За пределами

Жанр: драма, психология, hurt/comfort, романтика, юмор, немного флафф. Рейтинг: PG-13. Таймлайн: 2 и 3 курс обучения в Юу Эй. Предупреждение: сиквел и сайд к одной из частей сборника; нецензурная лексика.

2-й год

— Бакугоу, у тебя проблема, — сказала ему Урарака, облокотившись на его парту маленькой ладонью. Говорила она тихо, так, чтобы только он мог расслышать, но в её интонации всё равно было что-то раздражающее. Похожее на заботу. — Ага, рожа твоя мельтешащая. Отвали, Щекастая, — вяло огрызнулся Катсуки. За два года он привык, что одноклассники регулярно суют нос в его дела. Он знал лучше, чем реагировать на каждое их вмешательство нервными криками. Его не то чтобы пронял общий командный дух, просто Бакугоу научился худо-бедно сдерживаться. Повседневные срывы ему теперь заменяли адские тренировки. Там он мог бушевать, сколько душа пожелает. — Грубиян. Я могу помочь, между прочим. Очако не оскорбилась. С годами она стала только настырнее и упрямее. Бакугоу считал, что скоро она перестанет влезать в комнату от раздувшегося самодовольства. И пусть все её порывы помочь были на самом деле очень альтруистическими, они всё равно ужасно раздражали Катсуки. Доброту он не переваривал на уровне физиологии. — С чем помочь, Урарака? Газировку мне притащить? Что бы ни ударило ей в голову теперь, какой бы бредовой ни была её очередная идея, Бакугоу был готов. Очако носилась со своим желанием помочь всему сущему столько, сколько он её знал. В последнее время вот пристала к нему, взялась налаживать его покорёженное мироустройство. Они с Деку были два сапога пара, и со временем Бакугоу перестал отличать одного от другого — бесили они его совершенно равнозначно. Им, к тому же, обоим не было дела, что Бакугоу бы лучше с крыши Юу Эй спрыгнул, чем принял бы от них помощь. Не быть гордецом в опасной ситуации он научился, но компанейской душкой так и не стал. Под его недовольным взглядом Очако замешкалась, огляделась, словно проверяя, слушает ли кто. Никто не слушал: шла большая перемена, и те, кто остался в классе, были заняты своими обедами и повседневными разговорами. Урарака наклонилась ближе. — Нет, я знаю, что ты… ну… — пока она пыталась сформулировать мысль, послышался флегматичный голос Джиро. — Очако-чан, иди быстрее, сейчас все пирожные разберут. Урарака проглотила оставшуюся часть наблюдения, скорбно выдохнула и помахала Джиро в другом конце класса. — Мы не договорили, — предупредила она Бакугоу и зачем-то пнула край его парты, будто разговор предстоял очень агрессивный. — Как скажешь, Круглолицая, — удивительно пассивно отозвался Бакугоу. Он знал, что девчонка не отвяжется, пока не выскажется. Ему было совершенно всё равно, что она собирается ему сказать. Он надеялся только, что она уложится в две минуты.

