Орнитология

      Почему он человек?              — Пожалуйста! Помогите ему! Кто-нибудь, помогите ему!              Дым клубился над чёрными руинами. Зубцы башни высились под израненным небом. Ветер разносил запах пепла и железа.              Малефисента будто плыла по скользкой от сажи и щебня земле. Эхо крика Стефана, её собственного крика, всё ещё звенело в ушах. Крылья, истрёпанные и изнеможённые, влачились обрывками боевого знамени. Тело жаждало покоя, но голос — помогите ему! — прорезал туман в голове, а то, что выступало из дымки, было слишком непохоже на жизнь.              Почему он человек? Она не превращала его в человека. Это не он.              И всё же его ни с кем ни спутать. Диаваль.              На носилках из обрывка полога, человекоподобный, седой от пыли. С красным лицом, выжженным носом и устами, с закрытыми бледными веками. Обнажённая грудь едва приподнималась под окровавленной тканью, и там, где когда-то мерцали перья и чешуя, теперь пестрили раны и ожоги, настолько свежие, что блестели, словно мясо. Из бока торчало древко — стрела засела столь глубоко, что не виднелся наконечник.              Аврора бежала рядом с носилками, спотыкаясь о собственное платье.              — Он закричал, когда мы приземлились. Он так кричал и дёргался… а потом… потом вдруг перестал. И вообще как будто меня не слышал. Я не знала, что делать, я… я не знала, стоит ли трогать стрелу, но он даже не дёрнулся, когда я тронула, он не пошевелился… мне нельзя было, мне точно нельзя было…              — Тише, — выдохнула Малефисента, обращаясь скорее к себе, чем к девушке. — Тише.              Это всё непохоже на жизнь.              Его несли и, будто не управляя собой, она шла следом — мимо дыры в огромной стене, пробитой драконьей формой Диаваля не больше получаса назад. По ту сторону тронный зал зиял, словно сломанная челюсть, сажа вилась по колоннам чёрным плющом.              Ей нужно исцелить его, пронеслось в голове — Малефисента, спотыкаясь, заставила свои конечности подчиниться. Ей нужно…              Но когда она приблизилась к носилкам, боль пронзила её череп, словно лезвие. Она отшатнулась. Железо. Стрела в боку Диаваля, эта грязная мерзость, этот яд. Магия отшатнулась от него, скрутилась и зашипела в крови.              Однако она сделала ещё шаг.              — Назад! — раздался новый голос — резкий, шершавый, как старый пергамент.              Из сумрака выступила группа. Трое вооружённых людей и пожилая женщина. Во главе шагал высокий пожилой мужчина, столь медленно вслед собственному голосу, что Малефисента смогла несколько секунд рассматривать богатый бархат и кожу его дублета. Жидкие волосы его блестели гладкой белизной на затылке. Он подходил беззвучно, шелестя плащом, в который можно было бы дважды обернуть человека.              Мужчина, казалось, вобрал в себя одним взглядом серых глаз и её, и всех, стоящих и лежащих у её ног, и раздражение сошло с его твёрдого лица.              — Лорд Ортолан, Ваше Высочество, — поклонился он. — Наконец я отыскал Вас. Мы не смогли как следует представиться друг другу в нашу первую встречу из-за Вашего поспешного прибытия… И, видит Бог, похоже, и сейчас не самое подходящее время, но, боюсь, лучшее настанут совсем нескоро, поэтому...              Аврора обернулась, будто не слыша. В покрасневших глазах стояли слёзы.              — Пожалуйста, помогите ему!              — Помочь… кому? Ах, ему. — Густые седые брови мужчины сошлись у носа. — Кто этот несчастный?              — Он спас меня, когда я упала с моста! Ему нужен лекарь, ему нужно попасть к… в…              — В лазарет, я полагаю? — подсказал мужчина.              — Да! Он очень ушибся, и, думаю, стрела засела ещё хуже, когда он рухнул на землю. И ему трудно дышать…              — Я не узнаю его, — бросил человек за спиной лорда — крепкий, темнокожий, со шрамом через щёку.              — …и, возможно, он ударился головой, когда проломил ту стену замка, пытаясь выбраться наружу.              — Погодите, — остановил её рукой Лорд Ортолан. — Проломил стену?              — Да. Головой. Пожалуйста— Боюсь, нам нужно спешить—              — Он — дракон! — прошептал один из стражников позади — проклятьем разнеслось это слово. Носильщики дёрнулись в том же отвращении, с каким были произнесены эти слова, и носилки чуть не рухнули. — Оборотень! Он и есть то чудовище, что чуть не сравняло замок с землёй! Потому-то они и знают его… — он покосился в её сторону. Глаза Малефисенты сузились. До сих пор Ортолан ни разу не взглянул на неё.              Аврора вздрогнула:              — Он не чудовище. Его зовут Диаваль. Он спас меня! Проявите милосердие.              — Спас Вас, разрушив тронный зал? — резко бросил Ортолан. — Из-за него наши солдаты сгинули под брёвнами и глыбами, сплавились с собственными доспехами. Люди, чьи кости уже никогда не срастутся. Такое милосердие он к ним проявил?              — Он не мог никого убить! — воскликнула Аврора. Впрочем, ни она, ни Малефисента не знали этого наверняка.              — Леди Малефисента, — произнёс он с натянутой вежливостью, слегка поклонившись. — Я верно понимаю, это Ваш оборотень? Которого Вы натравили против нас?              И, наверное, от этого напускного шарма Малефисента наконец проснулась и почувствовала землю под ногами. Злость в своём сердце. Голос в своём горле.              — Именно так. Вы осмеливаетесь меня допрашивать после своего проигрыша? — её голос прогремел громом по двору. — Он поймал вашу принцессу при падении с моста, куда её загнал ваш безумный король и ваши бесчестные воины.              — Наши «бесчестные», как Вы выражаетесь, воины, пострадали от вас обоих.              — И должны были пострадать ещё больше.              — Не стоит, — вставила Аврора, касаясь её руки своей.              — А что касается короля Стефана, то его гибель от Ваших рук не светит Вам ничем хоро…              — Мои руки в этом как раз не участвовали. Он их отпустил, — шикнула фея.              — Как это понимать?              — Лорд Ортолан, — попробовала Аврора вновь. Она выпрямилась. — Король Стефан умер, и долгая война, которой он посвятил свою жизнь, может… нет, должна… умереть вместе с ним. Я… не могу похвастать знаниями дел монархии, но надеюсь, что как принцесса могу заручиться Вашей поддержкой — или, по крайней мере, что мои слова будут иметь для Вас значение, — запнулась она. Женщина позади лорда внимательно рассматривала девушку. Как перед особенно свирепыми троллями, Аврора подбирала слова. — Я вижу, что Вы пытаетесь добиться справедливостью, и уверяю Вас, что наши цели совпадают. Вы можете пока не видеть этого, но обе стороны нанесли друг другу обиды, причины для которого не оправдали себя, и поэтому…              — Неужели вы считаете, что наши обиды равновелики? — Ортолан сжал губы. — Он всего лишь один человек, в то время как наших раненых не пересчитать! Клянусь честью наших воинов, я просто не вправе позволить пустить его в лазарет.              — Но он вам не враг! — воскликнула Аврора. — Он верный. Он добрый. Он… он — единственная причина, по которой я жива и могу говорить с вами!              — Вы можете так считать, — ответил чуть мягче Ортолан. — Но он покалечил всех, кто сейчас находится в этом лазарете. Людей, которые разорвут его на части, если увидят его и его… спутников. Ваше Высочество, — выдавил он.              Крылья Малефисенты вспыхнули за спиной — даже обтрёпанные, в своём размахе они по-прежнему вселяли ужас.              — Нет смысла говорить с вами! — прогремела она. — Отойдите! — Они не сдвинулись. Фея занесла руку: — Отойдите, иначе пожалеете, что не сделали этого!!!              — Малефисента, — заговорила вдруг старуха. На неё смотрело престарелое, расплывчатое лицо с повязкой на одном глазу. Её имя в её устах звучало так же помято, неопределённо. — Если вы сразите их, потеряете своих последних возможных друзей.              — Мне не нужна ваша дружба, — прошипела она. — И помощь ваша мне, в общем-то, ни к чему. Мне нужно лишь, чтобы нас оставили и дали нам время.              — А что даст ему время, если он умрёт прежде, чем ты сможешь что-либо сделать? — спросила старуха, не сводя своего единственного глаза с Диаваля. — Он слабеет. И ты не можешь коснуться всего железа, что в него всадили.              Всего железа? Фея покосилась на красное, как будто пятнистое тело Диаваля. Эта женщина видела что-то, чего не видела она? Или просто запугивала?              Но что могло пугать больше, чем сам его вид?              — Похоже, Вам всё же нужно наше содействие? В обращении с железом, — сухо сказал лорд. Фея промолчала. — Сочту это за согласие. В таком случае, нам нужно Ваше. Те раненые воины, которые пострадали от дракона, — исцелите их. Своей магией. Вы сможете помочь многим, а наши лекари смогут помочь ему.              Аврора встрепенулась:              — Но ведь она сейчас очень слаба, вы же види—              — Я ничем не обязана вашим людям! — выплюнула Малефисента. Искры сорвались с кончиков её пальцев. Стражники отступили. Ортолан вздрогнул, но собрался.              — Однако обязаны. — На этот раз его глаза выдали отвращение, которое он так старательно скрывал. — За ущерб, который причинил оборотень.              — А что же ущерб, который вы причинили ему?              — Я повторюсь: он — только один человек! Или дракон. Или кто бы он ни был. Мы же рискуем потерять десятки жизней!              — Ваши жизни ничего для меня не значат! — крикнула фея, бросаясь вперёд.              — Что ж! Весьма красноречиво, — усмехнулся лорд, отступивши. С презрительным терпением он вынес её испепеляющий взгляд. — Принцесса Аврора может питать к Вам тёплые чувства — остаётся лишь догадываться, чем они обоснованы — и Вы можете считать себя победителем битвы. Но в этом замке… — он сдержался, но Малефисента всё равно прочла в его глазах: «вам далеко не рады». — …в этом замке люди придерживаются неких принципов! А посему безвозмездно помогать дракону, который и ранил этих честных людей, никто не возьмётся!              — Превосходно, — ухмыльнулась фея. Чудище снова принялась просить. — Аврора, оставь это дело! Пусть каждая сторона сама позаботится о своих раненых!              — Вам следует попросить помощи у сестёр из Ордена, — сказала старая женщина — но тут же оборвалась: — Но они подоспеют только через день или два, даже если послать самого быстрого гонца.              — Мне не нужна помощь никаких религиозных фанатиков, — прошипела фея, — или врачей, или чья-либо ещё! Мне нужно, чтобы его оставили в покое. Я справлюсь сама.              — Речь шла не о вас, — отрезал лорд Ортолан. — Никто не собирается обращаться к сестрам Ордена ради одной покалеченной собственным же пламенем твари. Но раз уж вы наотрез отказываетесь от помощи, что ж, это прекрасно. Да будет так. Оставьте его, — махнул он носильщикам — и те опустили носилки на землю. — Вы можете позаботиться о нём, но не в лазарете. Ваше Высочество, Вы знаете, где меня найти.              С этим лорд Ортолан низко поклонился и ушёл прочь, в том же сопровождении. Женщина какое-то время оглядывалась, но Малефисента уже не обращала внимания. Пусть идут к чёрту. Пусть все идут к чёрту, все до единого.              Дрожа, она опустилась на колени рядом. С чего следует начать? Всё казалось одинаково важным, всё кричало на неё.              Его лицо было сплошной картой боли, красным и влажным. Кожа вокруг рта была чуть ровнее и светлее, розовая, и возможно, это было хорошим знаком. Переносица покрылась прозрачной плёнкой. Под глазами блестело, будто от слёз.              Она провела пальцами под его челюстью, едва касаясь. То же пятно, как распахнутые крылья, упало ему на горло — но там вместе с красным тянулись и другие пятна, багровые, как раздавленный виноград, испещрённые следами от звеньев. Они душили его. Цепями.              И они смеют сказать хоть слово против — после всего того, что сотворили с ним? Они смеют говорить о справедливости?! Как они могли?              Он дышал — но едва-едва. Каждый вздох был столь поверхностным, что она никогда не почувствовала бы их, не держи она руки у его лица. Конечно, ему трудно дышать! Они чуть не задушили его железом! Они заставили его защищаться огнём!              И как она не помешала этому раньше, как её слух не уловил криков после приземления? Как она просто не стёрла людей в порошок, когда те начали тратить её время!              Довольно! От боли, от злости, что словно опаяла лицо таким же ожогом, она зажмурилась. Виновные получат по заслугам позже. Сейчас нужно сосредоточиться. Быстро, быстро, быстро!              Она положила обе ладони на покрытую волдырями плоть его горла. Она умеет залечивать ожоги. Она умеет залечивать деревья. Это не будет трудно. Это не должно быть трудно! Даже сейчас, когда мутнеет в глазах, и железо вокруг — припаянное, прибитое, разбросанное, впившееся — кидает в жар всё тело.              Малефисента призвала всю оставшуюся магию. Она вяло ответила на зов, словно закованная во льде. Бледно-жёлтый свет полился из рук, мерцающий и неуверенный. Ну же!              Ожоги побледнели, хоть и не исчезли. Губы перестали кровоточить там, где потрескались. Но он не пришёл в себя.              Этого недостаточно.              Руки зависли над ожогом, задевшим его грудь — но дрогнули, достигнув раны от стрелы. Она не могла дотронуться до неё. Магия снова отскочила, пронзительно завизжав в жилах. Железо в его боку было раной для них обоих.              И что хуже — гораздо хуже — теперь она ясно видела, что ручные пушки солдат вонзили маленькие кусочки железа под рёбра и в голень. Крошечные металлические семена, совсем как те, которыми палили в ворон одной ужасной зимой — поначалу незаметные, теперь же зловеще блестевшие в лунном свете, как глаза чудовища, окруженные чёрной кровью.              Она убьёт их. Она убьёт каждого, кто причастен к этому. Она вонзит свои клыки им в шею и — в отчаянии она схватилась за древко стрелы — и выколет когтями глаза из — ах!!!              Она отшатнулась. Алые руки дрожали — даже древко и хвост стрелы были железными. Её другие ожоги: те, что ещё не зажили после рухнувшей цепи, те, что достались от Стефана — воспалились. Магия внутри вспыхнула и погасла. Дьявол! Стиснув зубы, фея попробовала снова — но смогла удержать стрелу лишь несколько секунд, прежде чем ей пришлось отпустить. Всё равно её жертва не приносила никакой пользы.              Ведь даже если ей как-то удастся вынуть стрелу — что за этим следует? И будет ли этого достаточно?              Ведь с ним что-то не так.              Если бы она только знала что.              Но человеческие тела были ей неведомы. Почему, почему ни в одной из тех книг не было ничего полезного ей? Только травы, и яды, и камни, несуществующие твари, выдуманные истории. Почему ей никогда за всю жизнь не приходилось залечивать от ранений ни одного человека? Да, она могла заставить деревья цвести после удара молнии и пробудить живые изгороди от мороза. Но кости? Мышцы? Кровь?              Малефисента зажмурилась.              — Аврора, — прошептала она. Девушка тут же появилась из тени, где всё это время терялась. Волшебница опустила голову. — Позови их. Приведи сюда врача. Скажи Ортолану… Я выполню свою часть. Я помогу его треклятым солдатам. Но только когда приду в себя. Мне нужно… мне нужно отдохнуть, — выдохнула она. — И я не обещаю, что сделаю из них здоровых людей. Я никогда не залечивала глубокие раны на людях… Эту часть можешь им не говорить.              Аврора колебалась лишь мгновение, а затем побежала.              Прошла пара мучительных громких минут. Малефисента пыталась остановить мысль на Диавале, но видела лишь какое-то чёрное пульсирующее пятно.              Наконец к ней вернулись двое мужчин в длинных одеждах с большими кожаными чехлами через плечо. Конечно, с ними появился и лорд — теперь одетый ещё теплее, с воротником поверх бархатного дублета.              — Полагаю, Вы ещё раз обдумали наше предложение. Мне приятно это слышать, — выдал он улыбку. — Мы начали наше знакомство при худших обстоятельствах, но, как верно сказала Её Высочество, мы все преследуем справедливость, как можем. Войдите в моё положение и представьте себе… Впрочем, вам не до разговоров.              — И вправду. Где Аврора?              — Она пожелала остаться с ранеными. По правде говоря, и сами солдаты очень хотели посмотреть на вернувшуюся принцессу. Вы должны понимать, такие вещи поднимают дух.              — Неужели, — ощетинилась фея.              — Я не лгу, — нахмурился лорд. — Леди Малефисента. Отныне, нравится нам это или нет, нам с Вами нужно доверять друг другу, — сказал он, чуть склонившись. Пришлось признать, что, пожалуй, в этом он не ошибался. — Принцесса в безопасности, я клянусь своей жизнью. Она призналась, что не может смотреть на страдания вашего… дракона. Она нашла своих… как она выразилась, «тётушек», а также воссоединилась с принцем Филиппом Альстедским, и им обоим готовят лучший ужин, на который мы сейчас способны. Я же отдаю Вам нашего хорошего врача и санитара в придачу, что, надеюсь, Вы оцените. Джон, сопроводи наших друзей в ближайшую свободную гостевую спальню и позаботься о том, чтобы там все оставались в безопасности. Конечно, лучше эта комната будет на нижних этажах, дабы не затруднять ваш путь.              — Сир, — сказал Джон, не соглашаясь и не отказываясь, а просто принимая приказ.              С этими словами мужчина вновь удалился — двое солдат взялись за носилки, а Джон, будто ставший ещё больше и суровее за последние минуты, повёл их к тронному залу прямо через дыру в стене. Его высоко поднятый факел освещал каменный пол и всё, что усыпало и устилало его: стеклянную крошку от розы и люстр, что сверкала, как дно пруда драгоценностей, сиротливые обломки стены — и тянущиеся лужи червлёной крови. Вся злость отхлынула от Малефисенты, когда она поняла, чья это кровь.              Она всё ждала, что Диаваль распахнёт глаза и пожалуется на что-нибудь: на то, как его несут ногами вперёд, на то, как лорд Ортолан ни разу не назвал его вороном — но он лежал так же неподвижно. Ни разрушенного замка, ни творящегося по его поводу хаоса для него не существовало. Она почти ему завидовала. Впрочем, и для неё самой с каждой секундой стены становились всё менее чёткими. Реальность со свистом билась об утёс и отходила, оставляя мутную пену.              — Не веди их в комнаты слуг. — Оказалось, что старушка также следует за ними. Джон обернулся через плечо, и свет исказил его продлённую шрамом улыбку, словно та завладела всем лицом.              — Сир велел отправить их в комнаты внизу.              — Да, но ведь ты — кастелян, и вправе распорядиться, где лучше их разместить, — возразила та. — К тому же, нижние комнаты могли пострадать при битве — нам неведомо, что ещё станется со снесённой стеной. Они вполне смогут подняться на один этаж, к гостевым спальням. Я неплохо их помню.              Кастелян хмыкнул. Но, похоже, слова этой сгорбленной женщины имели здесь вес — вместо того, чтобы свернуть в сторону, как собирался, смотритель повлёк их выше по лестнице и по коридору. Женщина лишь потребовала сначала развернуть носилки, и вновь её послушали.              Скрипнула деревянная дверь. В темноте чиркнула искра, и в зажженном огне камина Малефисента увидела, как из подножия высокой кровати выдвигают лежанку и опускают на неё Диаваля.              — Но… — возразила Аврора, но воины, нёсшие его, сердито покачали головами.              — Так будет лучше, — заверил Джон. — Можно будет приподнять ему ноги, если что.              Звучало как изобретённая на месте ложь. Но сил на возражения не осталось: Малефисента пошатнулась, будто её ударили по ногам. С бунтом, с клокотом, с рёвой от спины прокатилась по ней страшная боль — испуганно дёрнулись крылья и оттого заныли лишь пуще. Шестнадцать лет они провисели взаперти, и отчаянные полёты меж стрелами и цепями и падение с башни наконец напомнили о себе. Ныли и плечи, и лодыжка, и даже руки, схватившие стрелу, до сих пор, доводя до детской слезливой усталости. Яростно Малефисента приказала себе собраться в одну кучу.              