За пределами

Жанр: драма, ангст, любовь/ненависть. Предупреждения: инцест, ООС Фуюми (хотя, кто знает?), хэд-каноны, сложные отношения, манипуляции и тайная личность. — Братик, ты ведь женишься на мне, когда мы вырастем? Фуюми спрашивает это с такой задумчивой миной, что сложно поверить, будто ей всего четыре. Это совершенно нормально в её возрасте, спрашивать всякое — благодаря любопытству ребёнок познаёт мир. И нет ничего странного в том, что, как и многие маленькие девочки, Фуюми хочет замуж за старшего брата, который носится с ней с самого рождения, будто она из божественных слёз слеплена, а не из дрянных генов Энджи. Тойя проводит с ней больше времени, чем оба родителя вместе взятые, хотя ему самому едва-едва семь, и он только что пошёл в первый класс. У мальчишек его возраста другие дела, совсем другие интересы, но он предпочитает бегать с сестрой по лужайке на заднем дворе дома, а не гонять в мяч с одноклассниками. И пусть ему всего лишь семь, вопрос этот, детский и невинный, оставляет его в раздрае, заставляет краснеть и неловко отнекиваться. По большей части потому, что Тойя опасается очевидного: с их причудами и навязчивыми идеями Энджи — это очень даже возможно. Отец жалуется, что никто из них не получился тем идеальным сплавом, на который он рассчитывал: Тойя — пламя, Фуюми — лёд, а только-только родившийся Нацуо под большим знаком вопроса. Отец теперь рассчитывает на него, однако со старшего сына это ответственности не снимает. Но Фуюми проигнорировать не получается — приходится пообещать. Тойя опасается. И упускает тот момент, когда опасения его трансформируются в мечты.

***

Мать смеется, когда он жалуется глупым детским капризом. Тойе девять, но его действительно пугает та привязанность, которую он испытывает к младшей сестре и всё то, что Фуюми говорит вслух. Рей лишь хохочет. Но Тойя прощает ей незаинтересованность. Они ужасно похожи, Фуюми и Рей, со своими прозрачными глазами и душами, со своими проглядывающими через тонкую кожу венками. Только имя снежное дочери подходит гораздо больше — Тойя видит, что мать у него невиннее, добрее, а сестра хоть наполовину, но в самой своей сути огонь. Испепеляющий. Тойя с этим свойством огня знаком как никто — у него от пламени только шрамы и никакого тепла. — Не обращай внимания, она ведь маленькая, — Рей гладит его по рыжим волосам. Но то, что должно успокоить, только тревожит. Тойе кажется, что его никто не понимает, даже идеально похожая с Фуюми Рей.

***

— Ну блин, братик, шевелись. Почему ты не можешь как Тойя? — уже первоклассница, Фуюми куксится, тащя младшего брата за руку. Нацуо не успевает за ней просто физически: он не может ходить так же быстро как старшие. Тойя оглядывается, тормозит, поджидая плетущихся за ним детей. У Фуюми на лице написано явное недовольство тем, что ей приходится возиться с младшим, хотя она, такая взрослая, совершенно точно может идти в ногу со своим обожаемым братом. — Фуюми, ты ему руку вывернешь, — отчитывает он и укоряюще смотрит на сестру. Та тушуется. Нацуо не жалуется, даже не капризничает: смотрит на них доверчиво, с любопытством. Тойе интересно, что он видит, что он понимает — обладает ли он, такой маленький, проницательностью старшей сестры или их семейным жестокосердием. Должно быть нет: Нацуо выглядит как идеальный ребёнок, удавшаяся третья попытка. Наверняка пока что никто из них не знает, но Фуюми на всякий случай мстит сразу за них обоих, неудавшихся. Впрочем, злости к младшему брату в ней нет — только недовольство. Он частенько нарушает их привычную идиллию; он, к тому же, предполагаемый шедер. Но это не зависть, она просто не успела ещё привыкнуть, не поняла ещё, что Нацуо — её семья. Тойя знает, как это работает у снежной Фуюми, знает, что сердечные запасы её не безграничны. И пока что они все — только ему. На остальных не хватает. Вместо того, чтобы её отчитывать, он гладит брата по волосам, берёт за свободную руку. — Прости, Нацуо, — бурчит девочка, раскаиваясь, и перехватывает его маленькую ладонь покрепче, но поудобнее. — Сестрёнка больше так не будет, хорошо? — она улыбается, светло и просто, и, наверное, в этот момент даже не чувствует своего привычного отторжения, а чувствует, что Нацуо тоже её часть. Она сдувает белую прядь со лба — младший брат отзеркаливает жест. Тойя следит за ними пристально. Они очень похожи, Фуюми и Нацуо. Даже если только внешне.