***

У Бакугоу и правда была проблема. Но он убедился, что о ней никто не знает, и каждый день это убеждение обновлял. Урарака его не напугала: он даже подумать не мог, что она говорила об этой проблеме. Потому что добраться до неё, Бакугоу наивно полагал, не мог никто. Никто в здравом уме и никаким логическом путём. Но кто сказал, что Очако была в здравом уме и обладала логикой? — А вот и проблема, — сказала она, подсев к нему на диван пару дней спустя, и бесцеремонно пихнула в плечо с мерзкой ухмылкой. Бакугоу задохнулся возмущением и ужасом — в общую гостиную заползла вымотанная тренировками и учёбой Ашидо. Бакугоу вылупился на Очако, не находя подходящих слов. Он даже послать её не мог — от страха быть раскрытым голос пропал. Ашидо действительно была той самой проблемой, и Урарака откуда-то об этом узнала. Катсуки не считал её особо проницательной или слишком умной. Урарака была со всеми на короткой ноге, доброжелательной и компанейской, но в ней не было ничего особо выделяющегося. Она не могла раскусить его так просто. Он бы никогда на неё не поставил: было много более догадливых претендентов. Наблюдательная Яойорозу, хорошо знающий его Киришима, хитрец Серо. Так откуда Урарака узнала? Катсуки бы поразмыслил над этим вопросом, если бы ни истеричное «блядь-блядь-блядь!», носившееся взад-вперёд по стремительно пустеющей голове. — Эта инопланетная для всех проблема, — отозвался Бакугоу. Выпалил первое, что пришло в голову. Он решил, что сдерживаться в этой ситуации выгоднее, чем взорваться. Все наблюдения Урараки могли легко пойти псу под хвост, если бы он правильно разыграл карты. Сделал бы нужный вид, и девчонка бы отстала, подумала бы, что ошиблась в выводах. В конце концов, она не могла знать наверняка; или она могла говорить о чём-то другом; или он просто всё неправильно понял. Бакугоу решил не паниковать, а довериться верной стратегии. Общение с одноклассниками никогда особо не отличалось для него от битвы. — Прям так уж и для всех, — хохотнула Урарака и стрельнула глазами в соседний угол, в котором Киришима не выглядел очень уж обремённым компанией Мины, обрушившейся всем весом на его голову. Ашидо, видимо, настолько вымоталась, что даже не пыталась двигаться, рухнув на диван и частично — на Эйджиро. Мина никогда ничего особенного не имела в виду, но у неё всё выходило слишком уж многозначительно. Ледяной выдержкой Тодороки Бакугоу не отличался — весь его план отмазаться от Урараки спокойствием тут же полетел в тартарары. Гримаса, исказившая его и без того не особо приятное и доброжелательное лицо, выдала его с головой. Урарака хмыкнула: всё, что Катсуки был готов отрицать, для неё подтвердилось. Он не должен был перед ней оправдываться, он вообще не знал, почему Круглолицей есть дело до его проблем. И меньше всего ему хотелось связываться с Ураракой, особенно после спортивного фестиваля: девчонка его совершенно не боялась. В противном случае он бы уже давно её запугал. Но Бакугоу знал лучше, что так просто от Урараки не отвязаться. Помимо всего прочего она была ещё жутко сердобольной. — Сочувствую, — сказала Очако без тени этого самого сочувствия. Как-то просто для проформы, как показалось Катсуки. Ашидо повозилась на диване, беспардонно закинула на Киришиму ноги. Внимание на это обратили, кажется, только Бакугоу с Ураракой. — Да пошла ты, — огрызнулся Катсуки и отвернулся, включил телевизор и уставился в экран, как будто видел что-то помимо длинных ног Мины, почти предосудительно выглядывающих из-под школьной юбки. Очако не стала наседать. Позже она рассказала ему, как узнала. Он слишком много придирался по мелочам, слишком навязчиво лез со своим вниманием. — Ашидо, ты бы ещё голая вышла. Это он выплюнул, когда Мина примерила свой выходной купальник во время общей поездки на море. У других наряды были не менее открытыми, но Бакугоу прицепился именно к ней. Он и сам не знал, чего так взбеленился — ему было надо больше всех поглядеть на почти голую Ашидо. Катсуки даже полез в водное поло со всеми играть, чтобы получить повод ненароком прикоснуться. Он потом ещё долго вспоминал солёный запах океана, смешанный с ароматом её кожи. — Енотьи глаза, ещё один экзамен завалишь, вылетишь к чертям! Урарака сказала, что когда он говорил это, на его лице было написано «не смей». То, что Ашидо могла вылететь из Академии по собственной тупости, было его страшным сном. Просрать три года жизни просто потому, что не можешь запомнить английскую грамматику — такой сценарий Катсуки совсем не устраивал. Накануне экзаменов он обыкновенно орал на Мину так, что все остальные желающие подтянуть оценки сбегали с этих занятий. — Эй, пришелец, там твой очередной баран у дверей общежития. Ты их солишь, что ли? Когда он произносил эту фразу, он плохо себя контролировал. К счастью, рядом никого не было. Только сама Ашидо, Урарака, не постеснявшаяся позже процитировать, и Тодороки, который бы не разобрался в чужих эмоциях, даже если бы ему схему нарисовали, но всё равно оторвал голову от учебника и пытливо глянул сперва на Мину, затем на Бакугоу. Ухажёры таскались к дверям их общежития с начала второго курса, и по субботам Катсуки начинал своё утро с того, что разгонял скопившихся у дверей идиотов. Разгонял всех, не делая скидки тем, кто вообще просто мимо проходил, и тем, кто совсем не к Мине пришёл. Ему просто нравилось слушать вопли. Пока Очако делилась с ним наблюдениями и цитировала самые удачные из его реплик, Катсуки дивился собственной очевидности. На вопрос Бакугоу, почему в таком случае его нападки на Мину заметила только она, Очако ничего не ответила.