Рядом раздалось постукивание по полу, а через секунду — тяжёлое дыхание.              — Возьмите, это подсобит от ожогов. — Подняв голову, Малефисента увидела всё ту же старую женщину. Она протягивала деревянную миску, на дне которой что-то влажно блестело. — Хотя бы снимет зуд.              Мазь была столь тёплой, что миска грела ладонь, и жидкой, как масло. Малефисента капнула немного на ладонь, растёрла — руки запахли смолой и воском. Фея покосилась на женщину — та грела руки у камина. Она взяла мазь у врачей? Диаваля покроют тем же? Разве она залечила не все ожоги?              — Сядьте ближе к огню, хоть согреетесь, — сказала та, заметив её взгляд.              По правде говоря, её саднящая спина откликнулась на эту мысль. Малефисента подвинулась от стены к охапке одеял на полу, позволила крыльям опуститься по обе стороны. Когда вместе с ней к камину подошёл санитар, женщина осторожно подхватила щипцами несколько тлящихся углей и вложила их в диковинный горшочек в его руках, как будто это было самое обычное занятие.              — И кем будешь ты, раз и тебя заставили присутствовать? Смотрительницей за каминами?              — Нет, — хмыкнула та. — Я старая женщина. Такое вот у меня ремесло.              Как же у людей всё странно.              — Что вы намереваетесь делать? — спросила она ровным голосом. Санитар испуганно поглядел через плечо.              — Вынимать стрелу, эээ… Леди Малефисента. Сейчас мы сделаем надрезы, так как… эм…              — Её Высочество сказала, что дракон упал набок, — отбил лекарь, что стоял вполоборота к ней. Паучьи костлявые пальцы пригладили куцую бороду: — Падение, скорее всего, задело стрелу и искривило ранение внутри тела. К тому же, насколько нам известно, у наконечников этой стрелы будут зазубрины. Надрезы по обе стороны расширят отверстие и облегчат вытягивание стрелы.              Железные древко и хвост, чтобы к стреле невозможно было прикоснуться. Зазубрины на наконечнике, чтобы её невозможно было достать. Малефисента вернула бы Стефана с того света, только чтобы низвергнуть с башни ещё раз.              Осторожно зазвенели инструменты. Старуха присела на одеяло и отвязала от юбки собственный небольшой кожаный мешочек. Всё было так невыносимо тихо, так нечётко, так безответно, что хотелось выть. Только эта женщина стояла в её части комнаты.              — Как имя твоё? — спросила она вяло.              — Все кличут меня Нянюшка Стоут.              — Я не стану звать тебя Нянюшкой.              Удивительно, но старуха снова усмехнулась.              — Энн. Энн Стоут, — сказала она. А затем вдруг вновь протянула руку: — Возьмите. Это козий сыр. Вы, должно быть, умираете с голоду. — Малефисента повертела в руках обёрнутый тканью бесцветный, мокрый треугольник. Казалось, он развалится, если она сожмёт сильнее. Стоит ли принимать подачку? Женщина наверняка изначально припасла её для себя. Меньше всего ей хотелось быть должной теперь и ей. А всё же — если спасение Диаваля зависит от того, как успешно Малефисента поможет солдатам, ей нужны были все силы на восстановление магии.              Энн Стоут встала, пропала в тенях комнаты, вернулась с кувшином и кубком.              — Вино. Держите, я налью. Эх! Не таким в наше время учили угощать Ваш народ, но — что есть.              — В Ваше время? Это когда, сотню лет назад?              Та мягко покачала головой:              — Так долго люди, к сожалению, не живут.              Малефисента покосилась на людей вокруг. Борода и волосы доктора уже поседели, но брови были чёрными. Санитар выглядел моложе, но его выдавали сморщенные, худощавые руки. Платок Энн Стоут прятал серебряные стянутые к затылку волосы, но её руки были не такими сморщенными, а мягкими, припухлыми, стёртыми до гладкости — она почувствовала, когда та протянула сыр. Кастелян Джон казался самым молодым — но может, лишь потому, что не горбился, а возвышался, как медведь…? Какие же глупые мысли лезут в голову. Наверное, потому что так много чужаков в комнате. Пожалуй, не считая вылазок солдат, столь большое сборище она не видела подле себя с тех пор как… с тех пор как Диаваль отвёл её на фестиваль в город.              — Как долго они живут?              — Лет пятьдесят. Шестьдесят, если следят за желудком и избегают бессмысленных боёв вроде этого. Сколько лет этому несчастному? — она указала на постель. — Тридцать пять, сорок?              — Нет, он… — Она невольно усмехнулась — провалился бы Диаваль под землю, узнай он, что ему дают сорок лет? — но тут вдруг встал ком в горле. — Дело в том, что он не человек. Он ворон.              Брови Энн Стоут — две едва заметные линии, по три светлые волосинки в каждой — подпрыгнули:              — Ворон, говорите? Так значит, он Ваш фамильяр…              — Нет. Он не из волшебного народа. Он ворон, которому я даю другие формы, — выдавила она, поджав губы, скорчившись внутри. У неё в голове теперь они были в городе, у лавки с десятками деревянных фигурок. Вот он пугал лавочника беспечной болтовней о всевозможных личинах, только чтобы поднять её настроение, и его голос теперь звучал в её голове, и почему он стал человеком? Почему, когда упал, стал человеком? Она не слышала саму себя. — Ему… двадцать… один, мне кажется… Он говорил, ему было пять лет, когда мы встретились… Шёл пятый год…              — Моему внуку был двадцать один год, — вздохнула Энн. — Сейчас было бы двадцать четыре…              На это Малефисенте было сказать нечего — ничего она и не сказала.              Она глядела на бок Диаваля. Её поражал его вид: воспаленная кожа и торчащее железо, которого там не должно быть. В огнях светоча надрезы казались чёрными, работающие руки над ними — желтушными. Они неуверенно потянулись к его голове, порыскали по темени, точно бы ища рану и там — ей почудилось, как будто они выдрали с Диаваля перо.              И вот он сидел у озера со всеми своими ножницами, щётками и лезвиями, в двух шагах от того, чтобы провалиться в собственное отражение — у воронов ведь есть бородка, и усы, госпожа, и вдруг ещё можно попробовать их сымитировать, даже если всё другое переменилось. Вот он занимал её гнездо будто своё собственное, и в её руках ножницы, а под руками — его блестящие волосы, или его смятённое лицо.              А потом он вновь был здесь — и оказалось, что ей не почудилось. Маленьким ножичком врач обкорнал два длинных пера вдоль стержня, пока не получил пару коротких полупрозрачных трубочек. Куцые обрезки он выронил на пол, как опавшие листы. Малефисента подкралась, чтобы забрать их.              Почему она только не подошла сразу? Теперь она гораздо лучше зрела, как лекарь копается в крючках и пинцетах, как изогнутые щипцы раздвигают кожу. Понадобился источник света, а санитар был занят приготовлением некой припарки, поэтому фея поднесла ближе лучину. Старик отмотал от катушки отрезок тонкого шнура и попросил санитара завязать петлю, потому как сам плохо видел, что, несомненно, обнадёживало. Ту петлю он поддел узкими щипцами — и с этой конструкцией в руке склонился над Диавалем.              Предельно медленно он обернул узел округ наконечника и затянул его потуже — а затем вдруг, прищурившись, подтолкнул стержни перьев прямо к открытой ране, будто торчащей стрелы там было мало. Движение было столь неестественным, что Малефисенте даже не пришло в голову его оспорить.              — Так, сейчас… сейчас наденем… — протянул он, и фея вслушалась в голос, лишь бы не знать гнусный мокрый звук плоти и крови. — Недурно. Опора ладная.              Теперь самые концы стержней выступали из тела, и до Малефисенты наконец дошло: трубочки были надеты поверх зазубрин наконечника, чтобы те не повредили тело ещё больше на обратном пути.              Придерживая верёвочку, врач схватился за древко почти у самого основания, подёргал вправо-влево и, наконец, потянул на себя. Стрела немного сдвинулась с места. Он попробовал ещё раз.              Она была далеко отсюда. Она была на поле под градом стрел, под мёрзлым зимним сумеречным небом, затянутым тучей кричащих птиц. Она уворачивалась от охотников, а потом ещё и преследовала их — с Диавалем. Вот он сидел после на льду у её плеча, глядел в туман, простирающийся до самого горизонта, молчаливо составлял ей компанию. Вот он, исполинский бык, нёс её домой, позволял раствориться в мохнатой шкуре. Ей не хватало этого зимнего холода, замораживающего мысли, спины, в которую можно уткнуться.              Потребовалось ещё несколько приостановок, закручивающих движений, от которых делалось дурно — но в конце концов обагрённая стрела вышла из тела. Лекарь отринул её, чтобы заняться раной, что немедля начала протекать. Тряпками и смоченными бинтами вытерли кровь и жидкость, чудно напоминающую молоко. Очищенную полость вымазали благоухающим мёдом.              Лекарь вытер руки о фартук, вмиг вырастил на нём красный цветок. Затем он бросил короткий взгляд на рану, по-прежнему открытую и грозящую начать кровоточить в любую секунду.              Он отошёл в сторону, к горшочку. Теперь из него торчала рукоятка чего-то, напоминающего кочергу. Врач вынул инструмент. Направил другой его конец — небольшой накалённый прямоугольник — как кинжал, прямо на Диаваля — и сделал выпад.              В ту же секунду он пошатнулся от удара.              — ОТОЙДИТЕ ОТ НЕГО!!! ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ?!              Она врезалась во врача вновь — тот потерял равновесие. Загремел металл. Свеча выпала из рук и потухла в воске. Вокруг неё обвились руки. Она ударила крылом — кастелян охнул, но не отпустил. К нему даже кто-то присоединился.              — Не мешайте им!              — РУКИ ПРОЧЬ!!! — проревела она. Адская сила клокотала в ней: она то вырывалась из кольца рук, то вновь в них попадала. — УБЕРИТЕ ЭТО ОТ НЕГО!!!              — Они прижигают ему рану! — услышала она Энн Стоут.              — Они пытают его!!!              — Вы не видали настоящих пыток! — крикнула та сердито. Усилиями четырёх человек её оттащили, как бешеную воющую собаку, и преградили путь тростью. Малефисента вцепилась в неё, но старушка проявила удивительную силу. — Сядьте! Сядьте же!              Фея скрежетала зубами, впилась в Энн Стоут взглядом василиска, но уже знала, что её полымя было затушено. Врач нервно вытер лоб и вновь взялся за инструмент.              — Сядьте, — скомандовала женщина. — Не видите, они помогают ему! Раны прижигают, чтобы остановить кровь.              Она и сама уже видела — не могла видеть ничего иного, кроме этого безобразного зрелища: пылающий красным металл надвигался, с шипением оставлял отпечаток на коже, и она, и без того алая, больная, исходила паром.              Боль уколола спину — нет, не спину, самое основание крыльев. Так же когда-то сделали с ней. Так ли чудовищно это выглядело тогда? Так же ли ему больно, как ей было? Взор метнулся к его лику — должен же он, во всяком случае, проснуться от такого? Неужели не перекосится лицо, не дёрнется рука? Вот он горланил от боли на заснеженной крыше клонящегося к земле лесничего домика, проклиная всех и вся — вот он разражался бессмысленной песней считанными секундами ранее, светящийся нахальной радостью.              Но лицо не поменяло выражения, и рука осталась под таким же странным углом сломанного крыла. Крови больше не было — как и живого места.              — Это всё неправильно, — прошептала фея в каком-то томном, искажённом изумлении.              С глубоким кряхтящим вздохом Нянюшка Стоут поднялась на ноги и проковыляла к врачу. До её гудящего слуха донеслись лишь обрывки: зашивайте… иначе кто-нибудь сегодня точно скончается… если не… крови, так от страха…              Затем, качая головой, она вернулась.              — Я понимаю, Вы боитесь за него. Но мешая им делать своё дело, ничем ему не поможешь, — сказала она со строгой гулкостью совы. С совиным же уханьем она присела на пол. — Я так же себе места не находила, когда мой супруг, да упокоится он с миром, захворал чумой.              Много ответов лезли в голову: что не их дело, что она чувствует; что она обойдётся без наставлений; что ещё меньше ей нужны эти маленькие вкрапления историй обо всех трагедиях чужой жизни жалости ради — но вместо этого зачем-то она сказала:              — Он мне не супруг. — А потом добавила: — Он мой слуга. — А потом поняла, как непростительно грубо, примитивно и попросту неправильно это звучит, и добавила ещё: — Он мой друг.              Вот он валялся на полу её пещеры, пачкал её шубу — кряхтел, выл и хохотал, её друг. Вот он, притворялся, что слышал каждую её мысль, её друг. Вот он, выманивал и выуживал всё лучшее из её «глубоко внутри» и ей же показывал, её друг.              Он поправится, когда ему помогут. Ему помогут, если она исцелит солдат. А для этого требуется набраться сил.              Малефисента приказала себе изнеженность: доела землистый сливочный сыр, в два глотка смочила пересохшее горло кислым вином. Нутро просило чего-нибудь тёплого, посему второй кубок она немного подержала над огнём. Нос наполнился сытными кислыми запахами, смешанными с тёплым, слегка резиновым воздухом от камина.              Мазь несколько смягчила боль в руках — Малефисента стянула с пальцев кольца и ещё раз растёрла воск между ладонями. Она нанесла каплю на шею и плечи, на лодыжку, насколько позволяла одежда. Осторожно сняла с головы растрепавшуюся ленту, отложила её к меховому воротнику.              Даже безмолвный и недвижимый, Диаваль оказывался везде: в её кубке вина, которым она угощала его на Хогманай, в перстне, птичью черепушку на котором она сыскала со дна реки, мучимая чувством вины перед ним. Заплетая волосы в простенькую косу, намазывая лекарство, она почти ощущала его руки в своих волосах, на спине, как в те недели, что он выхаживал её. Забавно, как она велела себе расслабиться, а разум сразу приклеил его образ к этим словам.              Когда он проснётся, она отплатит ему тем же. Следующие за этим днём недели будут самыми беспечными в его жизни. И тогда он наконец станет её другом — и ничем меньшим.              Он ведь спас ей жизнь, не так ли? Его долг выплачен.              Наконец дело дошло до крыльев. Малефисента принялась собирать на тряпочку крошечные осколки сокрушённого окна, протирать бурые перья от вещей, которые говорили лишь о шестнадцати лет заточения. Глухая боль. На что пошёл Стефан, чтобы заполучить их! — как он помешался на них с наступлением лет! — а всё же они запылились, словно на них ни разу не взглянули. Годы презрения замедлили их, обессилили — и пускай вернулись они столь рьяно, сейчас они с таким же успехом могли крепиться на любой другой спине, настолько далёкими они казались. Несбыточная радость, ожидаемая со всяким брошенным взглядом, оставалась в самом деле несбыточной. Лишь на несколько минут отголосок этого чувства раздался в её сердце, когда она воспарила над тронным залом, над своей до той секунды верной смертью — затем оно умолкло. Когда оно вернётся? Она взглянула на Диаваля.              Внезапно что-то на затылке отяжелело, как бывает, когда на тебя смотрят. По ту сторону от камина во все глаза глядела Энн Стоут. Лицо её сморщилось пуще прежнего, да ещё и в какой-то жалостливой манере.              — Как Вы прожили столько лет без крыльев?              Нет, это уже никуда не годится.              — Как ты живёшь без глаза? — отбила фея ядовито. Женщина цокнула языком. — Вот видишь.              — Одним глазом, да.              И, чёрт возьми, она рассмеялась. Наверное, эта старушонка ей всё-таки нравилась.              — Ты живёшь в деревне? — спросила она. Нянюшка Стоут кивнула. — Что же ты забыла здесь сегодня? Или же впрямь собиралась на битву и опоздала?              — Меня вызывал Лорд Ортолан. Что-то связанное с торговлей с Альстедом — по этому делу, кажется, и приехал принц. Сегодня ведь не ждали битвы. Она должна была состояться завтра.              — Ах. Прошу прощения, что испортила планы на вечер. Приятно видеть, что Стефан всё же успел подготовиться к моему столь нежданному приходу.              — Должна сказать, я давненько не была в этом замке — и изменения, которые он претерпел… Единственное, что хуже всего этого железа — это его предназначение, — покачала головой Стоут — и голос её сошёл на шёпот: — Между нами говоря… слава Богу, что он умер. Он в самом деле потерял рассудок, это видели все. Поговаривают, он много лет назад даже поджёг собственные покои.              — Не собственные покои, а комнату королевы.              — Но откуда… Вы знаете…?              Малефисента грустно улыбнулась:              — У меня здесь есть глаза и уши.              И вот он, её глаза и уши, с вызывающе короткими волосами, с немало осунувшимся лицом, сказывал ей об этом. День стоял холодный, морозный, и всё между ними было ему под стать. Ей давно не вспоминалась та зима — даже после вчерашней ссоры не вспомнилась. Слишком сильно они изменились с тех ужасных молчаливых времён.              И она не представляла, что когда-нибудь вновь увидит его таким измождённым.              Энн Стоут издала странных вздох, будто почти поскользнулась на льду, но устояла на ногах.              — Не удивлюсь, если и в остальной молве найдётся прямая истина. Что он в самом деле и сгубил королеву. Как убил и короля Генри.              — Для чего ему потребовалось бы убить короля? — хмыкнула фея. — Разве Генри сам не передал корону за то, что тот… отомстил за него?              — Он должен был, это верно — согласно своему же указу. Но никого больше в его покоях, когда это случилось, не было. Стефану и с самого начала не все вельможи поверили, когда он показал этот самый закон со своим именем. Не так уж и трудно снять с мёртвого старца перстень с печаткой и заверить им любой документ, где тебе вздумается.              На такое Стефан вполне был способен. И разве это бы не доказывало чувство юмора природы — у тебя обманом крадут крылья, а это в конце концов даже не имеет значения! Пожалуй, окажись это правдой, её успокоила бы лишь мысль о том, что Стефан посчитал себя благородным, сохранив ей жизнь, только чтобы ему всё равно пойти на смертоубийство.              Но если это действительно правда…              — Будет ли это теперь иметь значение? Для Авроры?              Да, этот день не знал конца, а эта тёмная комнатка с пляшущими огнями и запахом крови вместила в себе весь мир — но за теми узкими окнами было будущее, и каким туманным оно было! Потерянная принцесса нашлась — с гибелью короля замок и всё, что с ним связано, принадлежали ей. Верно? Или же сыщется тот, кто оспорит её наследие: этакие вельможи вроде того же лорда Ортолана, что годами наслаждался пассивностью своего государя, найдут доказательства его преступлений и оставят его дочь ни с чем? Так это у людей работает?              Ну а если Аврора займёт престол… То скромное будущее на Болотах, которое они втроём вообразили — возможно, оно было обречено в тот же миг, как сошло с уст, подобно тому, как дом не может прочно стоять на болоте.              — Для Авроры — сомневаюсь. В конце концов, она ведь и дочь королевы Лейлы тоже, — ответила Энн Стоут. Тремор объял руку, что схватила костыль: — Но это имело значение для нас. Люди погибли за то, что подняли этот вопрос. Только три года назад в деревне повесили и выпотрошили почти дюжину мужчин… якобы за то, что поддерживали вас и тем самым изменили королю.              Живот скрутило, в глазах защипало. Все её внутренности перевернулись — возможно, от мысленного образа того, как их вытаскивают наружу. Она поймала себя на мысли, что представляет себе этих несчастных, выстроенных в ряд на лавице, будто мачты судов. И их вскоре изуродованные, изрубленные и зловонные останки. Преступление, за которое никто не должен был умирать, стрела мести, пущенная мимо цели.              