Орнитология

      Ей нечего бояться.              Ей нечего бояться, твердила она, ступая из тени в холодное мокрое утро, вслушиваясь в быстрые шаги по мягкой траве. Диаваль остался позади, но даже это её не сломит. Он поселил в её душу отчаянные сомнения, безнадёжный как никогда — но и они рассеются, как марево. Она была права и останется права. Ей нечего бояться.              Слабо верилось.              — Фея-крёстная! — разнёсся голос Авроры над лесной поляной.              — Я здесь, — сказала фея как можно спокойнее.              Сотни цветов наблюдали за ними, деревья склонили головы, прислушиваясь. Глаза девушки, обычно ясные, были сейчас полны слёз, локоны растрепались.              — Почему мне не говорили, что я проклята? — полным муки голосом спросила она.              Так все блеклые надежды угасли окончательно, все худшие опасения увязли в горле. Эти суетливые кумушки всё-таки рассказали Авроре о том, что произошло много лет назад — впрочем, этого стоило ожидать. Но как много она теперь знает…? На что можно рассчитывать?              Пока её разум метался между вариантами, каждый мрачнее предыдущего, Чудище подняла взгляд. Голос её вздрогнул:              — Скажи, это правда?              Такая доверчивая фраза — и обезоруживающая уязвимость. Аврора обратилась к ней как к той, кто обязательно скажет всю истину. И вот так она поняла, что не может сказать ничего другого.              — Да.              Лицо Авроры поникло. Всхлип сорвался с искусанных губ.              — Но за что? — крикнула она. — Я была ребёнком, в чём я провинилась…? — Она водила взглядом по земле, хрустнула пальцами, нахмурившись: — Тётушки сказали, это была злая фея. Не могу вспомнить, как её зовут… Они сказали… — задыхалась она, — сказали…              И сами листья прошептали её имя. Когда-то громкое, оно прошелестело по воздуху как освистывание. Она забрала его себе.              — Малефисента.              Как ужасно оно, её долгое имя-заклинание. Клеймо злобы, навязанное с рождения. Знали ли её родители с самого начала? Была ли это секунда предначертана?              Аврора закивала, поднимая лик. Взглянула в глаза, не открываясь, ища поддержки. Но потом она настала, эта секунда. Она смотрела, как исказились мельчайшие мускулы на её лице: как вздрогнули губы, подёрнулись брови — как в глазах появился этот крошечный опустошающий блеск — как перехватило дыхание — она поняла.              — Так это ты? — её глаза окинули её, будто видели впервые. — Ты и есть Малефисента?              Голос звучал так хрупко. Пожалуйста, опровергни это. Пожалуйста, утешь мою веру в тебя.              — Да.              Какой смысл лгать. Да и правду говорить незачем — оправдываться, объясняться. Её прежняя боль никак не извиняла причинённую. Бесполезно пытаться унять, даже просить прощения. Она не простит её, и она не успокоится, и это будет правильно. Аврора имела право злиться, имела право на слёзы предательства. Фея оставила ей возможность выразить их сполна. Это меньшее, что она могла предложить — маленькую крупицу честности и уважения к ней.              И все же слабость взяла верх, лишь на миг — со слезами на глазах фея ступила вперёд, отчаянно, чтобы выпросить хоть минуту, хоть слово — Аврора яростно отпрянула, увернулась, затрясла головой и закричала:              — Нет! Не подходи ко мне! — лицо её искривилось, и она развернулась отбегая. — Ты и есть то самое зло! Само зло!              Малефисента отошла. Подбирая платье и не подбирая слёз, Аврора скрылась в зарослях — она не стала бежать следом. Она всё равно потеряла её.              Грянул гром, пронеслось холодным дыханием обещание дождя. Глядя на опустевшую поляну, Малефисента позволила последним силам покинуть её. Ей стало тяжело дышать. Слишком долго она не желала признаться в том, что на самом деле совершила, — ни себе самой, ни Авроре, а теперь настал час расплаты. Её жгучая, оправданная ненависть.              Но ведь это не главное. Важно не то, что Аврора узнала о проклятье и возненавидела «фею-крёстную», и даже не то, что она убежала — важно, что Аврора не будет в безопасности на Болотах, когда сядет солнце, и…              И они потеряли последнюю надежду спасти её.              Если только…              Чёрт возьми! Она сдаётся! Она сдаётся!              Малефисента вцепилась в посох, пронеслась мимо дерева, как грозовое облако:              — Найди мальчишку!              Может быть, он прав. Чёрт возьми, может быть Диаваль прав и настоящая любовь существует — хотя бы для некоторых людей.              Ворон взмыл в воздух, а Малефисента ринулась к домику на лужайке. Была ли Аврора на лошади, оставила ли её неподалёку? Если да, то она наверняка была уже слишком далеко — на пути в замок, где, наверняка, стремилась встретиться с родителями. Но если ей сначала нужно вернуться домой — быть может, ещё не поздно, ещё можно успеть остановить её! Может статься, те три феи хотя бы раз в жизни сделают что-то правильно и не допустят, чтобы она ушла!              Домик встретил её тихим приветствием — даром что кровь гудела в ушах громче мыслей. Малефисента взбежала по лестнице в комнату Авроры — и обнаружила её пустой. Гневный крик сорвался с её уст — и всё же, как глупо, она вышла и зашла из входной двери в каком-то слепом уповании самодура.              Но, конечно, и зал был пуст. Оставленный разваливающийся торт, позабытая посуда. Мокрый платок на столе. Звенящая тишина — ни пикси, ни Чернички в стойле. Ни Авроры.              Если она ускакала сразу после разговора, то она наверняка уже в замке — встречает своего отца, узнаёт о нём много правды и неправды, знакомится с жизнью, которой должна была жить шестнадцать лет. На коне туда она добралась бы гораздо быстрее, чем Малефисента пробиралась пешком с границы к домику лесника. Но даже если они разминулись всего на несколько минут — она уже в пути. Хоть небо и тяжелело свинцом, в воздухе чувствовался послеполуденная сухость. Сколько ещё до заката…?              Диаваль нашёл её заламывающей руки и бессмысленно пялящейся на торт. В изгибе его крыла чувствовалась тревожная уверенность, и, не нуждаясь в словах, она последовала за ним.              Далеко идти не пришлось. Филипп был неподалёку — он практически шёл им навстречу, словно направлялся на место встречи с Авророй даже день спустя.              Времени подкрадываться не было. Малефисента выступила вперёд.              Филипп побледнел — но, к его чести, не отступил. Вместо этого он положил руку на ножны и смело встретился с Малефисентой взглядом.              — Я ищу одну девушку.              — Конечно, ищешь, — ухмыльнулась рогатая фея. Смятение на лице Филиппа размякло. Он покачнулся и упал ничком прямо на спину лошади, покрытый золотом и крепко уснувший. Малефисента прищурилась. — Нужен конь.              Она взглянула наверх.              Диаваль нахохлился.              Когда они ударили копытами дорогу к замку, вечер уже обернул мир в золото. Золотым была пыль под копытами, выжженные жарким летом холмы, вездесущий горячий воздух. Всё смешалось в однообразную палящую массу.              Где ласковое весеннее солнце их последней прогулки? Где заливистый девичий смех рядом по пути к мирно качающейся мельнице? Где пышущее счастье, где трепещущая свобода? Она знала лишь лихорадочный стук в груди, заключённый в мраморе тела. Она вцепилась в гриву хваткой мертвеца, дышала через зубы.              Она ещё доберётся до него. Она всё исправит.              Филипп бесчувственно шатался в седле. Небо горело кроваво-оранжевым. Солнце глумливо, неумолимо, жестоко опускалось.              Она почти представала перед глазами, Аврора. В своих покоях, выбегающая наружу. Заворачивающая за угол, замедляющая шаги. Она знала это, как будто сама хоть раз была у этого угла, спускалась по винтовым лестницам между залами.              Странно болела рука. Нет, не рука, палец. Самый кончик. И она знала, что у Авроры он тоже болит — странное беспричинное покалывание, которое хочется унять. С каждой минутой всё неотступнее.              Солнце спряталось наполовину. Дорога темнела впереди, едва ли короче.              Свистящий шёпот проскользнул перед нею. Лишь только солнце ей шестнадцать лет отмерит…              Аврора ходит по замку. Ищет что-нибудь, что уймёт эту боль. Она даже точно не знает, что это должно быть — но знает, где это искать.              …она уколет палец…              Малефисента сжала ногами бока лошади, напряжённо пригнулась. Палец пульсировал. Небо темнело — прохлада оказалась страшнее жары.              Пальцы окутало зелёным. Её собственная магия создавала что-то — она велела ей остановиться, но тщетно. Она уже дала слово, позволила этому случиться, очень давно.              …о веретено старой прялки…              — Быстрее, Диаваль! Быстрее! — крикнула она. Диаваль прибавил, сколько смог. Но замок по-прежнему чернел вдалеке, всё темнее, чем ниже опускалось солнце. Его диск едва виднелся за горизонтом.              …и уснёт…              Малефисента пригнулась, взбираясь вверх по холму. Дыхание сбилось, смешалось с липким страхом — топот копыт отдавался в висках, но даже он не успевал за бешеным ритмом пульсирующей изумрудной боли. Она нарастала, нарастала, нарастала —              Беспробудным сном!              И взорвалась.              Крик сорвался с уст, пошатнул мир — таким пронзительно-громким он показался. Лишь открыв глаза, она поняла, что это кричит и Диаваль, что он встал на дыбы. Она дёрнула его за гриву. Тяжелым камнем они рухнули к земле.              Солнце исчезло за горизонтом.              — Свершилось.              Где-то внутри этой железной крепости Аврора нашла веретено, уколола об него палец — и так же тяжело упала наземь, погружённая в сон. Они не успели.              