3-й год

К третьему году обучения в Юу Эй Катсуки всё про себя знает. Все свои слабости и несовершенства. Он знает, что он неуравновешенный, что у него проблемы с самоконтролем и принятием реальности, что у него пунктик на том, чтобы стать лучшим, и комплекс неполноценности, удивительно сочетающийся с эго до небес. А ещё он знает, что не умеет адекватно выражать чувства и эмоции — ему бы на курсы управления гневом походить, но он слишком гордый, чтобы вслух признать наличие этой проблемы. И любой другой — тоже. Но что важнее: он знает, что у других проблем не меньше. Его мир больше не схлопывается, не замыкается на нём одном. Его мир больше не состоит из бесконечных взрывов и ругательств. В нём теперь есть и другие люди, другие ощущения — не только гнев и превосходство. Зелёные всполохи неутомимой настырности Деку, алая воля Киришимы, выкрашенные в золотой дурачества идиота Каминари, холодное и равнодушное пламя Тодороки и тянущая в небеса легковесность Урараки. А ещё в нём сладковатый запах шёлковой кожи Ашидо и ониксовая чернота её глаз — чёрная дыра на месте его сердца. Его главная проблема, с которой никак не справиться. С остальным Бакугоу ужиться может, уже давно привык, взял под контроль. Но обуздать эти ощущение, это чувство в одиночку не способен. Утешает только, что у самой Ашидо проблем и заскоков не меньше. Для начала — она невежда. И это не про то, что она в самом низу школьного табеля. Её необучаемость Бакугоу не особо трогает, пока Ашидо умеет выживать. Он готов орать на неё столько, сколько придётся, чтобы она взялась за алгебру или японскую поэзию. Гораздо больше его беспокоит, что она вечно витает в облаках и ничего не знает о мире. Её голова — бесконечный архив сплетен и совершенно ненужных в жизни героя знаний. «А вы слышали, что…» «А вы знаете, что…» «Говорят, что…» Всё свободное время она проводит за сплетнями, обсуждая чужую жизнь, бесконечно наблюдая за другими людьми. То, что другие зовут проницательностью, для Бакугоу лишь гадания, сплошные предположения. Просто в голове Мины их столько, что время от времени одно из них сбывается. Ашидо тычет пальцем в небо, а когда угадывает одну вероятность из миллиона, строит из себя пророка и вопит, что знала. На самом деле ни черта она не знает. Если бы знала, давно бы заметила очевидное. Мина не замечает. Она в себе-то разобраться толком не способна. Она настолько сосредоточена на остальных, что для самой себя у неё не остаётся времени. Куда уж ей до серьёзности, ответственности и понимания! Поэтому у них с Бакугоу совсем не складываются отношения: Мина не способна быть тем, что ему нужно, даже если она давно уже то, чего он хочет. — Слушай, Бакугоу, давай я с ней поговорю, — предлагает Урарака однажды, сунувшая свой нос в его личные дела и не желающая из них выбираться. Бакугоу угрожает, орёт и отказывается это обсуждать. Урарака его игнорирует, но хотя бы слухи не распускает. Только лезет со своими бесячими советами и геройским желанием помочь. — Чего тебе надо, Щекастая? Какого хера ты пристала? — Я вообще добрая, Бакугоу. А помогать — дело героев. — Помоги мне тем, что отъебёшься, ладно? Урарака надувается. Катсуки не хочет, чтобы кто-то помогал. Он уверен, что любые попытки развить эту ситуацию только сделают её хуже. Потому что Мина — овца. Бакугоу давно всем об этом рассказывает. Он не стесняется признаваться себе в дурном вкусе. Как его угораздило по уши увязнуть в её идиотизме — вопрос для психолога со стажем. В этом он даже не пытается разбираться. Но он твёрдо и совершенно справедливо уверен, что ничего хорошего из него и Ашидо не выйдет. Во-первых, она его отвлекает. Беспорядочная, хаотичная девица, живущая наитием и инстинктами. Бакугоу не понимает этого: он любит порядок, организованность и чёткость. Он любит план и структуру. Он не терпит восторженности и суеты. Он не терпит, когда Мина не думает и влипает во что-то по самые бёдра. Однажды он не выдержит и кинется её спасать. Он и так следит за ней на тренировках слишком внимательно, а на миссиях и того пристальнее. И это плохо. Бакугоу никого не опекает, даже своих друзей. Потому что среди его друзей нет тех, кто нуждается в опеке — только сильные. Во-вторых, она его останавливает. Рядом с гиперактивной Ашидо Бакугоу чувствует необыкновенное удовлетворение, даже симпатию к миру. Он не ощущает себя тем бесполезным куском дерьма, которому постоянно нужно двигаться к вершине, чтобы просто оправдать своё существование. Которому ни на секунду нельзя расслабляться, чтобы оставаться достойным просто попытки стать героем. Рядом с Ашидо он, о ужас, почти что счастлив, и, на взгляд Бакугоу, это паршивое ощущение. Счастье хочется