И вот он ныл ей о заделанных дуплах в тайных деревьях, пернатый расхититель королевских драгоценностей. Вот он был пару месяцев спустя — чёрный на белом, живой меж мёртвых. Вот он, волк, выл при виде объятых пламенем приманок-птиц три года назад.              Три года назад…?              — Не были они случаем охотниками? — спросила Малефисента медленно. — Их отправляли убить воронов с Топких Болот?              Откуда ей знать? Разве крестьянам поведают подробности того, кто и когда именно расплатился за мнимую крамолу? А всё же Энн Стоут сказала:              — Да…              — Мы были там, — вырвалось у неё. — Мы видели, как двое из них спорили с остальными, потому что хотели уйти. Не хотели нападать на нас ради короля… Я плохо их помню, но один был старше, а другой — совсем молодой, вроде бы светловолосый…              — О, Ангус…!              Энн Стоут накрыла ладонью скорчившийся рот. Глаза её устлали слёзы.              Неужели…?              Она постаралась вспомнить больше — что они говорили, что сделали — будто детали могли успокоить женщину, а не ранить её лишь сильнее. Но, может, она заслуживала знать, что Малефисента помнила.              — Твоя дочь была пряхой?              Содрогаясь, Нянюшка покачала головой:              — Моя невестка.              — Он говорил о ней. И о твоём супруге. Он беспокоился о вас, — проговорила Малефисента. Вдруг её осенило: — Вас тоже наказали?              Она взглянула на её скрытый повязкой глаз — если он там был.              — Ох, нет, мой глаз тут ни при чём. Им было нечего мне предъявить, поэтому они лишь воспользовались случаем снять меня с должности провоста в деревне. Что не останавливает их от необходимости постоянно звать меня в замок, — махнула та рукой. — Но разве это важно? Они не смогли бы наказать меня больше, чем уже это сделали, забрав у меня моего Гаса…              Она снова заплакала. Как же эта пожилая женщина отличалась от суровой дамы, командующей людьми направо и налево! Мягкие руки потянулись к мокрому лицу. Малефисента почувствовала, как по её собственным щекам спадают слёзы. Несусветная сила протянула её вперёд.              — Сегодня я познала это чувство лишь на несколько часов, но никому не пожелала бы испытать его, — вылилось из неё. Она поджала губы. — И хотя я не могу воскресить мёртвых, или наказать Стефана больше, чем уже наказала, я могу пообещать, что теперь у вас будет добрая правительница. Добрее, чем эти земли когда-либо видели.              Нянюшка Стоут похлопала её по руке. Качающийся огонь забрался в складки её осунувшихся щёк и придал им цвет.              Она спросила об Авроре, о том, как всё стало таким, какое оно есть, и Малефисента обнаружила, что ей трудно ответить. Она не рассказала о том, как было снято заклятие, но, пожалуй, у неё было полно маленьких подробностей о Чудище, которые, вероятно, не имели отношения к вопросу. Оказывается, уже давнее время бродили слухи о том, что Аврору воспитывают феи — они распространились вскоре после того, как три пикси, некогда заявившиеся в замке в поисках убежища, перестали там появляться. Но мало кто верил этой истории.              — Воспитывают — это сильно сказано.              Тогда-то они и просочились — истории. Короткие, но самые запомнившиеся за эти шестнадцать лет: например, как она чуть не съела вручённых неумелыми пикси пауков, или как она чуть не вызвала перенаселение в лесу, решив содержать всех местных птиц и белок заодно. Как она души не чает в своей козе и как умело играет на лютне. Вскоре в мешочке Нянюшки Стоут обнаружились ещё кусочки копчёного мяса и галеты, и та уже обращалась к Малефисенте на «ты».              И, конечно, как подле всякого существа можно найти его тень, где была Аврора, там был и Диаваль. Вот он раскачивал лапкой её люльку, напевая престранные вороньи мотивы, вот он держал её на руках в бессонные ночи болезненных дёсен и обслюнявленных рукавов. Вот он делился последним забавным оборотом речи, который она выучила, чтобы без устали использовать на протяжении всей следующей недели, вот он учился у неё правильно водить пальцами по струнам. Всё это он делал молча, потому что Малефисента не обмолвилась об нём ни словом, будто бы иначе раскрыла некую тайну, только ей принадлежащую.              Но обилием слов она никогда не могла похвастаться, и вскоре она слова замолчала, очарованная тёплым оттенком, который оплывающие свечи придавали комнате. Энн, Джон и врачи теперь толковали между собой, тихими, невнятными голосами, о множестве разных вещей, не имевших никакого отношения к Диавалю, как ни странно. Но это было и к лучшему. Как спокойный голос и ласковая рука действует на разъярённое животное, так их мурчание действовало на неё. Если они говорят безмятежно, если им даже не надо говорить о нём, то, скорее всего, всё в порядке.              Ему же в это время удаляли металл из кожи, на который не хотелось глядеть лишний раз, и со свечкой подле зашивали раны. Для него искали ткань, которой можно будет обернуть бок. Когда ему начали покрывать кожу мазью, Малефисента решилась выйти из комнаты.              Ждать и дальше, зная, что она чем-то обязана каждому присутствующему, было невыносимо. К тому же, если она ошибётся в колдовстве, практикуясь над чьей-то ногой или рукой, то лучше уж это случится с людишками-солдатами, нежели с Диавалем.              Но, конечно, не всё было так просто.              Стоило ей приблизиться к двери, как кастелян Джон сдвинулся с угла, который занимал последние полчаса, как колонна.              — Я найду дорогу, — отрезала она.              — И всё же кто-то должен пойти с Вами, леди Малефисента, — ответил тот с вежливостью, которая звучала из его уст, как чужеземный язык.              — Боитесь, что болотной ведьме вдруг вздумается покалечить солдат или врачей? Тц-тц. А я думала, лорд Ортолан ясно дал знать, что мы должны доверять друг другу.              Замыслов нападать на солдат или врачей на уме феи не было (одного раза хватило), и тем более она понимала, что именно лорд Ортолан и наказал Весельчаку-Джону ходить за ней тенью — но уж излишне криводушные были в этом замке жильцы, чтобы не поиздеваться нам ними самую малость.              Но затем Малефисента ступила в сторону — к Нянюшке Стоут.              — Ты могла бы остаться здесь?              — Могла бы.              Кастелян Джон вывел её прочь. Холодные коридоры казались ещё темнее после тепла и света комнатки и тянулись бесконечным дымоходом. Тяжело ступали крепкие ботинки смотрителя, звенели его связка ключей, в коридорах зловеще плясал сквозняк — а затем и вовсе будто плевком погасил факел в руках её спутника. Может быть, Малефисенте ничего не стоило зажечь его вновь — но она отсекла эту мысль. Его проблемы. Ей всё прекрасно видно — не считая то и дело возвращающегося помутнения в глазах. Джон щёлкнул камнями в руках, повозился с паклей — огонёк вернулся. Малефисента немного раскрыла крылья, чтобы ветер больше его не сдувал.              Крепость сменилась двором — стоило в голове промелькнуть мысли, что её обманывают и ведут в совершенно другое место, как воображаемая расправа была отменена: впереди завиднелось небольшое здание гарнизона, а пред ним — россыпь расставленных палаток. К ним несли воду, подходили пешком и на лошадях — с последних на коротких лесенках помогали спускать раненых. Кастелян остановился, будто предлагая выбор, с чего начать. Одна из палаток почти пустовала: не было стоящих теней, подбегающих санитаров. Её обнаружат меньше людей. Она двинулась туда.              В едва освещаемой горящей паклей палатке на устланной земле ютились пятеро: одни лежали, другие, склонив головы, прижимались к бочонкам, искали опоры у груды лат. Смердело кровью и дёгтем — той же мазью, запах которой витал в комнате с санитарами. И вправду, все раненые здесь, похоже, были именно обожжены. Их тела не казались одним целым — как разбитый сосуд, оно состояло из кусочков: остатков одежды, лоскутьев обгоревшей и здоровой кожи. Смотреть на них казалось неправильным, будто один их вид был заразен, а акт разглядывания — унизительное, усугубляющее действо.              Всё же Малефисента подошла к одному из лежащих. В рассеянных глазах тут же промелькнул страх — мужчина сжался, попробовал подняться. Фея шикнула и поднесла руку к покрасневшему плечу. От кожи шёл жар — такой же, как от Диаваля. Ей сжало грудь.              Но разве их стоит жалеть? Они напали на её дракона. Они пытались его задушить — и почти преуспели в этом. Они оставили его искалеченным, без сознания — ради своего нелепого короля! Они напросились на это пламя. Они даже не заслужили её помощи.              Это ради Диаваля. Это ради Авроры.              С некоторым усилием кончики пальцев окутала золотая магия — она отыскала больное место, опасный мокрый красный клочок на шее, и стекла к нему, как масло. Это далось не так просто, как обычно, но она уже не ждала от сегодняшнего дня ничего лёгкого. Даже её собственные ожоги ещё не зажили до конца — и магия сопротивлялась, отказывалась тратиться попусту.              Это ради Диаваля. Это ради Авроры.              Фея прищурилась. Мужчина по-прежнему лежал сморщенный, как мощи.              — Я лечу тебя, — прошипела она злобно. Если это и успокоило воина, то лишь самую малость.              Шея порозовела, как следом и плечо, и предплечье. Следующий воин повредил ногу обломком упавшей колонны, и его рана отняла даже больше времени и сил, что не обнадёживало. Трое солдат вообще едва пострадали, не считая их рухнувшего достоинства, а потому, залатав их поверхностные ожоги, Малефисента покинула палатку ещё озлобленнее, чем вошла в неё.              Так и полилось суетное время. Было во всех мужчинах что-то одинаковое: их грубые шерстяные плащи и лохматые бороды, их крепкие тела и заветренные лица, их едва сдерживаемая злость, борющаяся с настолько же скрываемым любопытством. В какой-то момент из окна здания гарнизона вылезла светлая голова и истово помахала ей рукой, совсем как когда-то с вершины Рябинового дерева. Лицо Авроры было умыто и румяно, с плеч спадал толстый плед, и хотя бы одна половина сердца Малефисенты успокоилась.              