Солнце жгло глаза — она тщетно скрылась от него, склонилась к единственному, на что могла опереться в поисках поддержки — к Диавалю. Она уткнулась в изгиб его шеи, между плечами. Он задыхался, мёртвый на ногах. Её собственное дыхание спуталось, ударилось о твёрдое отчаяние — она жаждала дать ему волю, зарыдать, но слёзы не лились. Лицо полыхало так, что может, они и вовсе обернулись в пар. Пустыня в сердце была так пространна, что им было не из чего появиться.              Всё кончено.              Стояла нестерпимая тишина — после горячего скачка время обмерло, рассыпалось вокруг. Она знала отчаяние и раньше, но ничто не равнялось с этим долгим мигом. Что же тогда будет, когда они увидят её — лежащую, проклятую, обречённую? И какой смысл сдвигаться с места? Их глупый план не сработает. Они только разобьют себе сердца ещё глубже.              Всё вдруг покачнулось: Диаваль медленно тронулся с места — сделал пару нетвёрдых шагов. Остановился. Когда она дёрнулась, он поглядел через плечо.              Им нужно идти дальше. Ради Авроры. Вот что он хотел ей сказать.              Фея взглянула за спину — на колыхающегося, обмякшего Филиппа. Тёмные кудри скрывали лицо, плащ окутывал туловище. Он едва казался человеком.              Опуская голову, она чуть пришпорила Диаваля ногами. Он зашагал вновь. Раз, два — раз — три, четыре — два — она считала его шаги и свои вздохи, пригвоздив взгляд к его плечам, к земле, к этой самой секунде. Она не велела ему ступать быстрее. Какой прок. Они всё равно опоздали.              Ладонь соскользнула к боку Диаваля и осталась там. Ей хотелось погладить его, утешить так, как он утешает её, но она не решилась. Хорошо, что он сейчас не человек.              Небо потухло к минуте, когда узкие тропы средь пустоши наконец сменились камнем. На вершине крутого холма тёмной скалой возвысилась над ними стена вокруг королевского замка — лишь редкие огни очерчивали оборонительную башню.              Впрочем, о какой обороне шла речь? Мост перед воротами был опущен — даже решётка осталась поднята. Боевые ходы и узкие бойницы пусты. Ни звука лат, ни щелчка заряженного оружия. Вымпелы развевались над глухим ничем.              — Он отозвал стражу. Значит, он поджидает тебя внутри, — произнёс Диаваль за спиной. — Если войдём в замок, живыми оттуда не выйдем.              Как будто она не знает. Стефан уже долгое время насиловал своих кузнецов к её приходу, которого отчего-то ожидал даже ранее, чем для этого появилась причина. Замечанием своим Диаваль никого не утешил. Так на что он намекает?              Боится? Не хочет идти с ней?... Неужели. Сейчас? После всего, что уже сделал?              Может, поэтому и не хочет. Может, он рассудил, что сделал достаточно для той, кто…              Их последняя ожесточенная ссора врезалась в память, кровоточащая красная рана.              Может, он сделал достаточно.              Она сжала свои обиду и сожаление в кулак.              — Так не ходи. Это не твоя битва.              Не оборачиваясь, она магией подозвала к себе Филиппа и продолжила тяжёлые шаги вперёд. Стучал посох, единственный звук, и она задержала дыхание, словно это могло помочь не…              — Ну уж спасибо, — вздохнули за спиной. Забренчала быстрая поступь, словно её ожившая тень. — Прошу, пойдём со мной, Диаваль. Куда же я без тебя, Диаваль.              Сиреневая звезда замерцала в её сердце. Фея закрыла глаза — дыхание едва издало звук на хрупком выдохе. Спасибо. Спасибо.              На пути в тёмную пасть замка она боролась с улыбкой. Ей не следовало сомневаться.              — Я всё слышу.              По ту сторону моста высились дюжие главные ворота — однако, пока они подходили, Диаваль показал на небольшую калитку сбоку, и они отклонились к ней, чтобы не привлекать внимания. Всё-таки тяжело верилось в то, что в проходе за дверью их не дожидаются воины. Ворон толкнул железный засов, и дверь удивительно легко отворилась.              Узкий проход оказался коротким, чего нельзя было сказать об арке главных ворот — она продолжала тянуться по их правую сторону, как будто специально, чтобы условный противник как можно дольше находился под огнём в закрытом пространстве, не имея возможности ответить. Чего-то такого от людского рода она и ожидала.              Закончились и стена, и водосточные трубы. Но даже во дворе их не встретили. По левую сторону примостились несколько домиков — если она правильно помнила из давних рассказов и рисунков, пивоварни, пекарни и хлева. Если их не переоборудовали в кузницы, конечно. Фея послала магию сквозь прикрытые окна и двери в поисках людей, но распознала лишь поросят. На всякий случай ступила тише, чтобы не разбудить их.              Последний домишка уткнулся в стену донжона. Дальше ход был лишь один: лестницы, лестницы и лестницы. Приподнимая платье, сжимая посох, она одолевала ступень за ступенью, не видя ничего другого впереди. Диаваль подавал руку, но она отказалась.              И всё же, выдохнувшись, она остановилась пред очередным — последним — пролётом. Он завершался небольшой площадью, где и находился вход в крепость — предназначенный для толпы, сегодня он тоже подозрительно пустовал. Фея поглядела по сторонам, рассматривая стены. Внизу их устилали железные пластины. Жалкое зрелище. Наверху вдалеке горело всего одно окно на вершине одной из башен — куда им и нужно. Где она упала, где нашла веретено? Где её теперь оставили? В своих ли покоях или там же, где обнаружили? Как долго тянулось время! Она уже должна была быть там, с ней. Но вдруг сейчас там он?...              Она опустила взгляд.              — Куда ведёт та дверь? — спросила она, показывая далеко — в сторону от главного входа, туда, где позади двух стрельчатых аркад пряталась маленькая деревянная двёрь.              — Коридоры для прислуги.              Они переглянулись.              Преодолев последние ступени, они не пошли вперёд к площади — вместо этого они тут же свернули влево, мимо аркад, к этому скрытому проходу. Внутри было столь темно, что, пожалуй, и армия солдат замечательно бы затаилась — но винтовая лестница была столь тесна, что и один боец не поместился бы. Единственным жалким светом стало тусклое голубое мерцание вокруг парящего Филиппа. Лишь по звуку шагов Малефисента знала, что Диаваль ещё следует за ней. Она шла первой по привычке, но ещё и оттого, что лучше видела в темноте — а также затем, чтобы первой встретить возможную атаку.              Но атаку они так и не встретили. Вместо стражей за заключительным поворотом лестницы их ждала Терновая Стена.              Конечно, она была не из терновника. Но шипов в ней было предостаточно.              Искусно выкованные из тёмного железа, толстые острые стебли выступали из стен, спускались с потолка, где-то даже устилали пол. Конец ловушки отсюда было не видать.              — Мы можем вернуться к главным дверям, — вставил Диаваль.              — Он уж определённо на это рассчитывает.              А значит, они пройдут здесь.              Она приблизилась к стене. Диаваль уставился на неё.              Она приподняла бровь. Трусишь? Тебе-то чего опасаться?              Он поджал губы и взглянул исподлобья.              Она смягчилась, наклонила голову. Со мной всё будет в порядке.              Он кивнул в сторону спящей формы, покачивающейся в воздухе.              Она оглядела его и пожала плечами. Твоя проблема.              Он состроил кислую мину и схватил край плаща.              Они начали свой путь по лабиринту. Сначала это было обманчиво легко — фея почти думала, что они в мгновение ока расправятся с этой глупой попыткой задержать её. Но постепенно своды шипов становились всё уже, и, отклоняясь от одного, она лишь натыкалась на другой. Они издавали опасный гул и горели красным, стоило ей приблизиться. Даже сквозь одежду жар облизывал кожу — эта постоянная насмешливая угроза. Она шла, не зная точно, действительно ли идёт вперёд, а не сходит в сторону. С каждым глядящим ей прямо в лицо острием крохотная частичка сил покидала её — едва заметная сама по себе, но постепенно складывающаяся в заметную потерю.              Казалось, это никогда не кончится. Шип сверху, и здесь, у её плеча, затем нужно наклониться вправо от шипа сбоку, и приподнять руку, чтобы…              Она слишком поздно заметила, что нет шагов за спиной.              С сердцем в горле она обернулась — она бы услышала! разве бы не услышала? — и увидела его поодаль. Он не шёл вперёд, хоть и двигался предостаточно — с задёрнутой головой что-то истово потряхивал. Что-то, похожее на Филиппа — который, несмотря на такое усердие, тоже не сдвигался с места.              Чёрт возьми.              Меньше всего ей хотелось откатывать свой мучительный ход назад — но и другого она представить не могла. Наклоняясь, фея протиснулась ближе, шаг за шагом, шип за шипом. Теперь ей было видно зацепившийся за острие край треклятого плаща. Он был выше, чем Диаваль мог бы достать рукой, и потому тот пытался отдёрнуть тряпку рывком — не напоровшись при этом на ещё полдюжины шипов позади.              Диаваль уже приподнял ногу — собирался вскарабкаться по шипам выше…              — Остановись, — шикнула Малефисента, щёлкая пальцами. Плащ тут же отошёл от шипа. — Больше так не застревай.              — Я и не застревал. Это он застрял.              — Что ж, он — это твоя идея, и твоя обязанность. Я не хочу проходить в одном месте три раза и тратить время, поэтому…              Вдруг воздух разразился низкими голосами — и, прижавшись к стене, Малефисента поняла, что предыдущее беспокойство — ничто в сравнении с болью от прикосновения с железом. Она пронзила от головы до пят, как бьющая в дерево молния, и ей многого стоило не вскрикнуть. Когда охранники наконец прошли, фея отклеилась от стены, тяжело дыша.              — Госпожа обожглась? — прошептал Диаваль пронизанным тревогой голосом. Фея стиснула зубы:              — Вперёд.              