сохранить, а сохранить — это очень часто перестать двигаться. Кастуки не может позволить себе подобное. В-третьих, она его не поймёт. Нет ни единого шанса, что Ашидо не начнёт хохотать над его чувствами. Если вообще в них поверит. Он для неё кто-то из толпы приятелей, который отчаянно не хочет быть её приятелем, но время от времени вынужден играть роль репетитора. Он для неё то же самое, что и для остальных одноклассников: злобный комок нервов, к которому лучше не подходить без надобности, даже если они друзья уже три года. Мина даже никогда его не трогает, хотя большая любительница тактильных контактов. Когда она гладит кого-нибудь по волосам или кидается с объятиями, Бакугоу хочется ей руки оторвать. Раз уж она касается других, а не его. И это главная причина, почему ничего не выйдет. Герой принадлежит всему миру, а самому герою ничего не принадлежит. Если за что-то он хочет сражаться чуть больше, чем за всё остальное, то он куплен. Бакугоу не нужно это собственничество, ему не нужна эта ревность и зацикленность. Он хочет весь мир, а не одного человека в нём. Он не хочет, чтобы один человек был для него миром. Он хочет быть хорошим, неподкупным героем. — Слушай, тебе реально нужна помощь, — настаивает Урарака. Её невесомое касание разрывает его ладонь искрами. Если бы это помогло, он бы и её взорвал к чёртовой матери, но от упрямой альтруистки так просто не отделаешься. — С чем помощь? — Ашидо материализуется из космоса, не иначе. Урарака молниеносно одергивает руку, будто ей стыдно. Они оба палятся на Мину и молчат. — Эй, скажите, я тоже хочу помочь! А то ходит слух, что вы всё самое интересное себе оставляете. — Со свиданием, — блеет Очако, и по её выражению лица Бакугоу легко угадывает, что это первое, что пришло ей в голову. — Урарака, что за нахуй?! «Подставить меня хочешь, грёбаная идиотка?!» Поток его мыслей обрывает Ашидо. Она присвистывает, оглядывает его с ног до головы (под этим взглядом Бакугоу покрывается нервными, возбуждёнными мурашками), а затем вдруг начинает хохотать. Смех её становится всё более громким и задорным. Мина хватается за живот, народ подтягивается к дивану, на котором они расположились. — Кто-то идёт с Бакугоу на свидание? — не в силах отдышаться, Ашидо хватается за Каминари. — Вот умора! Кто-то мерзко крякает, слышатся смешки. Катсуки не понимает, почему его так задевает то, на что при других обстоятельствах он бы не обратил внимания. Хотя, понимает конечно: Мина смеётся над ним, над самой вероятностью того, что он кому-то нравится. Бакугоу знает, что люди не особо его любят, его это устраивает. Но, чёрт возьми, от этой розовой идиотки слышать подтверждение неприятно. Словно ему недостаточно отсутствия реального шанса быть с ней — она ещё и жестокостью добивает. Бакугоу давится гневным вздохом и несправедливостью. — Да пошла ты! — рычит он на Ашидо, отталкивает её в сторону, поднимаясь с дивана. — И ты тоже! — Бакугоу тычет в Урараку, пихает плечом мирно стоящего Тодороки и залетает в лифт. Это момент слабости, это отвратительная демонстрация эмоций и беспомощности, но что он может с этим поделать? — Мина, ты перегнула, — Киришима укоряюще качает головой. — Что?! А чего я сказала? — Ашидо всё ещё хохочет, когда сталкивается вдруг с неожиданным недовольством друзей. — Дословно, что никому в здравом уме Бакугоу не интересен. Логически выведешь, что следует из этой фразы? — в голосе Урараки слышатся недобрые нотки. Будто она не только расстроена, но и обижена на подругу вместо Катсуки. Мина глядит на Очако, хлопает глазами и проводит несколько секунд в мысленных рассуждениях. — Ой, — наконец изрекает она. — Как думаешь, он разозлился? — Думаю, что обиделся, — Эйджиро тяжело вздыхает. По нему видно, что он на самом деле понятия не имеет, что чувствует его друг. Всеобщая неловкость не передаётся только Тодороки. Он косится сперва на Ашидо, будто хочет что-то у неё спросить, затем глядит на Урараку с тем же выражением, но остаётся молчалив и нейтрален, как Швейцария. Его политика невмешательства приносит плоды — он ловко избегает драм восемнадцатилетних подростков. — Да брось, это же Бакугоу, — отмахивается Ашидо, которая знает Катсуки «так хорошо». — Ему нет никакого дела до моих комментариев… — её невменяемость иногда переходит всё мыслимые границы. Она быстро переключается на то, что ей действительно интересно. — А с кем он на свидание-то собрался? С тобой? — подмигивает она Урараке с задором, отрицающим реальное положение дел. — А то ходит слух, что вы близки. Очако очень хочется её стукнуть. — Мина, ты поразительная, — со злобной флегматичностью отзывается Урарака. Тодороки единственный, кто способен засчитать это за комплимент.