В последнем шатре она застала молодых солдат. Эти уже не могли ни заручиться помощью кольчуги, ни похвастать гербами на сюрко. Если более авторитетным рыцарям положено было воевать с драконами и зажариваться в собственных латах от его огня, то эти безбородые юнцы пострадали в основном от рушащихся стен замка, от засевших в ноге осколков витражей, от хлестнувшей по животу железной цепи — от того, что Малефисента вышибла из них дух крылом. Они стенали, вздыхали, кто-то в помутнении рассудка звал матушку. Их было легче заставить повернуться или замолчать — они боялись её как мышь змею.              Один из них, самый щуплый, вряд ли был намного старше Авроры. Рыжие волосы подпалились на концах, щёки измазались сажей, и Малефисента представила волосы его матери, голоса его обеспокоенной семьи. Она попыталась вспомнить, как выглядели сбежавшие с охоты юноши, но их лица смазывались в тени их горькой судьбы. Они поплатились за то, что попробовали пойти супротив короля. Этому юнцу досталось за то, что он этого не сделал. Есть здесь хоть один правильный вариант?              Малефисента постаралась, чтобы его обожжённая спина зажила как можно лучше. Где-то кто-то должен начать лучшую жизнь после того, что они здесь наделали — после того, что она здесь делает.              После мальчишки всё давалось хуже. Все эти Хью, и Джоны, и Фергусы, и Брайаны, и Дунканы — каждый считал нужным представиться ей, если только мог двигать ртом, и каждый лишал её частички магии, которая становилась всё драгоценнее. Каждый результат был хуже предыдущего. Заживлять внутренние органы она не умела, и их боль лишь отзывалась гулким предупреждением внутри. Пару раз ей, возможно, удалось правильно срастить кость, но кожа так покраснела, что нельзя было ни в чём быть уверенной, и больше она не пыталась. Слабость съедала ясность мыслей, а разбросанные, как листья осенью, мечи и полурасплавленные длинные щиты будили едва сдавленный липкий страх. У неё тряслись руки. Лица перестали быть человеческие, лица — не лица, лишь раны: открытые или запечатанные, мелкие или глубокие. Они больше не были её врагами. Они были ничем.              Едва закончив, она почти вывалилась из палатки и осела на гремящую землю, пока всё пред глазами не стало травой.              Она иссякнет, её магия сейчас иссякнет. Раньше, чем она доберётся до комнаты!              — Возьмите мою руку, — раздалось за пределами её клокочущего разума. К ней была протянута квадратная, источенная работой ладонь. Во второй кастелян держал снятую железную перчатку. — Вы сделали достаточно.              — Я тоже так решила, — выплюнула Малефисента.              — Возьмите же, — повторил тот, теперь уже опускаясь на одно колено: в порыве добросердечия или же заботясь о том, чтобы работа закончилась быстрее, ей было не узнать. — Я помогу Вам подняться к Вашему дракону.              Образ Диаваля вновь пронзил её, и её так всколыхнуло, что она даже позволила помочь себе встать на ноги. Затем она отряхнулась, и это нечто, похожее на надежду, толкнуло её вперёд.              Окаменевшие ноги сделали её быструю поступь неуклюжей, и, возможно, выпитое вино также имело к этому какое-то отношение. Джон принялся мычать мелодию, оживляя провонявший железом тронный зал своим непрокашленным басом, и, верно, было в его растягивающей рубашку фигуре нечто такое, от чего хотелось над ним подшутить — или же от натиска бесконечной усталости она наконец отдалась сладкому облегчению от победы и предвкушению того, что скоро всё закончится.              — Скажи-ка мне, Джон, — взглянула она исподлобья. — Здесь, или во дворе, или же среди лежащих в лазарете, попались ли тебе сегодня трупы? Душа, которую уже не вернуть?              — Нет.              — Ни единой?              — Будь оно иначе, и петь было бы не о чем!              — Замечательно. — Ухмылка медленно расцвела на её устах. — Полагаю, Лорд Ортолан будет весьма рад узнать, что никакие десятки жизней не были потеряны, верно?              Джон всем своим видом подал, что, хоть в ловушку попадать не собирается, устройство её оценил.              — Да. Это благие вести.              — Несомненно.              Коридоры, короткие ступеньки — Малефисента спешила. Диаваль. Вот он летел ей навстречу, крохотная точка в небе — она ждёт его на земле, ждёт уже целый месяц. Она дала ему возможность уйти, и он вернулся.              Она тоже вернулась.              В полумраке огни свечей лизали стены тусклыми дугами. Диаваль лежал обнажённый по пояс, запеленатый компрессами и припарками. Лицо и волосы очищены от сажи и пыли. Кожа блестела от пота и от мази, но при этом сохраняла какой-то ровный, восковой вид.              Врач стоял у окна, санитар сгорбился на краю кровати. У его колен кучились миски, тёмные тряпки, инструменты. Россыпь вещей, что безмолвно, но красноречиво говорила обо всём, что пошло не так и было отброшено. Гнилой неясный трепет закрался в ней.              — Что-то случилось?              На неё подняли взгляды. Санитар, худой мужчина с лицом хорька, быстро встал.              — Ничего, — сказал он. — Ничего. С час его взяла горячка, но мы её уняли. Раны перевязаны. Больше ничего ему не надо.              Она уставилась. Чего она не понимает?              — Тогда почему он так выглядит?              Лекарь откашлялся.              — Мы осушили раны. Зашили большую часть, так как Вы настаивали против прижигания. Конечно, остались ещё переломы костей. Рёбра, локоть…              Это не объясняло, почему он был так бледен. Почему иногда раздавались хрипы.              — Хорошо. Что теперь?              Никто не ответил. Глаза бегали. Рты шевелились. Ни звука.              — Говорите! — голос хлестнул воздух. Они вздрогнули, но ничего не сказали. — Отвечайте!!!              — Ступайте, — послышалась вдруг Нянюшка Стоут. Малефисента даже не заметила её в тени. — Ступайте, вам есть кому ещё помочь. — В два движения мужчины оказались за тяжёлой дверью. Стоут вздохнула, качая головой, словно собираясь ударить топором по горлу бьющейся птицы, и обернулась к ней. — Зачем кричать на них, чего ты от них хочешь? Они боятся тебя! Они не скажут тебе правды.              — Тогда ты скажешь.              Нянюшка тяжело опустилась на свою палочку. Голова в платке опустилась.              — У него всё разрывается изнутри. Слишком много крови он потерял. Рану можно прижечь, рану можно зашить, но утраченного не вернёшь. — Она выдохнула, медленно и тихо. — Он ударился головой, рёбрами — с таким ничего за ночь не поделаешь. Люди и от меньшего отдают Богу душу. А у него и ожоги, которых у людей не встретишь. Впрочем, если ты знаешь, как создать дракона, может, знаешь, как и исцелить следы его смертоносного огня в глотке. Но если нет…              Фея повернулась обратно к кровати. Она не чувствовала рук.              Диаваль дышал, словно вместо лёгких у него были старые, полусвернувшиеся мехи. Губы запёкшиеся, лицо острое. Под глазами лежали тени.              — Видит Бог, он вряд ли доживёт до рассвета, — тихо сказала старуха.              Не сводя глаз с его лица, Малефисента кивнула.              — Иди.              — Мне очень жаль.              — Прочь, — повторила фея. — Иди. Оставь нас одних.              Она проплыла по комнате за Нянюшкой Стоут, затворила за ней дверь — и оперлась на неё обеими ладонями. Простояла так пару секунд, вглядываясь в чёрный пол.              Потом она резко повернулась, полупадая, полуобрушиваясь к краю кровати, прижав ладонь к его лбу. Нужно проверить, спал ли жар. Кожа впитала её прикосновения. Горячка действительно прошла — наоборот, кожа была холодная и влажная. Это ведь хороший знак? Они всё врут.              Нужно что-то сделать. Руки вспорхнули над телом. Она коснулась его плеча, сосредоточила магию, пробормотала что-то над сломанным локтем. В шатрах ей попадалось несколько сломанных костей — всякий раз результат ей не нравился. Но то были люди, а здесь — здесь ей нужно постараться, чтобы он мог летать, как прежде, когда проснётся…              Боль ударила в голову, но фея стиснула зубы. Рука медленно из острого неестественного угла приняла вид прямой линии.              Но на этом её победы исчерпали себя. Руку ещё можно было сравнить с веткой дерева — но с чем сравнить лесной фее рёбра человека? Они упрямо оставались сломанными. Она не знала, как движутся лёгкие под ними, как залатать раны внутри. Ожоги от дракона в горле, в лёгких? Ушибленная голова? Что она должна с ними делать? С чего начать — на что ей хватит угасающей магии? От чего он не может проснуться?              Ей ответил клёкот в его груди.              Значит, это ему и нужно, это и поможет. Она опустила руки у горла. Сосредоточься, найди. Не подводи меня. Она искала какой-нибудь сбитый ритм, какой-нибудь болезненный трепет. Хрип сорвался с уст — то ли его, то ли её собственных — это было так неправильно, так неправильно. В глазах темнело. Не к этому, не к этому она шла, иначе бы никогда не исчерпала себя! Она попыталась направить свою магию к глотке, к дыхательным путям — открыть то, что закрылось. Но что, если ей нужно не открывать, а уменьшить? Срастить вместе? Очистить?              Какая разница, если она ничего из этого не могла сделать. Её магия больше не отвечала. Абсолютно опустошённый сосуд.              Слишком поздно.              Всплыло воспоминание — голос Стефана, холодный и презрительный. Как оно — быть абсолютно беспомощной?              Она сглотнула желчь.              Почему она не хотела выйти из комнаты и кричать, кричать, кричать? Вырывать камни со двора, пока они не треснут, как скорлупа. Но не могла. Её собственные чувства будто существовали отдельно от неё, за матовым стеклом — она различала лишь блики, слышала лишь эхо липкого, сырого чувства. На её же стороне чувств не было.              