Следующие несколько минут они шли молча, но Диаваль больше не отставал, совсем наоборот — она почти чувствовала его дыхание. Во всяком случае, впереди уже виднелся тёплый свет от залов и даже кусочек украшенной стены. Услышав шаги, они вновь спрятались в тени — но на сей раз, отшатываясь, Малефисента обнаружила, что упирается в ладонь, а не в стену. Опасность миновала, но рука осталась там же, зависла в воздухе у её спины, у плеча — где бы шипы ни были сейчас ближе всего. Возможно, потому он и держался так тесно все эти минуты. Она старалась не думать об этом, о нём, но не могла. Ей хотелось выть. Ей хотелось вцепиться в эту руку и не отпускать.              Шаги принадлежали двум служанкам. Их туфельки шаркали по плитке — они спешили по залу, неся в руках бельё.              — Должно быть, ты перепугалась, бедняжка.              — Ох, не говори!              — Надолго она уснула?              — Думаю, навсегда.              Малефисента дождалась, когда женщины пройдут мимо, а затем беззвучно прошла под аркой в зал. Дальше обзор неудачно скрывали плотные тёмные шторы, но даже отсюда слышалось звяканье лат. Вот она, легендарная стража. Наверняка уже заждались.              Она обернулась и увидела Диаваля, чуть ли не за шкирку придерживающего Филиппа.              Оу.              Можно! Можно.              Они кивнули друг другу. Им уже не нужны были слова.              Малефисента поудобнее сжала посох. Её компаньон отпустил мальчишку в свободный полёт.              Фея выслеживала за тем, как стражник поворачивается к шуму — как вытягивается резиной его лицо, взмывают к потолку глаза — как он неспешно подкрадывается навстречу с рукой у меча — как он поспевает к шторе —              — БАМ! —              — и припечатывается к её посоху.              Блестящей лужей железа он растёкся по плитке, руки с ногами у головы, без чувств.              Хах! А разговоров-то было.              Малефисента перешагнула через гору металла.              — Ищешь свою челюсть на полу? — бросила она, не оборачиваясь, когда вновь не услышала шагов позади. Её собственная походка, возможно, стала легче, но это была уже другая история. Нужные двери уже виднелись впереди.              Фея прижалась к стене — в этот раз, благо, её утяжеляли лишь висящие под потолком тёмные картины, дерево и ткань. Диаваль мягко встал за её спиной — по её указке он отпустил юношу, и тот вновь, как облако, проплыл к двери. Щелчок — и он с грохотом рухнул на кафель.              Диаваль просверлил её взглядом. Да ладно. На спину же упал. Губы целы — это самое главное.              За стеной раздался шум, перезвон — затем, как пасть чудовища, половинки дверей распахнулись. Малефисента увидела пару голубых бабочек.              Филипп болезненно перевернулся на живот:              — Прошу прощения… Неловко признаться, но я не знаю, куда попал.              Из комнаты раздался голос Фислвит:              — В замок короля Стефана!              Несмотря на то, что Филипп только что очнулся от волшебной дремоты, и понятия не имел, где он и как сюда попал, Малефисента не могла не признать, что выглядел он безупречным, с макушки до пят, красивым учтивым дворянином. Он словно всегда должен был стоять в коридорах вроде этого — среди золотых канделябр, подвешенных в тяжёлых рамах картин и старинных несусветных гобеленов.              Он словно подписался под её словами, пробормотав:              — Именно здесь я и намеревался очутиться! Странно, но я не помню, как попал сюда…              — К нам по делам? — перебила Нотграсс. Похоже, все трое готовы были вцепиться в него зубами.              — К королю, по поручению отца.              Ей впервые стало интересно, на кой, собственно, чёрт этот юноша вообще направлялся в замок.              Нотграсс очевидно оживилась.              — А кто Ваш отец?              — Король Джон из Альстеда.              Пикси торжественно ахнули:              — Он принц!              И не добавив ни слова, ни звука, они затащили Филиппа в комнату.              Принц. Ещё бы. Лишь поначалу это вызвало удивление — но теперь это виднелось в каждом его слове, в каждой строчке несносного плаща, в каждой расчёсанной кудряшке. Учтивое изящество, даже в том, как он соскребал себя с пола.              Она поймала взгляд Диаваля. Нахмурилась. Он вытаращил глаза — и она внезапно вспомнила давний день, в какой-то другой жизни, когда он рассказывал о мальчишке, что показался на крестинах. Принц Филипп из Альстеда. Обручённый с Авророй с её рождения.              Жизнь удивительна. Принц Филипп, её жених. Кажется, это даже как-то правильно, что Аврору, принцессу, разбудит поцелуем любви именно принц, и именно её суженый…              Ах. Она совсем сошла с ума. Она поймала себя на мысли, что она — надеется. У неё трепетало в животе. Их крохотный шанс держался на нечто уму не постижимом.              — Аврора? — раздалось оторопевшее из комнаты.              — Они знакомы! — чуть не взвизгнула Фислвит.              — Она что, спит?              — Заколдована. Сон волше-е-ебный, — протянула Нотграсс. Ужасно. Эти пикси неисправимы. Что, если Филипп ничего не знает о магии? Разговоры о колдовстве лишь отпугнут его!              К счастью, с принцем, похоже, такого не случилось. Возможно, имей он предубеждения насчёт магии, они бы вскрылись ещё, когда у дверей его встретила тройка парящих в воздухе существ размером с кукол. Или рогатая ведьма.              — Разве она не прекрасна? — прощебетала Флиттл.              — Прекраснее на свете не сыщешь.              Это был самый правильный ответ на вопрос. Он особенно хорошо вязался с тем, каким щенячьим взглядом этот мальчишка глядел на Аврору — Малефисента увидела, когда выглянула в проём двери, и ей чуть не стало худо. Фислвит подлетела ближе:              — Поцеловать не хочешь?              — Да, и очень, — протянул он.              Скрываясь за позолоченной ширмой, фея беззвучно проскользнула в комнату. Внутри она казалась бескрайней, хотя бы затем, что практически пустовала. Её сердцем была огромная кровать с тяжёлыми занавесями, прикрывавшими массивное изголовье. Искусная резьба покрывала четыре деревянных столба, поддерживающих кровать. Фея рассматривала эту проклятую кровать, потому что едва видела Аврору: её покрывала тонкая белая прозрачная ткань — как паутина, невесомая на вид, но прочно удерживающая то, что попало в неё. Её собственные мысли, воплощённые в жизнь для издёвки над ней.              Остальная часть комнаты не приносила утешения. Здесь, у угла, стояла колыбелька, покрытая такой же прозрачной тканью — и толстым слоем пыли. Тут, такая же брошенная, стояла лошадка-качалка, не проскакавшая ни мили.              Это всё её рук дело. Здесь Аврора должна была проводить многие часы, играя, читая со своей матерью, рассматривая крольчат и оленей на гобеленах, разговаривая с воображаемыми друзьями и разукрашенными куклами. Но она отняла у неё всё это. Она отняла у неё даже последний шанс стать счастливой на вересковых топях. А теперь она лежит здесь без признаков жизни, и винить в этом некого, кроме самой себя.              — Так целуй же!              — Да нет, разве можно? — замялся Филипп. — Мы едва знакомы, встретились лишь однажды.              Малефисента чувствовала своё сердце везде: в животе, в горле, в ушах, в висках. Он должен поцеловать её. Должен! Пикси не имеют права позволить ему выйти лишь затем, что он был джентльменом. Он их последний шанс. Он может быть истинной любовью!              Она знала, что Диаваль посматривает на неё. Она знала, что он думает. Что он посмеивается над ней. Но ей было всё равно — пусть! Пусть! Пусть потом подтрунивает над ней, сколько захочет, пусть припоминает ей это ещё вечность, она дозволит ему! До конца своей жизни! Только бы свершилось.              — Про любовь с первого взгляда слыхал? — подтолкнула мальчишку вперёд Нотграсс. В её-то решимости никогда не нужно было сомневаться. — Целуй! Чего ждёшь?              Филипп медленно наклонился. За золотым занавесом вся сцена казалось излучающей тёплый свет, живой, трепетной. Он осторожно отвёл в сторону ткань. Прикрыл глаза, склонился над Авророй, потянулся к ней…              — Так она заколдована? — отпрянул он вдруг.              Фея почувствовала силу, с которой все пятеро в комнате хотели скрутить ему шею.              — Целуй!!!              Паника застыла в горле. Ещё момент принц сопротивлялся — но вскоре что-то одержало над ним верх. То ли мимолетное увлечение, то ли альтруизм и жалость при виде жизни, резко оборвавшейся и обещавшей продолжаться по милости его помощи, то ли это была действительно истинная любовь — можно было только догадываться. Так или иначе, он снова склонил голову.              И затем, очень медленно, он поцеловал Аврору.              Это был чудесный поцелуй. Мягкий, нежный, полный невысказанных обещаний. Именно Это был поцелуй из баллад, из девичьих грёз. Это был поцелуй из волшебных сказок на ночь. Малефисента и представить себе не могла такой прекрасный поцелуй шестнадцать лет назад, когда наложила проклятие на невинного ребёнка.              Впрочем, какое имеет значение, насколько изумительным был этот поцелуй или насколько глубоко влюблённым оказался Филипп.              Потому что Аврора не проснулась.              Она осталась неподвижной. Не дёрнулась ладонь, не изменилось, кажется, даже лицо.              Так же медленно, как придвинулся, Филипп отступил. На всё остальное Малефисента глядела со дна глубокого колодца: как он задаёт вопросы, как его бесцеремонно выталкивают прочь, как обмениваются обречёнными фразами. Как с грохотом захлопываются тяжёлые двери и они остаются совсем одни.              Только тогда Диаваль оторвал взгляд. Он всё смотрел, не изменится ли что-нибудь с Авророй. Всегда надеялся до последнего. За это она его и ненавидела.              — Я же говорила, — произнесла она. Отчаяние едва дало ей закончить.              