, насмешливо и бесцветно.              — Нет, Диаваль, он не снимет.              — Да! Поцелуем истинной любви, что сильнее всех на свете чар!              — Любви, говоришь? — переспросила Малефисента. Сердце её было червивым яблоком. — До сих пор так ничего и не понял?              Его лицо упало постепенно: сначала насупились брови, затем появилось напряжение в глазах, губы превратились в черту. Она почти постыдилась своего ядовитого смеха. Почти.              Ведь не может он говорить это серьёзно? Неужели не понимает? Вот поэтому Аврору и нужно укрыть на вересковых пустошах. Потому что есть подобные дураки, готовые поверить, что есть способ избежать неизбежного. Искренне полагающие, что только что стали свидетелями любви с первого взгляда, любви, способной победить зло. Прожить столько лет на свете и по-прежнему быть таким наивным, таким упрямым, такими… Она не могла и дальше смотреть ему в глаза.              — Её не существует, а посему заклятье не снять.              Нельзя, нельзя смотреть на него.              Прошла вечность, прежде чем он заговорил — так тихо, так разбито.              — Так говорит твоё сердце, но... Но не Авроры. А вдруг этот юноша может стать её единственным шансом на спасение? — нажал он вдруг. Как горячая вспышка, Малефисента встрепенулась. Вот-вот он сломается и скажет, что всё разгадал. Что не доверяет её плану. — И это её судьба, её жизнь, а не твоя! Разве ты ещё недостаточно натворила дел?              Его слова ранили хуже железа. Диаваль говорил правду. Она действительно много натворила, слишком много. Она знает это.              И он знает, что она это знает — осенило её вдруг. Он сказал это только затем, чтобы ранить её.              Как он смеет.              Какого чёрта он продолжает нажимать на неё? Какое право имеет указывать на то, что и так известно? Как смеет добавлять к её разъедающему чувству вины, давить на её рану?              Какой он ей судья?! Они в одной лодке. Считает, он лучше её? Считает, может сейчас умыть руки? Предатель, предатель, предатель —              Она занесла руку—              — Ну давай! — отрезал он. Её могло бы обмануть то, как спокойно, как пусто звучал его голос — если бы не воющая тоска в его глазах. Лишь на полсекунды взгляд метнулся к её руке — затем он впился так больно, что она почувствовала себя совершенно, совершенно оголённой. — Превращай меня в кого хочешь. В птицу, в мошку. Мне уже всё равно.              Не ожидая разрешения — даже не глядя на неё — Диаваль развернулся и зашагал прочь.              Прикованная к месту, Малефисента провожала его взглядом, кипя от раздирающих её чувств. Она ненавидела Диаваля за то, что он с ней так разговаривал. Ненавидела за то, что в который раз заставил её почувствовать свою вину. Но если она так его ненавидела, почему его сокрушённое лицо пронзало её до глубины души? Почему хотела, чтобы он остановился, посмотрел назад? Почему хотела сразить его и превратить в пыль? Почему хотела, чтобы он сделал то же самое с ней?              Почему он делал всё таким сложным? Он запутал клубок, который нельзя распутать, — возможно, самое сложное чувство, которое она когда-либо испытывала по отношению к другому.              Остаток дня прошёл в одиночестве. Она пыталась ухватиться за ту малую радость, которую чувствовала утром, — потому что в конце концов, факты оставались неизменными: Аврора будет жить на болотах и ​​избежит своей участи, что бы ни думали другие в своем нехарактерном приступе пессимизма и несчастья, — но удавалось это с переменным успехом.              Как бы она ни была полна гневной решимости, вид заката погрузил её дух в туманный страх, от которого ослабли конечности. Тем не менее она направилась к Стене, волоча за собой свою тень, чтобы встретить Аврору — та должна была прийти, рассказав тётушкам о своих планах. Она стала добычей ожиданию.              Как всё прошло? раздумывала она. Пикси, должно быть, устроили ужасный переполох, потому это всё и занимает целую вечность. Или, возможно, она всё ещё была в процессе подслащивания сделки, заигрывания с ними.              Но когда она придёт, это будет уже совсем другая история. У неё было несколько мыслей на уме, несколько новых чудных местечек. Замечательные деревья, созданные для того, чтобы провести первую летнюю ночь на болотах. Поющие нимфы. Огнеплоды и смеющиеся ягоды. Шарады и книги, чтобы говорить от до рассвета.              