***

Бакугоу сам не знает, когда его злость на дурость Ашидо перерастает в жгучую обиду, а затем — в самую настоящую боль, от которой можно избавиться только с литрами слёз. Он взрывает что-то на тренировочной площадке, гробит ладони и ревёт как детсадовец. Настолько навзрыд, что даже не чувствует приближения Урараки. — Ну тебя и накрыло, — безмозгло и легковесно, но в общем-то честно замечает Очако, и Бакугоу посылает её известными дорогами, огрызается серией взрывов, от которых Урарака легко уклоняется. Драка завязывается как-то сама собой. Гнев и слёзы застят глаза, и это непривычные для Катсуки условия. Он привык сражаться с пылкостью, но он всегда держит голову чистой, он всегда сосредоточен на сражении. Но сейчас отвлекается на всю ту мешанину из эмоций и чувств, что заполняет голову и сердце. Победа Урараке достаётся легко: удар тяжёлого колена в солнечное сплетение сгибает его пополам, в глазах на несколько секунд темнеет, а когда Бакугоу приходит в себя, Очако поддерживает его поперёк торса, чтобы не рухнул. — Это не считается за победу. — Я и не думала засчитывать. Тебя до меня уложили на лопатки. Бакугоу отзывается стыдливым всхлипом. — Что, ещё не всё? Ну ты и расклеился, тряпка. Катсуки бы огрызнулся непременно, если бы не руки Очако, поймавшие его за затылок, прижавшие голову к её плечу как-то очень по-сестрински, с сочувствием и заботой, с утешением. Бакугоу собирается оттолкнуть Очако со всей её идиотской заботой, со всем знанием о том, насколько он в действительности слаб и жалок. Но Урарака уже не боится его, он уже не тот одноклассник, к которому лучше не подходить. И Бакугоу смиряется — тут же становится легче. Он не отстраняется и впервые за восемнадцать лет жизни позволяет себе рыдать. — Надо блузку переодеть, а то я как под дождём постояла. — Слушай, Урарака… — Ничего не было. — Ага.