Какой глупости, какой слабости она поддалась в тот момент, когда встретились губы Филиппа и Авроры. Ей следовало знать, ей следовало всегда знать. Истинной любви не существует. И Аврора никогда не проснётся, и Малефисента никогда не сможет с ней объясниться. Им никогда больше не ходить вместе по вересковым топям, не обмениваться шутками. Авроре никогда больше не встретить ни одного нового дня жизни, которая должна была быть столь долгой, столь полной открытий и радости. Её жизнь должна была быть долгой и счастливой — она заслужила этого. Своей добротой, своим бескорыстием, своей смелостью, своей способностью переубедить Малефисенту в чём угодно — хоть в неоднозначной природе людей, хоть в существовании собственного сердца. Теперь она знала, что оно у неё есть. Во всяком случае, было — до этой секунды. Теперь оно лежало перед ней, разбитое, уснувшее.              Она выступила из-за ширмы. Диаваль тенью последовал за ней — его молчаливое присутствие было пусть небольшим, но утешением. Наконец фея подошла достаточно близко, чтобы разглядеть лицо — она чуть не рухнула на колени у постели. Она спала. Конечно, она спала — это было известно — но она не была готова к тому, насколько живым останется её лицо. Остался тёплый румянец на щеках, осталось сияние кожи. Она выглядела такой же ласковой, такой же витающей в грёзах. Казалось, в любой момент они закончатся и она проснётся. Что делало лишь хуже знание того, что этому никогда не бывать.              Её маленькое Чудище, её девочка. Как она могла такое сделать с собственной девочкой?              Малефисента вцепилась в свой посох.              — Я не стану молить о прощении. Ведь тому, что я сделала, прощения нет, — заговорила она охрипшим голосом. Слышала ли Аврора её? Мечтает ли о чём-либо в своём волшебном сне? Она всё равно не могла молчать. Это был её последний, хоть и поздний, шанс объясниться. Попрощаться. — Я словно ослепла от ненависти и жажды мести… Я никогда не думала, что смогу так… — речь её осеклась, сошла на нет. Грудь проваливалась от веса рыданий, что едва удерживала внутри. — Милая Аврора, ты овладела тем, что ещё осталось от моего сердца. А теперь я потеряла тебя навеки.              Она сжала ладонь Авроры, такую же тёплую, как всегда, такую же маленькую. Она не пошевелила пальцами, не переплела их вместе с её, как сделала это однажды раньше. Что она теперь будет делать? Без неё? Что весь белый свет теперь будет делать без неё?...              И всё же сердце её сжалось и подобрало себя — только ради обещания. Она была уверена в нём, как не была больше уверена ни в чём.              — Даю слово, пока я живу, никакое зло не коснётся тебя. И не пройдёт ни дня, когда я не буду скучать по твоей улыбке.              Таким проклятьем она сковала себя. Единственное обещание, которое стоило произносить.              Она скрепила своё слово — наклонилась и прикоснулась губами ко лбу Авроры. Единственное извинение, которое стоило принести.              Такой же волной, какой наступила, решимость оставила её — она отвернулась, сжалась. Что теперь? Куда податься? Её единственная путеводная звезда погасла.              Нет, не погасла. Она прямо здесь.              Её место здесь, рядом с ней, навсегда, если на то её воля. Она будет присматривать за ней тенью, как всегда это делала. Она будет говорить с ней, читать ей вслух книги с запылившихся полок в углу комнаты, на случай, если Аврора всё-таки слышит и понимает, если есть надежда ступать на цыпочках по границам её снов. Она будет поддерживать огонь в камине, чтобы ей никогда не было холодно. Она станет кем угодно, кто ей понадобится — ещё сотню лет и день, если сможет.              Но как скоро её найдут здесь пикси, солдаты, Стефан? Как скоро захотят ей помешать?              Что ж. Она решит, где спрятаться — и решит, что сделать с ними. Ни один волосок не упадёт с головы Авроры, даже ценой её жизни. Впрочем, какая её жизнь имеет значение. Какое значение имеет что угодно. Зачем теперь Авроре её обещания, её охрана. Чем она может ей—              — Здравствуй, Крёстная…              Малефисента обернулась — глаза цвета речной воды спокойно глядели на неё с постели. Глаза Авроры, распахнуты, с живым блеском. Живым!              У неё свело дыхание. Не зная себя, фея выдохнула:              — Здравствуй, Чудище.              Аврора улыбнулась. Это было самое красивое, что ей доводилось видеть.              Она проснулась. Она проснулась!              Фея схватила её ладонь — та сжала её в ответ, как делала это раньше. Её прикосновение было настоящим. Её смех — тоже. Как и её скорость, с которой её заключили в объятия. Это была самая желанная пара рук, которая когда-либо была. Малефисента обняла в ответ изо всех сил, уткнулась в плечо. От неё пахло чистым льном и чем-то незнакомым, чужим — и в то же время цветами, летом и всем хорошими и живым, что есть на свете. В силах ли она была сдержать это счастье, эту полную отрешенность, это блаженство, что наполнило конечности и пропитало насквозь — всё громкое, поющее внутри? Она словно парила. Она летала.              Аврора проснулась. Немыслимо. Как?              — Вот она, истинная любовь.              Взгляд взметнулся. Диаваль улыбался подтянутой за один кончик, тающей улыбкой. Мокрые глаза его блестели ярче полыхающего огня — даже оттуда, в нескольких шагах от них, где он остался в стороне. Он не должен оставаться в стороне, подумалось ей вдруг. Она поманила его рукой. Аврора обернулась на голос.              — Диаваль!!! — с восторгом вздохнула она. Он шмыгнул носом. — Иди сюда! Ну же, ну же!              Определённо Аврору он теперь слушался охотнее. Ворон осторожно подошёл к постели — Чудище вдруг дёрнула его за руку и повалила на перины. Прыская, он наконец вскарабкался и обнял Аврору с другого бока. Девочка благополучно завязла посредине — не то, чтобы она желала уходить. Её руки проскользнули к ним обоим — впрочем, она всё же скорее обнимала Диаваля, потому что была его очередь. Но одна его рука почти касалась её, Малефисенты, плеча.              Наконец Чудище выпуталась из их объятий. Скрестив ноги на постели, она помотала головой.              — Как ты меня нашла?              — Это должно было быть трудно? — улыбнулась фея. — Я знала, куда ты пойдёшь. Ты бы хотела увидеть своего отца… Тебе удалось? Увидеть его.              Аврора насупила брови:              — Разве что мельком. Он был занят, отдавал какие-то распоряжения своим помощникам, готовился к какой-то битве… Он поджидал тебя, не так ли? — сказала она тихо.              — Скорее всего.              — Эта битва… уже состоялась?              — Нет. И, если мы постараемся, не состоится. Он нас не встретит, — заверила Малефисента — но поймала на себе взгляд Диаваля. Почему-то он её остановил. Она сглотнула — что-то холодное подступало к горлу. — Если только ты не хочешь его увидеть?              Она бы соврала, если бы не сказала, что надеялась на определённый ответ. Будь её воля, они бы уже ускакали отсюда и затаились на Топких Болотах — так, как Аврора и хотела. Но… Но то было вчера — в день, который, казалось, отделяла от сегодняшнего огромная пропасть. Что осталось от её планов и грёз сейчас, когда она узнала правду о своей «Фее-крёстной»? Когда она убежала в смятении и гневе? Что, если она всё ещё ненавидит её, несмотря на проклятие, ненавидит её так, как ненавидит преданная молодая душа? Всё внутри скорчивалось от мысли.              Теперь она отыскала свою настоящую семью. Стефан был её отцом — как он встретил её? Сумел ли переубедить? Или — просто дать ей именно то, чего она так хотела?              Тень залегла ещё сильнее на лицо Авроры. Она сжалась, как бутон.              — Я не уверена, что хочу. Когда я встретила его… Он не желал говорить со мной до завтрашнего дня, велел спрятаться здесь и не выходить. Он провёл со мной не больше минуты и не позволил остаться рядом с ним. Будто совсем не скучал по мне, — покачала она головой, зажмурившись. — И он ни разу не навещал меня и тётушек за все эти годы, когда наверняка мог бы с лёгкостью это сделать, и я просто... Это было не то воссоединение, которого я ожидала. Я мечтала... Я мечтала, чтобы мама гладила меня по волосам, чтобы отец рассказывал мне историю замка, — прошептала она, приобнимая себя за плечи — голос её сделался маленьким, униженным, голова поникла. — Я не понимаю, почему я не могла остаться здесь.              Это было выше её. Малефисента притянула девочку к себе. Если та её по-прежнему ненавидела, то не показала этого. Она же ненавидела себя за них обеих.              — Это моя вина, — прошептала фея. Рука вновь потянулась к девочке, отвела упавшую прядь с раскрасневшегося лица, провела по голове, по волосам. Она не знала, что умеет быть такой утешающей. Через силу она проговорила: — Тебе нужно знать правду, Аврора. Ты должна была расти здесь. Он утаил тебя в лесах подальше от замка, чтобы я не нашла тебя. Даже сейчас он поглощён мыслью о проклятии, затем и хотел спрятать тебя до завтрашнего дня. Если он был груб с тобой, вот почему.              — Нет, не поэтому.              Со вздохом колдунья покосилась в сторону.              — Диаваль.              — Не поэтому, — повторил ворон упрямо. — Ты хочешь, чтобы она знала правду — это правда и есть. Он сгнил ещё задолго до проклятья.              Он скрестил руки на груди, отвёл взгляд. Если он был в едва скрываемом гневе от истории Авроры, то фея была только задумчива и до костей измучена.              — Когда-то он был славным мальчиком. Бедным мальчиком из амбаров, который мечтал пробиться на свободу, — протянула она, сжимая край покрывала. Правда, как оказалось, саднила горло. — Пока его амбиции не взяли верх над всеми его добродетелями.              — Ты знала его, — ахнула Чудище. Фея тяжело взглянула на неё. Аврора обомлела. — Ты любила его.              