Он лежал без чувств, без дыхания. Сломанное ребро, сожжённые лёгкие, сдавленное цепями горло — о каком дыхании может идти речь? На какие попытки спасти его можно рассчитывать, если он не может дышать? Если он ушиб голову, если он потерял так много крови, что она устлала тронный зал, если его испещрили пулями, если его раны зажарили к чертям, если он упал с башни, если они чего-то ещё не заметили? Люди и от меньшего отдают Богу душу.              В порыве Малефисента схватила его за руку — и почувствовала холод. Ледяная влажная кожа.              У него всегда такие тёплые, почти горячие руки. Даже зимой.              Что-то треснуло внутри неё — беззвучный хруст.              Он умрёт.              Он уже умирает.              Он не доживёт до рассвета.              Зачем тешить себя надеждой.              …Он умрёт, конечно, он умрёт. Они знали, чего им может стоить этот замок — сам сказал, живыми оттуда не выберемся. И конечно, у природы есть чувство юмора — такое, что из них троих: из феи, на которую охотится весь человеческий род, девушки, что пала под заклятие сна, подобного смерти, и ворона — живым не выберется именно он.              Он умрёт, конечно, он умрёт. Как все умирают. Он, помешанный на собственной невидимой старости, он, питающийся смертью, должен это понимать. Да, его жизнь оборвётся таким преждевременным, гнусным, злополучным образом — от… от… Но, в конце концов, велика ли разница, когда он уйдёт, когда именно обернётся в прах их связь? Не ожидала же она, в самом деле, что он проживёт ровно столько же дней, часов и секунд, сколько она? Да ведь и тогда смерть разделила бы их, равно так же, как разделяет сейчас. А потому здесь не о чем чаять, не о чем…              Да, он умрёт не от старости и не во сне, как ему бы хотелось, а от… от…              Всплеск раскалённой памяти, расплавляющий весь этот здравый смысл. Вот он сидел напротив неё, в долгую больную зиму, когда он сделал её дом и своим тоже. У всех есть предпочтения в том, как он хочет умереть, говорит он. У него? Главное, не затянуто и не слишком больно. Скажем, не от стрелы, не от потери крови или удушья.              — Накаркал! — крикнула она, толкнув его в бок — и тут же отшатнувшись, не поверив себе. — Ты всё накаркал… Зачем ты это сказал…              Если бы одно дрожание плеч, одно клокочущее дыхание могли наконец вытолкнуть из неё рыдания! Если бы она могла сжать себе горло достаточно, чтобы выжать их! А всё же что такое её душевные терзания по сравнению с телесной болью, в которой он пребывает, он, в своей напророченной тройной смерти?              Небеса — как ему, должно быть, больно!              Фея бросилась облегчить его страдания, прижимая ладони к его груди, влажной от компрессов. Мольба вырвалась с её уст, но надеяться выжать из себя ещё хоть немного магии было всё равно что ждать воды из иссохшего колодца. Стыд сбил её с ног, сгорбил. Все эти бесполезные солдатики. Они получили желаемое, они украли её силу, они теперь не чувствуют боли. Все эти жестокие ублюдки будут жить с её помощью, а он — нет!              Где, где справедливость, где смысл?              Долгий громкий выдох. И ещё.              Она погладила его бок, в качестве извинения. Ему бы наверняка не понравилось, как она расклеилась. Почему-то она была в этом уверена — в том, что её сокрушённый вид бы его только расстроил.              Ну и какое это имело значение? Ей больно. Конечно, ей больно. Кому бы не было? Она попыталась увидеть его глазами врачей, Нянюшки Стоут, даже того скверного старика — людей, его не знавших, никогда не бывших на другом конце его протянутой руки. У них даже не было шанса взглянуть ему в глаза — а этого было бы довольно. Как можно не знать его, как можно не жалеть его?              Нет. Это имело значение. Его бы раздражало, что стоят над душой и воют — или что его уже причислили к мёртвецам — или что его к ним упрямо не пускают. Лучше бы он проснулся и сам сказал, что он об этом думает.              Итак, он умрёт. И всё же она встала, чтобы взять для него одеяло. И ещё одно, прямо с кровати. Она была обложена вещами, в которых Малефисента не сразу узнала его одежду. Нижняя часть брюк была отрезана, верно, чтобы добраться до ранения в голени. Плащ был расчленён на рукава, на полоски — скорее, чтобы легче снимался без переворачивания раненого. Рядом покоились его ремни, кольцо и несколько орехов из кармана — разграбленный тайник. Тот же удел был начертан рубашке. Кровь пропитала разодранную ткань и некогда новые завязки на груди — вот он… неважно… Она отбросила обрезки в сторону — но не прежде, чем нашла ту часть плаща, где таился внутренний карман. Там, как и ожидалось, в плотный квадрат был сложен лист. Она не стала расправлять его — ясно, что там. Большая круглая птица, нарисованная детской рукой.              Она укрыла его до шеи, завернула вторым ноги, уткнула по бокам. Всё равно он не выглядел спящим. Он выглядел, как эффигия. Дальний свет не придавал волосам никакого блеска, и они были черны, как мир незрячих. Рука будто приросла к телу, и Малефисента не смела прикоснуться к ним, как бы ни хотела. Но если не сейчас — когда…?              Рука поправила пряди у лба, зачесала их назад. Чего она только стеснялась? Они такие же мягкие и рассыпчатые, как его перья. Вот он прихорашивается всякую свободную минуту, выправляет их клювом. Терпеливо ждёт, пока с новых растущих перьев сойдёт прозрачная оболочка, не даёт ей перетереть её между пальцами. Не любит, когда она гладит его спину или бока, тут же уворачивается. Такой капризный. Поэтому она почёсывает его по голове, смешливо натирает клюв. И сейчас ладонь соскользнула к его лицу.              Полупрозрачная холодная кожа, натянутая на кости, словно между ними ничего и нет. У страдающих голодом бедняков так не впадали щёки. Проснись он и захоти состроить лицо, не разодрал ли бы он себе очередную рану? Даже отметины на висках сравнялись с остальной кожей, изгладились. А всё же она узнавала его. Она скатилась кончиком пальца по носу — ещё острее, как нарисованный.              Есть ли у неё хоть один достаточно хороший рисунок его лица? Такой, на котором она не забыла россыпь едва заметных веснушек, передала изгиб гордо поднятого подбородка?              Это не должно иметь значения. Он ворон, не человек. В её архивах не сосчитать рисунков его вороном, страница за страницей когтей и клювов — и копыт, и рогов, и меха всего, чем он только ни был для неё.              Но он стал человеком, когда упал на землю. И она хотела запомнить его человеческое лицо. Есть ли оно у неё? Что, если нет? Она видела его лицо таким разным, со всяческих ракурсов, при солнце в любой час дня и при его отсутствии, с самыми разными выражениями лица — смеющимся, плачущим, испуганным, едящим, говорящим, думающим, — что все они наверняка со временем накопятся и сольются в одно расплывчатое пятно.              Забудет ли она его голос? Язык вулканов, и скалистых хребтов, и грозы, и пыла. Шестнадцать лет хриплого клёкота готовили её к его клокочущему дыханию сегодня — но потом, потом?              Она села удобнее. Рука проскользнула где-то под ним, у плеча — ощутила его каменный вес. Он должен помещаться в её руках, она должна быть способна взять его и унести на руках. Как всё неправильно, как всё неправильно—!              Её вновь согнуло пополам, и она отвернулась. Волна сошла и оставила её нагой, невидимой и нуждающейся. Ей не хватало…              Весь вечер, с того самого мгновения, как он закрыл глаза, ей не хватало его. Он бы знал, что делать с её злостью. Он бы знал, что сказать Лорду Ортолану, Нянюшке Стоут. Он бы защитил самого себя. В конце концов, он бы стоял рядом и видел всё то, что видит она. Дал бы, когда никто не видит, уткнуться в его плечо, как она сделала это на закате. Что ей делать теперь?              Теперь и потом, потом?              Как пройдёт её завтрашний день, любой другой день в будущем? Вся жизнь её переменится, любая часть дня: её завтраки, и полуденные размышления, и ночные прогулки. Его отсутствие будет как небо, распростёртое надо всем. Его отсутствие будет как… Как когда она потеряла крылья.              Все шестнадцать с лишним лет её мучили боли, временами столь сильные, что сон, ходьба, сами мысли были невозможны. Она не забывала о них ни на мгновение. Как могла она? Всё стало иначе: как она одевалась, как вставала и садилась, как лежала в постели. С чего она начинала день, чем занималась перед сном. Все виды удовольствий и занятий, что она принимала как должное. Так и будет сейчас.              Он ведь в самом деле и есть её крылья.              Тянется за ней, когда она идёт. И силы немалой. Никогда не подводил, ни разу. Служит ей верой и правдой.              Но ведь её крылья вернулись к ней! Чудо, истинное чудо. Разве оно не может случиться ещё раз?              …Конечно, не может. Может быть, именно потому, что это чудо уже случилось с ней, ему не повториться. Никто не может притязать на две пары крыльев сразу.              Она погладила Диаваля по щеке.              Воздух всколыхнулся — ей послышался шорох в комнате. Но то был лишь далёкий звон кафедральных колоколов. Столько раз они прозвенели, что Малефисента сбилась со счёту. Отсчитывали ли они часы до рассвета или сокрушались по прошедшей битве? Он знал бы разницу? Он, кому так нравятся соборы, и аббатства, и заунывные монастырские хоралы…              Собственные былые мысли возмутили её. Так закручены они были на ней собой, что можно подумать, его смерть коснётся в первую очередь её, а не его самого. Она потеряет близкую себе жизнь, но он потеряет собственную. Исчезнет благородный ненасытный гурман всех радостей и горестям жизни, будет некому любить и презирать так много вещей!              