***

Трансляцию со спортивного фестиваля ЮуЭй Даби смотри вполглаза. И взгляд даже не цепляется за рыжее и горячее. Но стоит только мальчишке с экрана повернуться другим боком, а гранённому льду разойтись кристаллами у его ног, как Даби видит ту картинку, которую почти что стёр уже из своей памяти, выжег очистительным огнём: он видит сверкающие грани морозной вселенной, видит глубоко засевшее безразличие, видит страсть. Он видит сестру. Он такое ни за что не перепутает. Они ведь похожи, Фуюми и Шото. Не половиной — в сути.

***

Он не ищет специально — не дай боги ему придётся упрекнуть себя потом в старых привычках. Он просто знает, что субботнюю ночь, после долгой недели в школе, после визита в больницу к матери, когда получается выбраться из отцовского дома, Фуюми по обыкновению проводит в этом баре, где не заказывает ничего, кроме стакана колы. Здесь Тойя однажды пробовал делать вид, что уже совершеннолетний; ему было четырнадцать, ничего у него не вышло, разумеется. Фуюми долго хохотала. Это было последнее, что они сделали вместе в ту весну. Даби протискивается к стойке, планируя посмотреть сбоку. На её спокойный профиль или на белизну волос даже в тусклом освещении бара. Но вместо стакана с колой перед ней три опустошённые рюмки с крепкими шотами, и Даби пялится слишком долго и слишком навязчиво, слишком осуждающе и слишком заметно. — Мы знакомы? — разворачиваясь к нему, спрашивает Фуюми. Взгляд у неё не фокусируется, но даже если бы она была трезва, нет стопроцентной гарантии, что узнала бы его теперь: с покрашенными дешёвой краской волосами, со всеми этими шрамами, вызванными долгим пользованием причудой. Совершенно не таким она его видела в последний раз. — Нет, — бесстыдно врёт Даби и заказывает себе что покрепче. Фуюми берёт ещё один шот, слишком погружённая в себя, чтобы уделять внимание подсевшему незнакомцу. Но когда она встаёт, неловко опираясь на внешнюю сторону стопы, он вытягивает руку. — Вы пьяны, — отчитывает Даби и поддерживает под локоть. Фуюми отрицательно мотает головой и не держится на ногах. — Не следует столько пить, девушка, — его раздражает, что никто за ней не присматривает. Его раздражает, что присматривает он. — У меня есть повод. У меня брат умер. Даби сперва думает, что кто-то из Тодороки скопытился наконец-то, а затем бросает взгляд на экран смартфона, и там высвечивается дата его смерти. 14 мая, в цветущую весну, полную надежд и солнца, погиб мальчик по имени Тодороки Тойя. Фуюми сканирует его не дрогнувшее лицо заинтересованным взглядом. Нетрезвым — от того и заинтересованным. В ней обыкновенно слишком много холода, чтобы интерес мог укорениться к чему-то чужеродному. — Не сочувствуете мне? — не без удивления спрашивает она. — Не сочувствую тем, кто не жалеет слёз на умерших и себя вместе с ними. — Вы жестокий. Но вы меня не бросили, так что ничего страшного. — Вы же на ногах не держитесь. — А вы всех незнакомых девушек отчитываете? — хихикает Фуюми, пошатываясь из стороны в сторону. — Только тех, кто заслуживает порицания. — Это что, получается, вы справедливый, да? Справедливость — такая глупость, знаете. Нет её, — пьяные депрессивные мысли — это всё, что достанется ему в первую за много лет встречу с сестрой? — Но я верю, что однажды будет. — Я тоже, — мгновенно отзывается Даби на эту привычную синхронизацию. И вера у них одна на двоих, даже если по разные стороны. Потому что они действительно похожи, Фуюми и он. Даби захлёбывается: влажностью поцелуя, мокротой чужих или собственных щёк, глубиной этой связи. Его утягивает с головой, топит, и вдох он делает лишь тогда, когда уже поздно — у разведённых ног Фуюми горячо, будто в сердце сверхновой. Противно-розовые стены в лав-отеле, за которые цепляется взгляд, когда он долгие три секунды пытается не смотреть на дочь Старателя, приветливо раскинувшую руки по простыне, кажутся самым изысканным, изящным и элегантным местом во вселенной. — Вам не больно? — беспокоится Тодороки (нетрезвой ей, видимо, свойственно милосердие) и касается пальцами шрамов, которых никогда не видела — те, которые начали появляться в двенадцать, Тойя всячески прятал от её глаз. Или это просто любопытство. — Всегда. — И сейчас? Одна его знакомая малолетняя преступница говорит, что шрамы — это пустяки. Даби не согласен: некоторые, которые невидимые, очень даже не пустяки. А остальные, да — хлам и показуха. Поэтому на свои он никогда не обращает внимания. Разве что сейчас в виде исключения. — Сейчас больнее всего. — Странный вы. И в этом освещении, знаете, напоминаете мне кое-кого. — Это хорошие воспоминания? — Да. И очень грустные. — Тогда не смотри.