Малефисента опустила взор. Пальцы вцепились в кисточки, отблески огня медленно плясали в воздухе — она вгляделась в них, чтобы не думать, что с неё сдирают кожу и глядят прямо внутрь.              — Это и есть причина? — выдохнула девочка громко. — Поэтому ты возненавидела его и прокляла меня. Он женился на другой.              Короткий, самый горький из смешков упал с её уст.              — Он украл мои крылья, Чудище. Он отдал их старому королю, чтобы сделать себе имя.              Послышался резкий вздох. Упрямо она уставилась на постель. Сухие, один за другим из неё посыпались слова.              — Всю свою жизнь мои родители стремились к миру с людьми — они отдали за это свои жизни. Когда-то мне хотелось последовать их гнусному примеру. Мы повстречались ещё детьми, Стефан и я, и я видела в нас великий пример для обеих земель. Тогда он прислуживал человеческому королю — он был слугой, стремящемуся к успеху. Когда король отправился на битву с Топкими Болотами и был ранен мной, он приказал своим мужам сразить меня. Что Стефан и сделал. Так он получил свою корону.              Аврора смотрела во все глаза — она видела краем зрения, как она пытается протянуть ладонь. Не глядя, фея взяла её. Взор её занимала прозрачная ткань на постели. Паутина.              — Я жаждала мести. Я утолила эту жажду так, как посчитала справедливым — забрала у него то же, что он забрал у меня. Лучшее, что у него было, — она взглянула на девушку. — Твоё проклятие было ядовитым трудом разбитого сердца. Тебе суждено было погибнуть — он взмолился о пощаде. Я пошла на единственную уступку — спасти тебя смог бы лишь поцелуй Истинной Любви, которая никогда не случается ни с кем. И мы оба это знали.              Лицо Чудища было сморщенным.              — Я пыталась отменить заклятие, Аврора, — вымолвила Малефисента. — Я жалела о нём тысячу раз с тех пор, как встретила тебя. Но моё раскаяние не избавило тебя от этой судьбы. Ты уколола палец о веретено и упала в забытье, и мы могли лишь попробовать развеять чары.              — Поцелуем? — нахмурилась Чудище. — Чьим?              Диаваль встал у Малефисенты за спиной и прокашлялся.              — Мы собственноручно притащили к тебе Филиппа, солнышко. Он отважно попытался нам помочь.              — Фи—Филипп? Откуда вы зна… Он поцеловал меня?!— голос застрял у Авроры в горле. Она подорвалась на месте, принялась выглядывать из-за балдахина, как напуганный охотой олень, всматриваться в ширмы. — Он здесь? — пропищала она, цепляясь за платье, за волосы. — Он сейчас здесь?              — Нет, он… — Малефисента взглянула на Диаваля. — А где он?              — Ваши предположения будут так же хороши, как и моё. Точно не в этой комнате, — пожал тот плечами. Только тогда Чудище успокоилась, хотя пурпурная краска так и не сошла с лица. — Пикси… твои тётушки выпроводили его из комнаты, когда поцелуй не сработал.              — Не сработал, — повторила эхом Аврора. — Почему?              Малефисента поджала губы.              — Заклятье было слишком могущественным. Оно пропиталось моей болью и гневом, поэтому снять его могло только чувство ещё сильнее. Только, — замялась она, — поцелуй Истинной Любви.              — Но тогда как я…              Аврора кинула взор куда-то Малефисенте за спину, а потом — с изумлённым вздохом — вновь ей в глаза. Лицо её сжалось.              — Настолько ли ты меня любишь?              Малефисента не могла ответить, просто не могла. Как это можно было выразить словами? Она просто кивнула, и её вновь пробило на слёзы. Тканью, которой её прикрывали, Аврора принялась утирать фее лицо.              — Не плачь, пожалуйста! Я так злилась… но я больше не держу на тебя зла, нисколько. С того дня, как мы повстречались на поляне, ты ни разу не причинила мне зла. Ты показала мне свой мир, научила стольким прекрасным вещам! Прошу, не горюй. Обними меня. Я так рада, что именно ты меня спасла!              Они все не заслужили её. Ни Стефан, ни она.              Окончательно проснувшись, принцесса с помощью Малефисенты неуверенно поднялась с кровати. Из гигантских окон валил слабый лунный свет. Комната уже укутывалась в полумрак.              — Я не думаю, что хочу видеть своего отца. Тем более, если он хочет причинить тебе вред. Это место мне не дом. Мы можем возвратиться на вересковые топи?              Фея просияла.              — Если ты того пожелаешь.              Аврора подбежала к одной из стен комнаты. Ладони прошлись по плотному гобелену, пока не наткнулись на что-то позади. Дёрг! — лязгнул метал. И ещё раз.              — Я надеялась, здесь будет отворено. Я нашла тут тайный проход, когда… — она замялась.              — Он ведёт к прачкам, — отрезал Диаваль. — Лучше нам там не показываться, чересчур много слуг.              — Но не можем же мы уйти через главные двери? Там снаружи назначили стражу, когда меня оставили здесь.              — По-твоему, я не одолею пару бронированных болванов, Чудище? — приподняла бровь Малефисента. Показала в сторону: — Он свидетель.              — Солнышко, если только тот несчастный не поднялся с земли и не потратил последние силы, чтобы встать на прежнее место, то нет там уже никакой стражи.              — Хм, — Аврора потупила взгляд. — В таком случае… Думаю, мы можем идти. Правда, я плохо запомнила коридоры в этом месте. Все выглядят как-то одинаково.              — Я знаю это место, — отозвался ворон — но немедля выпрямился: — Только… Погоди минутку. — Он протянул руку Малефисенте: — Мне не нужно больше, госпожа.              В прошлый раз это не завершилось ничем хорошим — и всё же фея ступила ближе. Аврора оживилась:              — Можно я пока осмотрю комнату? Если вы не против, я бы хотела что-нибудь забрать. Это ведь… мои вещи?              — Я наколдую тебе сумку, — проговорила Малефисента растерянно под пристальным взглядом, — поэтому возьми, что ни восхочешь.              Аврора осталась у низенького столика у ширмы — Диаваль же прошагал по другую её сторону, к камину, где они прятались ранее. Малефисента последовала, всматриваясь в его спину, но её очертания ни о чём её не предупредили. Наконец, ворон развернулся:              — Прежде чем мы выйдем отсюда в великую неизвестность... Не хочешь обняться?              Последнее, что Малефисента ожидала услышать. И всё же она нашла, что не в силах отказать — слишком мягкой, слишком сентиментальной стала.              Они никогда раньше не обменивались объятиями, ни разу. Малефисента ждала иглы неловкости и не дождалась — наоборот, когда она буквально шагнула в его руки, ей вдруг впервые стало абсолютно спокойно. Скрещенные у груди ладони расслабленно упали, чтобы она стояла ближе, и с его облегчённым вздохом растаяли все её острые углы. К сплетению его рук: прохладному гладкому плащу, тёплым ладоням — ничего не стоило привыкнуть.              — У тебя получилось, — пылко выдохнул он, искрящийся в своём трепете. Ладонь потёрла ей плечо: — У тебя получилось, чёрт возьми!              Ухмылка перескочила с его лица на её. Она спрятала её в его груди — только чтобы обнаружить там его сердцебиение, колотящееся и летящее. Она прислушалась к ритму так тихо, как могла. Всё в нём было быстрым, устойчивым и парящим.              Его собственная ладонь вдруг оказалась на её голове. Медленные поглаживающие движения. Она почувствовала, как набирается в груди воздух.              — Госпожа, — сказал он, если это мыслимо, ещё тише. — Я должен извиниться. — Она задрала голову. — За вчерашнюю ссору. Я был так резок с тобой и позволил страху взять верх надо мной. Прости меня за каждое слово, которое я тебе тогда сказал. Умоляю тебя.              Его голос звучал так надломлено — словно он не знал, что она уже простила его. Она не могла представить себе ещё хоть секунду жизни, в которой злится на него.              Как океанская волна, все слова смылись с её берега. От неё не требовались речи, она догадывалась. Всегда понимает, что она хочет сказать. За это она его и не отпускала.              — Прости и меня. За то же самое.              — Прощаю, — выпалил он прежде, чем она успела закончить. Он чуть отодвинулся, чтобы испытующе взглянуть ей в лицо. Она редко видела его настолько вблизи. Напряжённый, интенсивный взгляд его тёмных глаз, как янтарный свет камина — и в то же время мягкий, как сладкий густой ночной воздух. Что-то плясало на его лице, что-то, что она не могла определить или назвать — но оно заставило её почувствовать себя живой. Последние несколько часов наконец-то обрели форму и попрощались с ней, уступив место остальной части её жизни.              — Я прощаю тебя.              Он выдохнул с колоссальной силой, словно сбросил камень с плеч.              — Тогда мы квиты, — прогудел он. Тёплое дыхание вдруг коснулось её лица. — О, и ещё… Пожалуй, твоей магии всё-таки нет дела до твоих убеждений — её волнует только истина.              — Выходит, ты совсем не сожалеешь обо всех тех словах, самодовольный дурак, — она хлопнула его по плечу. Это вызвало тихий смешок — прямо в ухо. — Поцелуй принца тоже не сработал, знаешь ли. Так что мы оба были неправы.              — Справедливо, — фыркнул он. Но его ладонь вновь поглаживала её голову. — Но мы оба победили.              — Да.              Она уткнулась ему в плечо — тёплое, почти горячее — и замерла так, между его руками. И хотя петляющая по комнате Аврора и петляющие по замку солдаты постоянно были в её мыслях, этот маленький момент — он принадлежал только им. Маленький мерцающий момент. Он не отпускал её. Она боялась секунды, когда он это сделает.              Но нельзя было терять времени.              — Диаваль.              — Да-а?              Она набрала воздуха.              — Я не хочу вновь проходить через лабиринт. Мы можем пойти другим путём?              Диаваль погладил её по голове.              — Конечно. Всё, что захочешь.              