Он любил соборы, и аббатства, и монастырские хоралы — хотя, наверное, в равной степени сами хоралы и людей, поющих их. Драгоценное место в своей памяти, драгоценное время своего внимания он тратил на то, чтобы запомнить их песни, любоваться их зданиями, критиковать их наряды и нравы, запоминать их слова в процессе многочасовой слежки из окон дремучих комнат вроде этой. Он любил смотреть на людей.              Он не любил смотреть в зеркало.              Он любил петь и рассказывать истории, болтать и думать вслух, острить и шутить — быть предметом шуток и быть их разоблачителем. Сколько её раздутых пузырей он проткнул! Она начинала разыгрывать его из чистого удовольствия быть пойманной. Чем глупее, тем лучшее. Никогда она не была глупее, чем рядом с ним.              Он ненавидел собак, и котов, и ворон, и на четвёртом месте людей, а потом, наверное, любого другого зверя, и любое время года, и любой отданный ему приказ, если, конечно, не считал его правильным. Тогда ему даже не нужно было приказывать.              Он любил Аврору.              Он не терпел, когда ему лгали — улавливал первых запах вранья и преграждал ему путь прежде, чем она успевала опомниться. Всё, что сделано наполовину, всё, что не последовательно самому себе — он, меняющий форму каждый день.              Он любил море. Чем море это заслужило — не узнать точно. Но он летал над ним вчера утром, чтобы отвести душу.              Последние несколько недель… Малефисента воздержалась от попыток увидеть их его глазами, иначе её затянуло бы в ещё более глубокий водоворот. Лишь одна-единственная светлая мысль поднялась со дна этой пучины: хорошо, что они помирились. Хорошо, что у них не осталось обид друг на друга.              Но как он мог умирать сегодня, если летал над морем вчера? Как он мог говорить с ней несколько часов назад, никак не предупредив, что собирается умирать?              Или же она чего-то не прочла между словами, чего-то не почувствовала? Как бы они ни были связаны, она не жила в его голове — не могла разделить его слабость, его страх, его боль. Он, быть может, и умел говорить с ней, как одна душа говорит с другой, минуя их различия во мнениях, в положении слуги и госпожи, минуя даже их кожу и воздух между ними — ей же даже магия не даровала такое умение. Его душа теперь таилась в засыпающем теле, грозилась ускользнуть, если… если что? Не убедить её в обратном?              Она погладила Диаваля по волосам.              Чем она могла убедить его душу?              — Я знаю, что здесь тепло, сухо и темно, — услышала она свой тихий голос, — что здесь высоко и тихо.              Рука забралась под одеяло, нашла лежащую ладонь. Переплела их пальцы, как он когда-то.              — Но чтобы уйти по всем правилам, тебе нужно быть в одиночестве, а я не оставлю тебя. Поэтому ты не можешь умереть.              Её тень слилась с его. Она склонила голову ему на плечо, прижалась щекой к груди — очень осторожно, чтобы ничего не задеть. Даже можно притвориться. Ведь почти так же плыли огни по стене за ними в комнате, не так далёкой от этой. Вот он обнимает её за ширмой, обвивает руки вокруг неё, как она сейчас — вокруг него.              — Иначе… Куда же я без тебя, Диаваль?              …Но, конечно, её зов лишь повис в воздухе — ему не ответила ни вздымающаяся грудь, ни шум вздохов. Лишь тонкое сердцебиение, едва ощутимое — может, и оно лишь мерещилось ей. Где был этот быстрый, парящий ритм в его груди?              Ни на что нет ответа.              Она закрыла глаза.              Шорохи сошли на нет. Ночь захлопнулась вокруг них.              В какой-то момент всё красное обернулось синим. Она купалась в нём. Выцветал пол, синели одеяла и её крылья, разваливались тени — а может, они лишь росли, вдыхали в себя всю комнату. Воздух становился всё глубже, холоднее, больнее, будто наполнялся туманом.              Долгие часы пред ней не вставала ни единая мысль, в другие минуты она могла поймать лишь одну из сотни.              Например: если бы она только могла пообещать что-нибудь взамен на его жизнь… если бы обязалась освободить его и больше не увидеть, если бы поклялась убить всех его обидчиков и понести наказание… если бы она могла променять свои крылья…              Или: ей нужно сказать Авроре. Но ей нельзя выйти — иначе он умрёт. Но разве не затем, чтобы сказать именно об этом, она выйдет к Авроре?              Или: вот он… вот он… вот он…              Затем — вновь — ничего.              Ничего.              Ничего.              Ничего.              Ничего.              Пока мглу не прорезал скрип. Отворилась дверь.              Малефисента метнулась с проклятьями на устах — но увидела в дверях маленькую фигурку.              — Диаваль! — ахнула Аврора — и кинулась вперёд. Фея преградила её намерение никнуть к постели. — Фея-крёстная! Он… С ним… Фея-крёстная?              Возможно, в важные моменты Авроре не требовались слова. Она читала что-то в одних только глазах, так пристально она смотрела, возможно, чувствуя, что Малефисента не заставит себя заговорить. Вся краска сошла с её лица — оно разбилось вдребезги — и она отшатнулась с перехватившим дыханием.              — Нет, этого не может быть… — протянула она. Взгляд метнулся к постели: — Но ведь мне сказали… И все те солдаты, с ними всё в порядке… И у тебя есть магия! — воскликнула она, вырываясь из тянущихся к ней рук. — Ему просто нужно время! С ним столько сделали, его телу просто нужно привыкнуть!              Как в Малефисенте ещё могла теплиться нежность? А всё же она капала в бездонную рану в сердце, тем жгучее, чем холоднее было всё вокруг неё — и фея погладила Аврору по щеке, её маленький бедный цветок.              — Нет, Чудище.              — Нет, вот именно, нет! Так нельзя! — крикнула Аврора — и голос её разбился, раздробился на всхлипы: — Так нельзя, это несправедливо! Я же только узнала его! Мы же только стали жить вместе!              Аврора спрятала свои рыдания у неё на груди. Сплетённые, они опустились на пол, и Малефисента молча покачивала её, как дитя, приглаживала волосы. Если бы она могла, то выла бы точно так же — Авроре было неведомо, что даже семнадцать лет не сделают его смерть справедливее или легче для сердца. Иногда девочка стихала, только чтобы через несколько секунд горе затянуло её обратно в пучину. Наконец она повернула лицо и жарко выдохнула:              — Это не может так закончиться. Что ещё можно сделать?              — Мы сделали всё возможное. Но этого может оказаться недостаточно, а на большее я не… — её дыхание сбилось. — Аврора, я едва...              — Ах, Фея-крёстная, ты ведь совсем разбита! — Девушка вспрыгнула на ноги. — Тебе нужно… Мы… Послушай меня. — Она остановила свои отчаянные метания по комнате, вцепилась в её плечи. Красные глаза вгляделись в неё. — Ещё не всё потеряно. Поспи, наберись сил, и, когда проснёшься, ты сможешь попытаться вновь.              О, Аврора…              — Попытаться что? Если всего, что уже сделано, недостаточно, его ничто не спасёт.              — Может быть, ему нужно время. Мы узнаем к утру. Время всё равно пройдёт, предпримем мы что-то или нет — а это всяко лучше, чем лить слёзы.              Хотела бы Малефисента возродить в себе ту же окутывающую решимость. Конечно, Аврора так просто не свыкнется с этим немыслимым будущим, что уготовано им, конечно, постарается что-то придумать. Конечно, завтра утром всё вновь встанет на свои места. Может быть, Чудище в самом деле зрела выход, который оставался для феи невидимым. Может быть, действительно, стоило переждать эту ночь — но…              — Я не могу. — Она покачала головой, страшась собственного вздрогнувшего голоса: — Я не смогу уснуть. Я не смогу оставить…              — Он не останется один. Конечно, не останется! Я послежу за ним — столько, сколько потребуется. Я сразу же разбужу тебя, если что-либо случится — что-либо, что угодно, клянусь. — Аврора взяла обе её ладони в свои. — Фея-крёстная, умоляю тебя. Просто попробуй.              Она представила, как засыпает и просыпается со слабой надеждой, а затем видит его каменное мёртвое тело. Аврору, потерявшую его. Как ей придётся знать, что она пропустила его смерть. Откуда-то она знала, что уже не оправится от этого.              — Нет, — судорожно вздохнула она.              — Пожалуйста.              И вот он был перед ней, умолял её попробовать. Лицо его блестело от слёз отчаяния, его душа тянулась к ней, и он говорил, что она не потеряет ничего, чего не потеряла уже, если попытается. Вот она, пригвождённая к своей упрямой безнадёжности — её собственные слова терзают её, а всё же снова и снова ими она причиняет ему боль.              Больше она так делать не могла.              — Хорошо.              Что ещё уговорит его душу, если не это?              Малефисента собрала себя с пола. Тень, накрывшая стену, то увеличивалась, то уменьшалась, пока фея обходила лежанку, наливала себе вина. Тень держала голову низко, придерживалась за мебель, держала крылья близко к спине. Она подошла к большому тёмному прямоугольнику и упала в него.              Ей никогда ещё не приходилось спать в человеческой постели. Она была столь приподнята, что на неё пришлось взбираться; ткань свисала по обеим сторонам, как пышная крона. Если постараться, можно было даже представить, что она среди высоких ветвей рябины, как в детстве. Что она дома. Что ей нечего бояться.              Но дома не пахло железом, и жар камина не боролся с холодом камня, и её друг не умирал рядом с ней. Она придвинулась к краю постели, чтобы видеть его. Аврора опустилась на пол у его груди, дрожащей рукой поправила тёмные волосы. Знакомое чувство.              Малефисента укрыла себя одним из крыльев. Оно протянулось далеко вперёд — кончики её перьев коснулись его плеча и замерли там.              Вот он сидел рядом с ней поздним вечером, одним из тысяч поздних вечеров. Умилялся с её воспоминаний о том, что в далёком детстве она еженощно желала своим родителям спокойной ночи. Не разделял её снисходительного смущения от столь открытого жеста тоски.              Она пожелала ему спокойной ночи и зажмурилась.