***

В том отсеке, куда он попадает совместными усилиями Ястреба и Старателя, пахнет больничной чистотой. Это потому, наверное, что он уязвим к бактериям и всякой неприятной заразе — это о нём так заботятся. Здесь даже окно есть (правда, не открывается) и нет никакой преграды с внешним миром, кроме тонкой пластиковой перегородки, тоже стерильной. А это уже потому, что Даби даже против этого совершенно бессилен: в крови расползается сыворотка, нейтрализующая действие причуды, и даже искры с пальцев не срывается. Внутри он теперь такой же стерильный, как это помещение. Голос Фуюми как будто в колодец падает — звучит гулко и зловеще, но добирается до него в глубине его мыслей. — Что это за выражение лица, Тойя? Тебе кажется, что ты не заслужил, братик? Скольких человек ты убил? Скольких героев? Это именно то место, в котором ты должен был оказаться, — строгость её черт, когда она видит его лицо в первый раз, сменяется досадой. И немного — отвращением. Это то, что Даби в ней любит: Фуюми похожа с Рей, с Нацуо, с Шото. Но походит она лишь на одного. Больше всего она, как и он сам, похожа на него — больше всего Фуюми похожа на Энджи. У них на троих жестокосердие общее. У Фуюми от рождения в глазах блестит лёд, и она не чувствует лишнего, лишь то, что сама хочет ощущать, что сама решила выбрать верным. Её лёд устраняет любые препятствия, сочувствия и милосердия в ней нет, как и в отце, только отсутствие это разное. Энджи, Даби знает, выжигал из себя сострадание и чувства пламенем и долгом, а Фуюми не пришлось. Она нашла то, во что ушли все её чувства и, кажется, не ощущает больше ничего. Она любит свою семью — и всего лишь. Остальной мир бы заморозила равнодушием. Теперь, когда он больше не её семья, она жестока к нему, как и ко всему внешнему, равнодушна к его судьбе, как и к судьбе любого чужака. За её милой улыбкой этого не разглядеть, но Даби знает её холод — знает, каким обжигающим может быть лёд. — Они, конечно же, пощадят тебя. Отец просил смягчить приговор. Но я не думаю, что это верное решение. Ты же ведь не отступишься? Убьёшь ещё, если представится шанс? Причинять боль другим — недостойное поведение, братик. Она прислоняется к перегородке, и пластик запотевает от её дыхания. Даби ухмыляется: он тоже умеет использовать слова как оружие. — А ты много знаешь о достоинстве, Фуюми? Она хмурится, поджимает губы, и взгляд её делается морозным. Не только взгляд — даже дужки очков замерзают. — Разозлилась? — Я не узнала тебя тогда в баре, если тебе вдруг интересно, — в глазах её укор. Как будто кто угодно не воспользовался бы ситуацией на его месте. А у него ещё и повод был, и право, и привилегия. Если Фуюми не того хотела, не стоило пить одной в людном баре. Или что, он должен быть к ней добрее, должен