Аврора поджидала — чуть не подпрыгнула, когда они выступили из-за ширмы. В свою новенькую кожаную сумку через плечо она сложила несколько тонких книг, гребень, пару безделушек и небольшую рамку со стола — фея не успела рассмотреть изображение. Зал за дверью, разумеется, пустовал — не считая распластавшегося на полу стражника, от которого Аврора чуть не вскрикнула. Она не сразу заметила его из-за погашенных светильников. Ни одной свечи не осталось зажжённой. Малефисента крепче сжала руку Чудища.              Диаваль, теперь в облике ворона, вёл их по незнакомым залам в недрах крепости. Его фигурка парила под потолком поодаль — надзирала, как всегда — но не терялась из виду. Они спустились по винтовой лестнице в галерею. Арки угрюмо сводили брови над выпученными пустыми глазами. Обитые железом стены бросали блики на лицо.              — Что это там? — прошептала принцесса. Из соседнего коридора торчали знакомые шипы.              — Ловушка.              Аврора поникла.              — Тебе нечего бояться, — заверила Малефисента. — Я всё ещё твоя Фея-крёстная.              Чудище слабо улыбнулась.              Наконец они вышли на балкон, нависающий над Большим залом. Огромное помещение было погружено во мрак, освещённым оставался лишь небольшой пятачок в центре зала. Они осторожно спустились и подошли ближе к свету.              Малефисента не сводила взгляда с двух больших, едва различимых во тьме тронов.              Это были те самые троны, на которых Стефан и Лейла сидели в тот день, когда их дочь осыпали подарками по случаю крестин. Те самые троны, которые были свидетелями проклятия и его ужасных последствий. Теперь они вновь стояли здесь немыми свидетелями — но чего? Что знают они, чего не знает она?              — Стой здесь, — сказала фея спокойно, шагая вперёд. Взглядом велела Диавалю осмотреть комнату. С шелестом он пустился описывать круг. Прислушиваясь, фея оглядывала стены. Дальние стены обиты железом, но ни шипов, ни других ловушек не наблюдалось. Открыт ли проход к выходу? Может, ей будет виднее, если она подойдёт ближе к свету.              Что-то лязгнуло под куполом.              Она успела взглянуть наверх как раз, чтобы увидеть, как на неё обрушивается желёзная сеть.              Выронив посох, Малефисента вскинула над головой руки, пытаясь задержать сеть. Бесполезно. Железо пригвоздило её к полу, накрыла неподъёмным весом — и боль… Она окатила её огнём, ошпарила каждый открытый участок кожи. Всё её тело вскрикнуло одновременно — даже это не заглушило гудение палящего металла.              Затрясся пол — вдалеке прогремели шаги. Когда Малефисента сумела поднять голову, вокруг сети стояла уже дюжина человек. Их очертания терялись, смывались, складывались друг в друга — но то здесь, то там её вдруг пронизывала невыносимая жгучая боль. Копья вонзались между звеньями, задевали её, двигали цепь, находя и прижигая всё больше.              Она стиснула зубы, чтобы прекратить неконтролируемый вопль, что вырывался из груди. Пол плыл. Гудение железа не отличалось от шума в ушах, его накалённая краснота — от её алой стекающей по руке крови. Боль оглушила её. Лишь спустя секунды, будто из-под воды, ей послышались крики.              — Стойте! Не убивайте её!              Фея встрепенулась. Аврора.              С трудом приподняв голову, Малефисента увидела её за солдатами. Тщетно она пыталась оттащить мужчин от сети. Призывные крики игнорировались, её силы были ничтожны против груды брони. Глаза нападающих на неё были пусты и налиты кровью. Презирающие улыбки сменялись недовольными гримасами — один из мужчин вцепился в руку Авроры и оттащил её прочь.              От сильного толчка Аврора упала на пол и с того места продолжала с ужасом наблюдать за тем, как лютуют воины.              Так не может продолжаться. Они не посмеют тронуть Аврору.              Малефисента дёрнулась под сетью. Бесполезно. Железо делало своё дело — кожа на спине, где одежда порвалась, шипела, сгорая. С каждой секундой всё труднее было держать глаза открытыми. Что-то ударило её под самый дых — она без сил припала к полу.              Едва повернув лицо, она прижалась щекой к полу. Вдалеке Аврора защищалась от лап стражников. Диаваль с неистовым карканьем отбивал Аврору от оттаскивающего её мужчины…              Диаваль.              Туманными глазами она выискала его тёмные бьющиеся крылья в воздухе. Диаваль…              Несмотря на разливающуюся по всему телу жгучую боль, Малефисента улыбнулась.              Её последняя надежда.              Она просунула руку между звеньями и принялась негромко бормотать.              Закружилась водоворотом золотая магия. Задрожали занавеси на окнах. В Большой зал ворвался ветер — и Диаваль рухнул на пол, как подстреленный. Но его не задела стрела.              Крылья вытянулись. Чёрное оперение сменилось блестящей чешуёй. Вскоре появившаяся вместо ворона фигура протянулась почти по всей длине зала.              Клюв Диаваля стал полной острых зубов пастью. Огромные рога впились в потолок. Птичьи лапы превратились в мощные, покрытые чешуёй ноги. Впились в камень гигантские, острые как бритва когти. Диаваль запрокинул назад голову — и громоподобный рёв сотряс зал. За ним последовал шквал ослепительного, беспощадного огня.              Перед охваченными ужасом солдатами стояло существо, которого многие не видели даже в сказках.              Дракон.              Пламя сбило с потолка люстру — пушечным снарядом она опалила пол, отбросила солдат. Диаваль приподнялся, отводя голову назад — а значило это лишь одно.              С низким рокотом в глотке Диаваль прицелился в стоящих вокруг Малефисенты воинов.              Она зажмурилась, свернувшись, и не увидела ничего — только красное, оранжевое, жёлтое, белое, пляшущее под веками. И грохот. И крики. И палящий жар, пропитавший воздух.              А потом её накрыла огромная тень. Она посмела открыть глаза и поняла только, что тень опускается над нею. И в следующую секунду огромные зубы осторожно сжали сеть — и потянули её. Малефисента прокатилась по полю — боль ошпарила её — но, когда ей удалось прийти в себя, ни окруживших сеть воинов, ни самой сети больше не было. Был только Диаваль.              Он с рёвом оттолкнул пастью одну гурьбу солдат, рыкнул на другую. Если бы не эта невыносимая боль, Малефисента наверняка улыбнулась бы, глядя на охваченных ужасом и смятением людей. Не против такого они собирались бороться. Диаваль дёрнул длинным хвостом — целая колонна треснула и обвалилась наземь.              Прямо за колонной пряталась перепуганная Аврора.              — Беги!!! — крикнула Малефисента.              С пронзительным воплем Аврора бросилась прочь — к ближайшей двери. Она исчезла на длинной лестнице, что вела в башню.              Малефисента позволила себе выдохнуть. Что бы ни произошло дальше, Аврора не станет свидетельницей.              Диаваль продолжал обращать Большой зал в пыль. Таков ли был его план — неизвестно. Показался ли ей ужас в его глазах — она не была уверена. Она вообще не была уверена ни в чём, что говорили глаза. Мешал дым от растекающегося огня, пыль сокрушённых колонн — и пелена невообразимой боли. Даже свободная от цепи, она не могла пошевелиться. Подняться было бы невозможно. Даже посох был отметён слишком далеко, не дотянуться. Невыносимая беспомощность. Она могла лишь слушать рёв огнедышащего дракона, вопли спасающихся солдат, гудение плавящегося металла — и знать, что это всё по её вине. Она даже не сразу поняла, что к ней подходят со спины.              Малефисента увернулась, попятилась — пред ней стоял человек в железе. Ни лица, ни даже фигуры его нельзя было узнать. Только длинный топор. Человек занёс его над головой Малефисенты и с громким воплем опустил вниз.              Фея закрыла глаза, ожидая удара.              Но удара не последовало.              Вместо этого раздался рёв, затем глухой стук. Открыв глаза, Малефисента увидела, что воин лежит далеко на полу, а над ней вновь рычит дракон. Он наклонился над упавшим топором — и окатил его полымем, пока тот не расплавился до красной неприкасаемой жидкости.              Малефисента выдохнула. Сердце выпрыгивало из груди.              Они оба взглянули вперёд, на своё плохое предчувствие. Она — на лежащего воина, чьи доспехи отличали его от соратников. Он — на два ряда поспевающего подкрепления, каждый из которых держал цепь.              В одно мгновение группа заслонила упавшего человека. Она мчалась к ней рядом прямоугольников — длинных толстых щитов в полный рост. Ряд превратился в полукруг, как открывающаяся железная пасть.              Малефисента, пошатываясь, собрала себя по кусочкам с пола. Плащ скрыл её кровоточащие раны, её худшие ожоги, не успевающие зажить. В глазах мутнело — чёрные и оранжевые пятна. Горло полнилось дымом, лицо пульсировало от жара. Полукруг стал кругом. Солдаты расходились, и их вытянутые щиты образовывали стену. Стену, которая смыкалась вокруг.              Фея бросилась к самой широкой щели, которую видела, — она сомкнулась у неё перед глазами. Стена красного. Колеблющаяся, обжигающая. За ней раздался животный смех. Малефисента отступила. За спиной соединялись остальные звенья — пока наконец не образовался железный круг.              Пол вздрогнул от стука щитов. Поначалу безобразный, вскоре он приобрёл ритм. Как барабаны, они простучали вновь. И вновь. И вновь.              Впервые с тех пор, как Малефисента ступила в зал, ей стало страшно. Не больно, а страшно. Круг мужчин становился всё уже, и смерть страшила её меньше всего из того, что они могут с ней сделать.              Пелену дрожащего ужаса разодрал лязг шагов.              Они звучали уверенно и твёрдо — пусть этот человек недавно и упал на землю. Малефисента обернулась.              Человек в железе приближался. Он был выше её — более того в торжественном украшенном шлеме, скрывавшем лицо, даже глаза. Впрочем, она знала, на кого смотрит.              