Аврора должна была прийти в любую минуту. Небеса наливались отблесками багрового, бросали на руки красноватые отсветы, и деревья казались выше и тяжелее. Сладкий воздух мало что значил и совсем не радовал. Одиночество сдавливало шею.              Так она стояла и ждала. Когда ей надоело стоять, она пошла от одного дерева к другому и обратно, как собака на поводке. И ещё раз. И ещё.              Пока она ходила кругами, её синяки становились желтыми. Это был настоящий позор — то, как они разошлись. Она едва сказала слово, и всё-таки лучше бы она сказала ещё меньше.              Но трудно искренне сожалеть о своих словах, когда ты права. А она была права.              Разве нет?              Любви не существует.              Как могло быть иначе? Все ее маленькие трагедии в жизни указывали на это. Все горькие сцены потерь, больших надежд и сокрушительного горя, все люди, которые начинали как её друзья и стали призраками, что преследовали её. Все люди, которые выбрали что-то другое: свои амбиции, свои чувства, свою безопасность — вместо неё.              Могла ли она ошибаться? Она была личностью, и он тоже. Она влюблялась раньше, и он тоже. Её предавали, и, по-своему, его тоже. Как он однажды сказал: «Я что, так искромётно шучу, что не выгляжу так, будто прожил жизнь?»              Ха. Он бы удивился, узнав, сколько слов, адресованных им ей, она помнила, и как часто она о них думала. Он бы сказал: «Боанн, я не знал, что ты слушаешь, когда я говорю». Она слушала, и смотрела, и помнила. И его выражение лица, и то, как звучал его голос, когда он это говорил.              Но разве вся эта жизнь не должна была привести к обратному? Он прожил жизнь — чёрт возьми, так много своей жизни он прожил рядом с ней! Как ему удалось это сделать и выйти с другой стороны настолько отличным от неё? Что, чёрт возьми, он может знать об Истинной Любви, чего не знает она?              Где Аврора? Почему её всё ещё нет?              Шаркала сухая трава. Небо истекло кровью совершенно — она не видела собственных ног в наступающей ночи. Синий выцвел в чёрный. Поляна казалась крошечной, её круги — ещё меньше.              Сначала она почувствовала это на спине.              В темноте. За ней наблюдали.              Фея посмотрела по сторонам. Ничего. Никого. Но он был здесь. С какой стороны? С этого дерева? Нет, он человек. За этим деревом? За этим?              Так ли Стефан себя чувствует всё время? Вот каково это, когда за тобой следит ворон? Он сливается с темнотой, исчезает в тенях, но ты точно знаешь, что он где-то здесь, в шаге от тебя — смотрит, наблюдает за твоими движениями и ненавидит, ненавидит, ненавидит…              Она снова огляделась, плот на надвигающейся волне смутного страха. Не здесь, его здесь не было. Была только темнота и—              — Я мог бы проведать её.              Фея оцепенела. Диаваль стоял, прислонившись к дереву, с руками на груди. Словно его обидело, что его не нашли.              — Нет. Она придёт. Если не сейчас, то утром.              — Ах. Значит, мы будем просто… ждать. Какая удача, что время как раз так благоволит нам, — процедил он. Их взгляды встретились. Что бы ни сломалось во время их прошлого разговора, похоже, это было навсегда — больше сдерживать своих слов он не станет. Он выступил на свет. — Тот юноша, он вернулся? Он поклялся прийти на то место снова — может, он заблудился в лесу в темноте? Мы могли бы...              — Ты не можешь в самом деле думать об этом. Это глупость.              — Точно. В отличие от нашего плана.              — На что ты намекаешь? — ощетинилась колдунья.              — Что когда Стефан запирает её в лесу от прялок, он наивный дурак, но когда это делаем мы, это мудрый план, — он наклонил голову. — Ты так и не сняла проклятие, не так ли? Иначе мы бы не искали способов его обойти.              Он звучал именно так, как она себе представляла. Холодно, обиженно и сердито. Коварные снисходительные тона были неожиданностью и новой раной, но, с другой стороны, у неё и так было достаточно причин сжимать свой посох, ещё одна мало что изменит.              — Она хоть знает, зачем так торопится на Болота? Знает о проклятье?              — Не знает.              — Разумеется.              — Мерзкий вредитель, — выдохнула она в сердцах. — Ты приберёг свой яд, чтобы пинать меня, когда я уже страдаю.              — Ты страдаешь? Сегодня утром ты выглядела весьма воодушевленной, — прищурился он. Фея сглотнула. Он приблизился. Теперь ей был виден тусклый блеск его одежд и серо-пепельное, как будто прозрачное лицо. Два тёмных уголька пробежались по её лицу. Она отвела взгляд. — Разве тебе её было мало? — протянул он, надвигаясь всё ближе, звуча всё надломленнее. — Неужели даже после месяцев, проведённых в её обществе, неужели даже после всех твоих страданий тебе по-прежнему всё равно?              Всё в ней накалилось добела.              — Ты думаешь, мне всё равно? Ты думаешь, я не просыпаюсь каждый день, зная, что прокляла её? Что я не мучаюсь?              — Раз ты так мучаешься, то отмени его! — крикнул он вдруг. — Отмени его к чёр—              — Я пыталась!!! У меня не вышло!              — …Что?              — Я пыталась снять проклятие! ​— повторила она громко своё мятежное и великое измученное признание. — Оно не поддалось.              В груди всколыхнулась что-то огромное и страшное. Она почти торжественно подняла наконец голову и встретила бескровный гранит его лица.              — Что значит, не поддалось? — повторил он растерянно. — Ты сама его наложила! Когда ты пробовала? Ты пыталась ещё раз? Ты уверена? — панически заваливал он, вытягиваясь, одним большим взглядом бросившись к ней. — Почему так? Почему?              Его расспросы содрогнули её — сердце ухнуло в бездну, и голос её пропал.              — Оно было слишком сильным, — произнесла она, глядя перед собой. — Я воздвигла гору, которую не могу разрушить.              — Когда это было?              — Месяц назад.              — Месяц! И ты и словом не обмолвилась.              Он прозвучал почти что нежно. Призраком его рука потянулась к ней, но замерла, осталась незаконченным жестом.              — Что бы это изменило?              — Всё! — проскулил он горячо. — Мы бы—Меня сейчас стошнит.              Он скорчился, изогнулся. С минуту в исступлённом молчании Малефисента следила, как он извивался, царапался и кусался и плакал. Скрежетал зубами и тяжело дышал. Под конец он склонил на бок мокрое лицо, будто прислушивался.              Сухая и холодная, как иней, злость покалывала её. Не будь она пригвождена к месту, она бы убежала. Но она не должна была бояться! Не должна была! Монстром была её жалость, но и она сама была монстром.              — Не смей лить слёзы, — бросила она — и из уст её одно за другим упали налитые гневом и придавленной жалостью слова. — Ты это всё и начал. Да. Если бы не ты, я бы никогда не взглянула на неё дважды, никогда бы не наблюдала, как она растёт, — выплюнула она. Диаваль смеялся, смеялся изумлённо и беззвучно и грозно, короткими падающими вздохами, — никогда бы... Никогда бы не провела недели, мучаясь из-за необходимости рассказать ей об этом!              — Это наш последний день, — брызнул он, словно плюнул в неё. — Завтра к закату она будет всё равно что мертва. Хочешь искать виноватого? Среди нас двоих? — прошептал он — она вздрогнула. — Шестнадцать лет я оправдывал тебя перед самим собой. Я надеялся, что её теплота рано или поздно смягчит тебя. И мне казалось, что так оно и есть. Мне показалось, что ты передумала. Разве не это ты сказала мне после охоты, и я поверил—я поверил тебе— Какая разница, — он закрыл лицо рукой. — Это уже не имеет значения. Заклятие всё равно нельзя снять. Хах! Ты сама сказала — нерушимо и вечно. И ты думаешь перехитрить рок, спрятав её.              Из бездонной обиды и стыда Малефисента достала слова.              — Больше мы ничего не можем сделать.              — Мы можем найти мальчика, — наклонил голову он. В сухой злости фея перекосила рот. — Нет? Нет, конечно, сейчас важнее найти виноватого! Ладно, если тебе так нравится, возложи вину на меня. Просто дай мне найти мальчика.              Он помешался. Он помешался.              — Нет!              — Нет… — повторил он скрипом. — Ты такая мудрая. Ты так хорошо знаешь мир, что тебе даже можно не сомневаться в себе. Можно даже не пытаться увидеть его как-то иначе, можно отказаться от нашего единственного шанса—!              — Это не шанс — это безумие! — крикнула она в ответ на эту отчаянную бурю. Разум её мутился. — Почему ты так помешан на этом поцелуе?              — Потому что таково твоё чёртово заклинание! — вскликнул Диаваль. — И твоя магия не подчиняется твоим собственным представлениям об этом мире, ей всё равно, что ты думаешь о любви! И если заклятие действительно не может быть сломано ничем другим, то мы должны попытаться сломать его на условиях, которые ты установила, а не пытаться обойти его!...              Фея стиснула виски руками:              — Думаешь, это сработает? Думаешь, оголец, которого она встретила всего один раз, спасёт её?              — Я не знаю!!! Я не знаю! Но почему бы нам не перестраховаться? Почему бы нам просто не попробовать? — он протянул руки по обе стороны от неё; они зависли в воздухе в нескольких дюймах от нее — ей показалось, он неосознанно намеревался и не решался схватить её за плечи. Лицо его склонилось к её — он так согнулся, что глядел на неё снизу вверх. Глаза, блестящие и сухие, впились в неё. — Ты можешь спрятать её на Болотах, как ты и хочешь. Просто оставим здесь и его. Я найду его.              — Нет!              — Тебе нечего терять, кроме своих убеждений...              — Нет, — судорожно вздохнула она.              — Пожалуйста. Малефисента.              В нестерпимой муке фея прошипела:              — Я не разрешала тебе произносить моё имя.              Он отшатнулся, словно его ударили в живот.              — Я говорю с тобой не как твой слуга, а как одна душа говорит с другой — и ты слышишь только своё имя, только себя! — прозвенел он тонким стеклом. — Зачем я только пытаюсь!              — Мы этого не сделаем, — тихо, как удаляющиеся шаги, повторила Малефисента. Далёкий, чёрный, тяжёлый как глыба, Диаваль усмехнулся:              — Конечно, нет. Не сделаем, — бросил он, и она вдруг почувствовала себя такой же беспомощной. Его пламенный взор пожирал её. — Мы доверим себя судьбе, мы оставим её лежать на остаток дней. Надеюсь, мы проведём их счастливыми и утешёнными тем, что, по крайней мере, ты всегда была права насчёт этого мира. Наверное! Наверное, потому что мы никогда не узнаем! — взревел он.              Она впилась глазами в его руки. Ей хотелось вырвать их с корнем — или расплакаться и упасть в них. Его слова поразили её в самое сердце, но что ей было делать? С прахом во рту она шикнула:              — Ты забыл своё место.              — Ну, тогда накажи меня так, как ты обычно это делаешь! Верни мне мой клюв и мои когти! Верни мне мои крылья, и я с радостью уберусь отсюда!              Она смилостивилась. Магия отскочила от неё бушующей волной, и вот мимо неё пролетела птица. Уже через пару секунд его будто никогда здесь и не было.              Безмолвная и холодная, дрожащая, Малефисента осталась одна, и крику души её вторили шумящие деревья.              Ещё час она простояла там, во мгле, в ожидании, пока гордость её не сдалась. Ноги унесли её в тёмные заросли, где она решилась провести время до утра.              Ей казалось, что она всю ночь не сомкнёт глаз — однако она уснула, едва её голова коснулась ветвей. И всё же, пробудившись, она почувствовала себя скорее отошедшей от транса, нежели выспавшейся. Над Стеной занимался серый рассвет, воздух был голубым и кислым. Туфли намокли от росы.              Беззвучно и машинально она вернулась к месту, куда приковала себя ночью. Поставила себя на то же место и не могла поверить тому, что случилось здесь ночью. Он не вернётся? Невозможно. Он должен. Он был сделан из того же, что она, пил из того же кубка страданий.              Он вернулся.              Через полчаса, с рассветом. Не замедляясь, он нёсся навстречу — и в размахе его крыльев, а может, в его молчании и прямом взгляде на неё было некое предчувствие. Едва шевелясь, он пронёсся над её головой и сел на ветвь позади. Фея обернулась. Он сложил крылья и застыл.              В мучениях она пыталась разглядеть хоть что-либо в его лице — презрение, или прощение, или…              Предупреждение. Оно печатью вдруг отложилось в голове, словно он принёс его в клюве и вложил туда — оно прозвенело вдруг по поляне громким, дрожащим голосом:              — Фея-крёстная!