***

— Ходит слух, что Киришима самый популярный мальчик в Академии, — в один из вечеров Мина заходит с этой новостью в гостиную. Нормальные люди говорят «привет» — Ашидо вываливает на остальных сплетни, которые никому даже неинтересны. Бакугоу вот точно не интересны, но он слушает, потому что у Мины очень оживлённый вид. — Да брось, Мина-чан, я не… — Точно тебе говорю! И не скромничай. Это ж не какие-то там сплетни, мы голосование устраивали. — Вы что?! — удивлённый возглас присутствующих парней Ашидо игнорирует. — Так что не только я так считаю, — она подмигивает смущённому до предела Эйджиро. Даже если ей нет до него особого дела, у Ашидо есть замечательный талант: она умеет заставить любого почувствовать себя значимым. Бакугоу, правда, ни разу не досталось. Мина выдерживает интригующую паузу, а затем передаёт ребятам планшет с подсчётом голосов. — Каминари, чуть руку мне не оторвал. Осторожнее! Всё равно остальным до Киришимы далеко. Хотя… Если бы Тодороки был пообщительнее, составил бы тебе конкуренцию, — Ашидо походя гладит Эйджиро по макушке. Её лояльность к Тодороки Катсуки не удивляет: Мина честно не раз признавала, что считает его красивым. Как будто это что-то значит. — Я? — Тодороки, наверняка, нет дела до такого глупого рейтинга, его просто сама новость удивляет. — Нет, Старатель, — сарказм — редкое для Мины явление, он ей даже не особо идёт, но шутка хорошая. Бакугоу хмыкает. — Если бы ты не был так холоден, имел бы все шансы потягаться с Киришимой. Ну же, Тодороки, оттаивай уже! Видишь, мы так стараемся. Мина присаживается на стул рядом с Шото, с задором хлопает его по колену. Тодороки глядит на неё так, словно она ангел, принёсший благую весть, удивлённо, скептически, неверяще, но, насколько Бакугоу может судить, польщённо вместе с тем. Это странно: единственное их на памяти Катсуки общение, было в тот странный вечер, когда Тодороки попросил у Мины помощи. Как-то неочевидно, что он прислушивается к её льстивым комментариям теперь. — Ашидо, губу закатай, он тебе всё равно не светит, даже если разморозится, — Катсуки отбивает, прихлёбывая вкуснейший чай. Одной левой, он бы сказал. Унижать её почти приятно — всё равно что отыгрываться за ответное унижение. Пусть тоже знает, что не идеальная. Пусть знает правду. Пусть почувствует обиду. Бакугоу доволен. И, конечно, он совершенно не ждёт, что это к нему вернётся неожиданной ремаркой. — Ой, Бакугоу, прости, я не знала, что ты тоже претендуешь, — дразнит Ашидо, и глаза её нагло блестят. Она точно знает, что с Бакугоу сделает этот намёк. Он рад бы её разочаровать, не оправдать ожидания, но это слишком. — Совсем дура?! — Катсуки подрывается с дивана так, что даже чай проливает. — Ну раз нет, тогда уйди в сторонку и оставь Тодороки мне. А я как-нибудь разберусь с его холодностью. В конце концов, с другой стороны он очень даже горяч. Да, Шото? Мина хохочет, фамильярно обхватывает Тодороки за плечи. Тот даже не дёргается и совсем не меняется в лице, будто знает уже этот жест. Он лишь слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть на Ашидо, без смущения и удивительно холодно. Но за спокойствием его просвечивается пытливость и что-то похожее на интерес. Бакугоу таращится на эту картину в ступоре. Неприятное чувство шевелится в животе. Оно чем-то напоминает проигрыш. Только в сто раз хуже.