В одной руке Стефан держал длинную цепь — как ту, которой прямо сейчас пытались сковать пасть Диаваля. В другой руке покачивался на цепи железный шар, усеянный шипами. Между пластин брони торчал железный кнут.              Он отбросил шлем.              Малефисента ждала удушающего чувства близости — этот человек знал её слишком хорошо, она слишком хорошо знала его. Он знал все тайные места границы Болот и людского королевства, все тайные места её сердца.              Но не он шагал к ней.              Тот человек сгнил ещё задолго до проклятья.              К ней шагал кто-то другой.              Это был человек, который задушил короля Генриха. Тот, кто отказался от собственной дочери. Тот, кто оставил свою жену в горящей комнате. Тот, кто отрезал ей крылья. Тот, кого годами травил призрак ещё живой жертвы. Он будто по сей день нёс её крылья — сгорбленный, припадающий к земле от их веса. Она была с ним: отложилась в каждой морщине его лица, как грязь, в каждом седом волосе, как пепел. Она видела себя же на его лице.              Даже во взгляде. Она смотрела на серое мутное стекло, на холодный грязный лёд. Стекло разбилось, лёд треснул — острые углы пронзили насквозь — Малефисента не успела даже дёрнуться, прежде чем кнут ударил её в живот.              Мир промчался, перевернулся — её откинуло в сторону. Оголённая спина ударилась об один из щитов, проехалась по полу. Фея взвыла от боли.              Она оторвала голову от пола — нельзя давать ему ни секунды — из последних сил заставила себя приподняться. За пределами их ринга что-то чёрное и блестящее разливалось по полу. Огонь отбрасывал на жидкости блики — бескрайнее полыхающее море. Диаваля связали в его собственный капкан — его протестный хрип сковывали обороты тяжёлых цепей вокруг пасти, вокруг шеи. Солдаты тянули всё отчаяннее, душили всё сильнее, и дракон упал на землю, так же, как она.              Нет. Нет.              Видит ли он её? Она надеялась, что нет. Его поражение убило её последнюю надежду, но он не имеет права мыслить так же. Хотя бы один из них двоих должен выбраться отсюда живым, ради Авроры.              И это вряд ли будет она.              Тело отказывалось слушаться, в ушах жужжало. Она предвидела, что сейчас совсем обессилит. Воины то и дело становились прозрачны, и сквозь них виднелись железные стены и вымпелы. Обрубки крыльев страшно пульсировали, как, пожалуй, никогда в жизни. Даже магия молчала. Малефисента предприняла отчаянное усилие, чтобы дотянуться до своего посоха, но он по-прежнему лежал слишком далеко. Ужасающий ритм возобновился. Он вводил в исступление. Стефан же вкушал каждую его секунду. Фея развернулась к нему лицом, но не могла сделать ничего другого, чтобы омрачить его омерзительное удовольствие.              Великодушным движением руки Стефан прекратил мрачную ритуальную дробь. Звуки стихли. В тяжёлой тишине он скривил рот:              — До сих пор жалею, что не убил тебя той ночью.              И вот так просто она больше не была в мрачном горящем зале — она была в прохладных мокрых сумерках. Она ела с его рук, пила из его фляги. Она слушала слова любви. Она слушала, как он обещает остаться. Сумерки оборачивались бледным холодным утром, багряными залитыми кровью камнями в тумане, одичавшими криками среди размётанных выпавших перьев. Их дикая, больная, ни на что не годная любовь.              Да, наверное, напрасно он не убил её тогда. Напрасно она не убила его на крестинах. Они оба были слишком слабы — а может, слишком извращены, слишком эгоистичны, чтобы взять на себя вину, от которой невозможно отговорить себя. Им показалось разумнее положить начало целой цепи ужасных событий. А всё же какая подлость — выбрать именно эти слова. Решить именно это сказать ей, увидев впервые за шестнадцать лет. Что ж. Что она хотела сказать ему?              — Какая жалость. Выходит, так и не обрёл того, чего хотел? Шестнадцать лет ты уничтожал себя, а оно даже того не стоило, да? — Она горестно усмехнулась. — Понимаю.              Стефан стал багряным в лице — он никогда не знал, что делать, когда она видела его насквозь. Ладонь крепко схватила цепь. Впрочем, на что она рассчитывала? Что догрызётся до его сердца, до его глубоко внутри? Что он повалится на колени от стыда перед ней и собой и останется там? Не этим же он занимался шестнадцать лет, не тому научил себя. Там, где угрожала появиться совесть, он из милости к себе душил её самозабвенной яростью.              Колкость стоила Малефисенте последних сил — и обернулась цепью прямо вокруг её тела.              Железо стиснуло её, остановило время. Гудение пронзило слух, прижавшаяся к боку железная броня Стефана обращала кожу в горящую бумагу.              — Как ощущения, хм? Как оно, быть жалкой, бескрылой? — прогремел он у её парализованного тела. Слёзы выступили из глаз. Стефан наслаждался видом. Он проревел ей в лицо: — Как оно — быть абсолютно беспомощной?              И отбросил вон.              Она пронеслась по ступеням, как камень — каждая врезалась в плечо, грудь, под дых. Ни дав себе ни вздоха, фея опрокинулась на спину — зашипели ожоги. Кровь застилала уши. Стефан вытащил из ножен меч. На коленях Малефисента попятилась, отступая — только чтобы понять, что отступать больше некуда.              Некуда.              Позади не было ничего, кроме ступеней и тронов. Именно эта мысль окончательно сломила её дух. Конечно, она умрёт прямо здесь, на ступенях перед тронами — именно там, где наложила заклятье.              Это конец.              Стефан занёс меч. Огонь осветил его острие — и мокрое, красное, разъярённое лицо. Полные ненависти глаза.              Это было последнее, что она увидела.              Она не приняла клинок с достоинством — зажмурилась, не желая быть свидетельницей собственной смерти, в надежде, что она закончится быстро. Так и было. В один момент оно прошло сквозь её тело — горячее, пронзительное чувство — и отозвалось эхом в каждой капле крови, устремилось в каждую частичку. Её видение превратилось в один ослепляющий, сияющий свет. Милосердно, подумала она с чем-то вроде радости завершения. Она не против умереть, если это означало снова почувствовать себя такой полной, такой цельной. Она почти чувствовала...              ...свои крылья.              Она чувствовала свои крылья.              Когда она решилась вновь распахнуть глаза, Стефан был далеко от неё. Далеко на земле. Она же медленно поднималась выше, и её ноги не касались — не касались — не касались — не касались земли. Она не осмелилась смотреть никуда, кроме как прямо перед собой, не двигаясь — казалось бы, не двигаясь, а всё же вещи перед ней менялись. Она встретилась взглядом с парой огромных янтарных глаз — с совершенным, благоговеющим упоением в них. Казалось, Диаваль даже не знал о цепях вокруг себя.              Но и великий дракон оказался под ней — теперь она видела лишь фигурку на высоком балконе. Светлые волосы, и лицо — испуганное, но вместе с тем такое радостное. Это была она, её девочка… Она нашла их…              Её крылья.              У неё вновь были крылья!              Она подумала о том, чтобы пошевелить ими — и они пошевелились. Она подумала о том, чтобы растянуть их — и они растянулись. Ей даже не пришлось думать — и они подняли её выше. Это было на самом деле.              — Убить её!              И это длилось недолго.              В неё летели копья и стрелы — она отразила их крылом. И в ту же секунду поняла, что может делать всё, что могут делать крылья. У неё были крылья! Каждый раз мысль поражала, как в первый.              И она знала, что делать прежде всего.              Малефисента разогналась вперёд, мимо искр и дыма, мимо метательных снарядов — к горящей люстре. К цепям, что держали её под потолком. Они не сопротивлялись силе её крыльев, когтю на их конце. Люстра рухнула — прямо на цепи, что держали дракона.              Разъярённый рёв заполнил замок. Ха! Малефисента почти рассмеялась.              Ещё одна цепь отсоединила решётку — она открыла окно и, падая, разнесла троны вдребезги. Дракон встал на задние лапы, распахнул огромные перепончатые крылья, как шатёр — и ярость полилась из его пасти, беспощадная и бесконтрольная. Хвост сбил очередную колонну. Солдаты обратились в бегство — от пламенного дыхания и от разрушающегося замка.              Аврора! Нужно вызволить отсюда Аврору!              Они могут сбежать! По крайней мере, она должна оказаться подальше отсюда!              Малефисента ударила крыльями — с напряжённым вниманием она рассматривала балконы. Не здесь! И не здесь! Чёрт возьми! То и дело мешали копья, булавы, арбалетные стрелы — она уворачивалась, отбивалась крыльями и шипела. Внизу творилось… нечто странное. Диаваль повернулся к дальней стене зала — и вдруг ринулся на неё и проломил головой. Грохот сотряс всю крепость. За драконом остались лишь отбитые со стен железные листы и тёмные лужи.              В проломе Малефисента увидела стены двух башен, соединённых мостиком. В первой Аврора спряталась в первый раз — похоже, там она и отыскала крылья. Соседняя башня, устланная железом, была столь гладкой, что без опоры для ног взобраться на неё солдаты не могли. А вот когти Диаваля прорезали их с лёгкостью. Он начал карабкаться и вскоре пропал из виду.              Но замок не перестал трястись. Пожалуй, не вынес проломленной насквозь стены — а может, последней каплей были сбитые колонны, а может, провалившиеся с люстрами потолки. Как бы то ни было, стены трещали. Если Аврора действительно в башне, нужно добраться до неё сейчас.              Малефисента отмахнулась от очередной стрелы, кинулась к окну —              — и вдруг её дёрнуло назад. Чёрт! В глазах побелело. Боль выстрелила от ноги к голове. Что это?! Фея дёрнулась — ударила, ударила, ударила крыльями — но не сдвинулась. Что это?!              Стефан двумя руками удерживал цепь. Другой её конец был обмотан вокруг её ноги.              — Стреляй!!! — взревел он.              Вновь выпалило оружие. Увернуться стало труднее. Острие поцарапало бок жгучей полосой. К чёрту! Вскрикнув, Малефисента изо всех сил потянула на себя. Стефан подкосился, упал, но не отпустил.              Вдруг в проломе что-то мелькнуло. Голубое, белое. Аврора бежала по мостику между башнями. Мостик трясся.              Нужно быть там! Нужно хотя бы увидеть больше! Ведь Диаваль там, на второй башне, ведь она может добраться до него! Они уйдут отсюда. И если она отделается от этой железной ноши…              Злость и отчаяние полились криками из горла, и она потащилась, потащилась вперёд — и Стефан потащился, потащился по полу. Нужно взмыть выше! Она оттолкнулась, ударила крыльями — бесполезно! Цепь лишь упрямее тянула назад. Она застыла, застыла в воздухе, когда…              Когда мостик обрушился.              Малефисента не услышала крика. Но она увидела, как Аврора хватает воздух руками, как развеваются волосы. Как оно, быть абсолютно беспомощной? Малефисента знала, теперь. Ведь у неё иссякла магия, чтобы остановить падение. Она не могла сдвинуться, чтобы подоспеть. У неё не было ничего.              В отчаянии она хлопнула крыльями — этот хлопок был так громок и вместе с тем так далёк, будто принадлежал крыльями гораздо больше её.              Эти крылья принадлежали огромному чёрному телу, что камнем летело вниз за маленькой фигуркой Авроры. Диаваль падал всё быстрее и быстрее. Затем вытянув лапы, обхватил и прижал Аврору к себе. Они исчезли во тьме.              Пронеслась невыносимая секунда. А затем — раздался оглушительный звук от падения. Затем — рёв. Затем — тишина.              Её сердце вновь забилось. Лёгкие жадно вдохнули воздух.              Они выберутся отсюда! Чёрт возьми, они выберутся отсюда все! Она добьётся этого!              С криком она подалась вперёд. С таким же криком балласт потащился следом, упрямый невыносимый груз. Их старая игра, вечно его путы позади неё. Железо вонзалось в мысли. Она набрала быстроты. Впереди — лишь огромное цветное окно.              Что ж. Окно значит окно.              Она отчаянно хлопнула крыльями в последний раз — и свернула их в кокон. Пригнула голову рогами вперёд.              Звон стекла исказился вокруг её крутящегося тела. Стеклянная крошка посыпалась по перьям — но её тут же сдуло водоворотом ветра.              Она распахнула крылья, распахнула глаза — впереди распахнулось ровное и густое гремящее небо.              Ещё немного её толкала вперёд чистая скорость. Но затем…              Проклятый демон не отпустил её.              …Она свернула в сторону. Поднялась всё выше.              Если он не хочет решить это никак иначе…              Холод остужал ожоги, но не её мысли.              …Она пронеслась всё выше. Приземлилась на крышу широкой плоской башни.              Если он до сих пор ничего не понял…              Они рухнули на камень. Точнее, Стефан рухнул на камень — Малефисента приземлилась, и тут же впилась руками в сковывающий ногу капкан. Уйди прочь. Я не заслужила этого. Я не заслужила тебя. Цепь ослабла. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.              С трудом, но цепь поддалась и спала.              Больше никаких связей между ними.              Шторм мотал Стефана по плоскому каменному морю — их обоих трясло, трясло, как в аду. Она прошагала вперёд — и изо всех сил ударила короля в лицо. Стефан отлетел к стене, приложился затылком и поник. Прежде, чем он смог бы прийти в себя, она вцепилась в его горло и притиснула к стене. Нажала и с треском сдавила. Придвинулась вплотную.              Забулькало в горле. Он бился ногами, царапал — бесполезно. Животное шипение сошло с её уст. Она убьёт его, прямо здесь. Она убьёт его, как и должна была.              Лицо рдело. Вздулись вены, налились кровью глаза. Губы дрожали в хрипе. Под ладонью отчаянно билось сердце. Она убьёт его. Она уже убивает его и наслаждается этим. Разве нет? И когда она закончит с этим, тогда…              Тогда…              Разве нет?              Она задержалась на этой мысли слишком долго.              Да, наслаждается, решила она.              Но потом…              Больше никаких связей между ними.              Она подумала о цепи, что связывала их секунду назад и теперь рухнула. Верёвка, которую она годами пыталась разорвать — во сне, в жизни. Это ощутимое тяготение сзади, тянущее её вниз, побуждающее снова и снова переживать прошлое, оставаться в тени, пока свет будущего, обещание любви зовет её.              Она подумала о своей жизни — той, что представила так недавно, ту, о которой Аврора позволила ей мечтать. Об этой картине радости, заботы и покоя.              Покой — её душа жаждала его с глубокой болью. И теперь он был у неё на кончиках пальцев, ближе, чем когда-либо. У неё была Аврора, её всепрощающая любовь. У неё были её крылья, её парящая свобода. У неё был друг, который никогда не предаст. Ему было больше нечего ей возвращать.              Покой — она знала его, и в нём не было место Стефану, и этой затянувшейся вражде, и этой мести.              Она не хотела решать вопрос его жизни и смерти, быть его судьёй — быть ему ещё кем-либо. Она больше не хотела иметь с ним дела. Никакого.              — Всё кончено.              Малефисента отняла руку.              Отходя, она видела сон: он хватается за горло с растерзанными всхлипами, падает на колени. Он всё дальше от неё. Она действительно не будет его убийцей. Она просто запомнит его багровое лицо, его сиплый старый голос, полный злости и непримиримости, и оставит на память, потому что больше никогда его не увидит. Она отвернётся, и он будет там, где должен быть. Позади. Не потому что он этого заслужил, а потому что она этого заслужила.              Фея пошла прочь, к краю. Аврора и Диаваль должны быть внизу. Но она не видела дракона. Нужно спуститься и найти их, и они улетят отсюда и забудут этот вечер, как страшный…              Страх настиг её раньше, чем хватка рук на шее или жар железа на теле.              Когда пришло осознание, они уже переваливались за борт.              Малефисента пригнулась, чтобы избежать венчавшего стену шипа — и они слетели вниз.              Крылья застряли меж рук — ветер свистел — ночь проносилась мимо.              Она перевернулась — он перевернулся — они закружились в жутком танце, оглушительно дыша. Земля приближалась опасным обещанием, а Стефан всё ещё цеплялся за Малефисенту. Его руки обвили её так, что нельзя было освободить крылья и смягчить падение — или даже ухватить его безопаснее для него. Даже если он убьёт её сейчас, он не переживёт столкновения с землёй. Они умрут, они умрут вместе.              И вдруг его вес сошёл с неё. Руки расслабились.              В панике, во внезапном трепете она протянула к нему ладони — но поздно. Он был вне её досягаемости. Крылья раскрылись, хлопнули — и её отбросило ещё дальше. Стефан проваливался в голодную тьму медленно и как-то в разных позах, снимая себя с себя, будто состоял из нескольких железных Стефанов, не совпадающих очертаниями. Наконец он определился с формой — она застыла на земле.              Малефисента бессильно спланировала вниз. Чем ближе она спускалась, тем отчётливее проступала её крылатая тень над ним. Он был заключён в неё, как в тёмную раму, в яму размером с жизнь.              В нём самом жизни уже не было. Лицо застыло. О, как леденило кровь его лицо! Полуоткрытые губы в крови, голубые белки. До сей минуты она никогда не видела вблизи бездыханным кого-то, кого знала. А теперь мечта её юности, ненависть её жизни лежала мертва. Засохшее, покоробленное дерево в холоде и мраке старости. Он даже не был стар, подумала она с ещё большей горечью — ему не было и сорока — а всё же шестнадцать лет вражды впились в него клыками, оставили тощего, забитого безумством человека и выбросили, как обглоданные кости, к подножию замка.              Имей время над ней ту же власть, иссохла ли бы она так же? Они ведь были одинаковые.              Или нет, не были. Она никогда бы не прыгнула на него со спины, не сбила бы с башни. Ей не хватило бы злобы, не хватило бы отчаяния. Зачем он это сделал? Почему, почему именно это было последним его решением в жизни? Или же последним было решение отпустить её и упасть? Зачем ему нужно было умереть? Чтобы она никогда не знала ответа?              Она прикрыла ему глаза — и закричала себе в руку. Больше ничего не стала трогать — ни спутанных волос, ни впившихся в шею, как в глину, лат. Она присела рядом и позволила волне обрушиться и отойти.              Ей следует… Что ей следует сделать? Оповестить кого-то? Умер король. Заканчивается ли бой, когда государь повержен? Что происходит через полчаса, на следующее утро? В бледной апатии её взгляд расплескался по когтистым крышам, вываливающимся из окон в воспалённую ночь языкам пламени, проломленной стене …              — Помогите! — раздалось и обтекло её. — Помогите ему! Он… Осторожно!!! Его голова!              Она узнала голос Авроры. Потом всё стало каким-то выпуклым.              Вот она спешит на голос. Из пепла и пыли он поднимается вместе с грохотом. Земля пропитана чёрным и усеяна чем-то скомканным.              Стая солдат влетает через проём, пробирается к принцессе. Два человека поднимают третьего на большой кусок ткани. Он никак не делает эту работу легче: чуть не опрокидывается наземь и, даже оказавшись на месте, лениво сбрасывает руку с края. Аврора мельтешит рядом с ладонями у лица, потом оторопело отстаёт.              Сначала она видит тёмные волосы. Потом, когда его снова пытаются перевернуть, она замечает шрамы вдоль белой груди. У неё та же реакция, что и в утро, когда она увидела его неистово бьющимся в сети. Должно быть, её не видно, потому что, хоть она и приближается, он тускло смотрит куда-то сквозь неё. Уста складываются в его имя.              И именно тогда он закрывает глаза.