быть с ней лучше просто потому, что она любила его и оплакивала? Она ведь любила и оплакивала Тойю, а к нему это не имеет никакого отношения; Тойя бы никогда с ней так не поступил, это правда, но Даби из них единственный, кто получил то, что хотел с самого начала. Так зачем нужен Тойя? Хорошо, что умер. — Но тебе понравилось. — Немного, — холодно и ровно отзывается Фуюми, даже не пытаясь соврать. Словно те поцелуи, которые они тайком делили, будучи подростками, ничего в ней не оставили. Ни следа, ни воспоминаний, ни ощущения преступного стыда. Словно она тоже понимает, что в том лав-отеле была не с братом — с другим. — И что? — И ничего. — Не продолжим? — Прошлое остаётся в прошлом. Тебе ли не знать, это ведь ты меня научил. Всё у них общее. Даби скалится так, что губы трескаются, вот-вот стежки на шрамах лопнут. Фуюми даже не моргает — её не напугать отвратительным зрелищем, не в той семье родилась. Она видела такие чёрные души, что всё прогнившее внешнее не производит на неё никакого впечатления. — Если ты не против, я приведу к тебе Шото в следующий раз. Он боится однажды стать как отец. Хочу показать ему, что можно стать кем-то и пострашнее. — Валяй, притащи его сюда, с радостью с ним побеседую. Кто-то же должен научить младшенького уму-разуму. Только испеки мне что-нибудь. Обожаю твою выпечку. — Конечно. Собиралась испечь Кейго кексы. Принесу, что останется. «В самоё сердце, сестрёнка. Ну ты и стерва». — Фуюми, — окликает Даби, подзывает к перегородке. Она подходит без охоты. Но и без страха. Её морозное приближение заставляет мурашки ползти по нечувствительной коже. — А на моих похоронах был десерт? Торт, может? — Даби протягивает руку, через то отверстие, через которое ему обычно передают еду, касается её волос. Следит за тем, что мелькает на дне её глаз при воспоминаниях о том дне, при воспоминаниях о Тойе. Грусть от потерянной любви и искалеченного прошлого переполняет Фуюми, но мороз из неё никуда не девается. Она равнодушно следит за его пальцами, перебирающими белоснежные пряди. — Конечно. Самый лучший. Даже отец хвалил. Но я не для него старалась. — Жаль, что я не попробовал, — прохладное дыхание оседает на пластике, и Даби бы смог дотянуться, смог бы поцеловать её рот, если бы не перегородка. Если бы не едва заметная ухмылка на губах сестры. Такая всезнающая, такая полная уверенности. — Ещё не вечер, братик, — улыбается Фуюми и отталкивается от пластика — пряди выскальзывают из пальцев, дыхание исчезает вместе с мурашками. — Может, на следующих. Фуюми всё такая же восхитительная, какой он помнит её. Только неправа. Как же он может умереть теперь, если его снежная королева так хороша, а выложенное из кубиков «вечность» — почти что их общее? Никак не может — Тойя же дал обещание.