***

На всё самое неприятное в своей жизни Бакугоу обыкновенно нарывается специально. Но в этот раз выходит как-то само собой: он просто нечаянно слышит то, что не предназначалось для его ушей. Инстинкт нырнуть за угол, когда поздно ночью в пустой общей гостиной натыкаешься на двух людей, срабатывает сам. И некому упрекнуть Бакугоу в трусости или жажде информации. Некому, кроме Урараки, направляющейся на кухню мимо его укрытия. — Какого хрена, Щекастая? — шипит Катсуки практически беззвучно, пока Очако потирает лоб и зевает, широко и наслаждением. Он знает, что он здесь делает — он шёл за чашкой молока, чтобы уснуть, пока не наткнулся на парочку засидевшихся. Зачем здесь она — другой вопрос. — Мне не спалось, — пожимая плечами, отзывается Очако, и от неё ощутимо тянет ромашкой. Без задней мысли она высовывается из-за угла, чтобы продолжить свой путь на кухню, но Бакугоу хватает её за шиворот и затаскивает обратно. — Стой здесь, пока не скажу, — кидает Катсуки и прислушивается, наконец. Видеть лиц людей на кухне он не может, поэтому полагается на слух. Урарака подозрительно послушно остаётся в укрытии. — Удивительно, да? — звучит голос Мины, задорный и живой даже в час ночи. — Что удивительно? — Тодороки, напротив, не похож на себя привычного, и вряд ли виной тому позднее время. Хотя, может, это всё фантазия Катсуки. — Что обычно не обращаешь внимания, сколько закипает этот чайник, а в неловкую паузу время как будто останавливается. — Тебе неловко? Я просто жду горячую воду. Не вижу в этом ничего неловкого. — Всё равно, столкнуться с кем-то на кухне в столь поздний час… Ты не смотрел ромкомы, да? — Нет, извини, — говорит Тодороки, совершенно не ощущая вины. Во всяком случае, если судить по его интонации. До щелчка электрического чайника повисает пауза. Бакугоу ругает себя за идиотизм, Урарака дремлет, привалившись к стене и его плечу. Парочка на кухне просто ждёт горячую воду. — А я знаю, почему ты здесь, — вдруг говорит Ашидо, подставляя кружку под услужливо наклонённый носик чайника и усердно размешивает какао. Тодороки наливает воду и, судя по молчанию, ждёт её вывода. — Ходит слух, что ты опять сжёг футон, — улыбается Мина, подначивая. — Кто сказал? — настороженность и опасение проскальзывают в его голосе, будто он не очень рад этой бредовой догадке. — Да расслабься, Тодороки, никто не сказал. Я пошутила. Это шутка такая. Забавная, — Мина, кажется, облизывает сладкую ложку. — Не знаю, что в этом забавного, но раз ты так думаешь, Ашидо. В конце концов, я действительно его сжёг… — Мина закашливается, кашель переходит в хохот. Бакугоу никогда не слышал у неё такого нервного смеха. Он удивляется настолько, что даже высовывается из-за угла — визуальное сопровождение становится критичным. Даже Урарака просыпается, словно к недоброму предзнаменованию. Тодороки отхлёбывает из кружки, и Катсуки даже жаль, что кипяток ему не страшен: если бы он обжёг язык, следующего вопроса можно было бы избежать. — Твоё приглашение ещё в силе? — уточняет Тодороки. — Что? — крякает Мина. Тодороки ловит её кружку, ходящую ходуном в нервных пальцах, отставляет на стол от греха подальше. — Ты говорила, что я могу переночевать у тебя. На полу. Пока не куплю новый. — Говорила? — не находящую слов Ашидо Бакугоу созерцает впервые. Как и Ашидо, пугающуюся прикосновения: когда Тодороки берёт её за запястье, она делает поспешный шаг, словно собирается сбежать, вся сжимается под его пронзительным, строгим взглядом. Бакугоу, конечно, взгляда не видит со своего места, но хорошо может представить. С другой стороны, всё произошедшее настолько не в логике мира, что он вполне может ошибаться, и взгляд у Половинчатого какой-нибудь другой. — Говорила, — безапелляционно и уверенно припечатывает он, то ли не замечая её испуга, то ли переживая его, как и всё прочее — спокойно. Даже своим звериным чутьём Катсуки не ощущает опасности, пусть Мина и реагирует на слова собеседника как на угрозу. В них нет враждебности или желания навредить, и Бакугоу может только догадываться о причине её реакции. Впрочем, странное смущение от этого диалога настигает и его. — Ого, — удивлённо присвистывает Урарака за его плечом, странно флегматичная. А в следующую секунду Ашидо уже хохочет, возвращая себе самообладание, а миру — привычный налёт дурости и легкомысленности. — Это же было в конце прошлого года, — припоминает она и перехватывает руку на своём запястье. — Какой же ты медленный, Шото! Ну просто улитка. Тодороки молчит, не оправдывается, не возмущается. Если не сравнивать с Иидой, Деку или самим собой, Бакугоу бы сказал, что Половинчатый довольно быстрый, а потому Катсуки легко догадывается, что просто не посвящён в контекст. От всего этого делается противно. От закрывающихся дверей лифта, к которым Мина приваливается с чашкой горячего какао в руках и попутно кидает на Тодороки любопытный взгляд — мерзко. Урарака потягивается и проскальзывает мимо Бакугоу на кухню. — Ну, справедливости ради, Мина сама виновата, — комментирует она, доставая ромашковый чай с полки. Бакугоу лезет в холодильник за молоком. — Хотя я не до конца понимаю, что это было… По-моему, это к лучшему, — пристальный взгляд её Катсуки чувствует затылком, а тщательно подготавливаемую дерзость — всей поверхностью кожи. — Хоть кто-то не слабак. — Да чего тебе надо, ебанутая? — от того, как Бакугоу захлопывает дверцу, трясётся весь холодильник. — Чтобы ты уже признался ей, идиот, — набирая громкость, отзывается Очако и бухает собственную чашку о столешницу. Вода выплёскивается вместе с заваркой — всё вокруг пахнет настойчивой ромашкой. — Тогда она тебя отошьёт, и мы все спокойно сможем двигаться дальше. Ясно?! — практически рычит Урарака. Она орёт на него так, как обычно на всех орёт он. И вместо того, чтобы ответить, Бакугоу застывает с пакетом молока в руках. Потому что впервые за три года слова Урараки полностью ясны для него, впервые они имеют хоть какой-то смысл. Он так долго наблюдает за туповатой и недогадливой Ашидо, которая дальше собственного носа и идиотских предположений ничего не видит, что не узнать эти признаки в самом себе не может. Он, оказывается, занимается тем же самым. По другим причинам, но ни капли он от Мины не отличается. — Как же ты бесишь, Урарака, — в неясном порыве мести (и немного потому, что не умеет извиняться) Бакугоу выплёскивает остатки молока из пакета аккурат на Урараку. Молока там на донышке, но девчонке хватает, чтобы перемазать волосы и кофту от пижамы. Она ошалело моргает пару раз, сжимает зубы и кулаки, и Катсуки предвкушает то, что следует за этим — размашистый пинок, который он пробует заблокировать как-то очень лениво. Не потому, что заслужил, разумеется, а потому, что час ночи — не до драк ведь. Он сдаётся только тогда, когда Урараке удаётся засунуть его дурную башку под кран и врубить холодную воду. Она неплохо натренировалась в технике ближнего боя, раз без использования причуд может потягаться с ним и выиграть при соблюдении некоторых условий. Некоторых условий, от неё совершенно не зависящих. Но это на совести Катсуки. Пока она пытается утопить его под струёй воды, Бакугоу понимает, как мало в Урараке от альструиста. Вся её помощь ему — чистой воды эгоизм, а наносная доброта заметно уступает намерению. Свои желанием помочь она, на самом деле, преследует собственные цели, и это так по-человечески, так по-земному рационально, так честно. Как ни странно, такая версия Урараки ему даже нравится. Она уж точно приятнее, чем носящаяся со своей заботой героиня. Бакугоу считает, что кто-то вроде него только такого и заслуживает. Не доброты — цели. К тому же, злобные эгоистки — его личный фетиш. Кажется, он мазохист.

***

Через пару недель Мина находит Катсуки на кухне, лениво обмакивающего чайный пакетик в кипяток. — У меня есть сплетни про тебя, — без приветствия начинает Ашидо. — Ходит слух, что кто-то с кем-то непозволительно близок. — Если это про Урараку, то, хочу тебя расстроить, ты не первая. Я сегодня уже наслушался, — скрипит Бакугоу, куная заварку так, будто хочет утопить. — Иди гуляй, Рогатая. — Подумаешь, не первая. Вообще-то, я давно знала, ещё до того, как все остальные узнали, — жизнерадостно говорит Ашидо и хлопает Бакугоу по плечу. — Ага, — отзывается он ехидно и ни капли не верит, но впервые не злится на Ашидо за дурость. Бакугоу уверен, что это снова один из её прогнозов, опять пальцем в небо на авось. Он смиряется с тем, что Мина такая. Как смиряется и с тем, что она такая не его. Его больше не рвёт на части от этой ужасной мысли. Но кое-что остаётся прежним — Ашидо всё ещё способна перевернуть его мир с ног на голову полувзглядом и незамысловатой фразой. — Хотя я всегда знала, теперь я по-настоящему рада за тебя, Бакугоу. А у нас всё равно ничего бы не вышло, — улыбается она по-правдивому ласково, и Катсуки от неожиданности опрокидывает кружку с кипятком на брюки. К тому моменту, когда он перестаёт материться и переваривает удивление, Мины на кухне уже и след простыл. У него даже нет гарантий, что ему не почудилось. Отжимая брюки, Бакугоу впервые думает, что, может, Мина не такая уж и безголовая, все её таланты настоящие, и она правда всё видит гораздо раньше, яснее и чётче, чем остальные. Раньше, яснее и чётче чем он — совершенно точно.