Там, где живут наши Тени

      Оценка интенсивности боли позволяла наставникам пансионата приоритезировать порядок помощи. Удобный и практичный метод.       От одного («едва ощутимая») до трёх («терпимая») — слабо выраженная боль, не мешающая выполнению бытовых задач и ночному сну. От четырех («беспокоит») до шести («сильная») — умеренная боль, мешающая обычной жизни и не дающая о себе забыть, особенно по ночам. От семи («очень сильная») до десяти («невыносимая») — сильная боль, затмевающая всё вокруг и делающая человеком зависимым от помощи других и полностью нарушающая сон, который обычно не превышает полчаса.       Колено Антона пульсировало.       Больно.       Оценка интенсивности боли Антона последние две недели медленно росла от двух (лёгкий дискомфорт) до пяти (очень беспокоит) — именно тогда назначенные штатным врачом пансионата обезболивающие препараты на заказ закончились, хотя и так действовали не дольше четырех часов. Последнее запасное обезболивающее средство закончилось в Твери, но оно действовало в течение двух часов.       Он опрометчиво пропустил рекомендации врача. Протез не выдерживал нагрузку.       Но Антон считал, что выдержит до столицы, где есть несколько точек с сильными обезболивающими в наличии. Его организм ещё не научился их игнорировать.       Он сильный.       Он дотерпит.       Но судьба беспощадно испытывала его на прочность и выдержку. В столице прошлось волнение по всем каналам федералов: патрули охраняли чуть тщательнее аэропорт Внуково, члены группировки Тьмы выследили несколько локальных экипажей по ленинскому и киевскому направлению Москвы, кто-то пытался прорваться на сервер группировки. Код черный.       Проводимая предположительно Лазарем специальная операция на территории России означала, что Шастун и Попов могли попасть на федеральные радары из-за особо значимого статуса. В базе данных в личном деле Попова горел ярко зелёный статус «возобновлено».       Опасно.       Больно.       Не говоря напарнику, чтобы сохранить его рассудок от лишней тревожности, Антон поехал в объезд Москвы.       Столица позади.       В ближайших фармацевтических центрах нужных препаратов не достать без предварительной записи. На заправке Антон купил несколько пачек «Найз» и «Кетонала», прекрасно зная, что они не сработают, и он, скорее всего, проведёт некоторое время с капельницей.       Но все равно это слишком слабый препарат для Шастуна.       Ему нужно заглушить боль.       Долго без лечения он не протянет, и эта мысль била чуть ли не сильнее, чем иссушенный хрящ. По оценке он медленно шел от пяти к шести баллов боли.       При наступлении седьмого балла он станет балластом операции.       Время на исходе.       Тик.       Так.       — Мне нужно в мое воронежское логово, — когда колено начало ломиться под тяжестью нагрузок. Мало того, что мышцы и так сводило от долгого удержания педали газа, а тут ещё скулящая травма. Антон сжался, медленно выпуская воздух на выдохе. Он закинул очередную таблетку, мысленно извиняясь перед перегруженной печенью. По его спине прокатилась капля пота.       Попов встревожился, отвлекаясь от рабочего телефона.       — Ты в порядке?       — Да, — нагло врал Антон. — Живот прихватило.       Выбора не было.       Медлить и останавливаться до Воронежа нельзя — с Питера за ними хвост. Если бы не Тьма, их бы вычислили уже на подъезде к Санкт-Петербургу до конференции. В Воронеже, пока команда передаст все устройства и инструкции, Антон должен успеть восстановиться. Как минимум, захватить убийственную дозу обезболивающего средства и вколоть несколько ампул для инъекции в сустав.       Посадить Арсения за руль нельзя — он вел машину пять часов в ночь до этого, так и не смог выспаться в Твери из-за ночного созвона с клиентом из Дальнего Востока. Попов клевал носом и чуть не унес их в кювет на выезде из города.       Выход один.       — Сделаем дневную пересадку в Воронеже на пару часов. Нам обоим нужно отдохнуть.       — Время позволяет, — незаметно дернулся Арсений, стискивая зубы из-за не самого приятного места. Воронеж. Место, где он похоронил свое сердце.       В салоне повисла тишина, которую Шастун решил разрушить, иначе боль заполонит ещё и его голову. У него осталось несколько часов.       Тик.       Так.       — Арс, почему ты так рано ушёл в криминал? — в лоб спросил Антон, проезжая Тулу. Арсений ушел в себя для поиска ответа, и водитель взял вынужденную паузу.       Антону необходим диалог, только бы не концентрироваться на скрежете коленного сустава. Боль твёрдо оценивалась на шестерку. Сильная боль, не дающая о себе забыть ни на секунду.       Он уже не был уверен, что доедет до Воронежа.       Но это пару часов боли.       Осталось пару часов.       Немного боли.       Тьма предупреждена.       Код жёлтый.       По подсчётам Антона шел шестнадцатый час их пути, а по плану Шастуна через четыре часа они окажутся в Воронеже. Усталость накапливалась. Ему было необходимо общение, чтобы заглушить мысли о боли. Время поджимало.       Тик.       Так.       — Банально звучит, — Попов не замечал скованность Антона, списывая всё на боли в животе. Он не помнил сам, когда все началось. И главное, не знал, почему. Он скользил взглядом по однотипному пейзажу, который так сильно отличался от родного омского края. — Наверное, как и любой обиженный подросток-максималист в те времена. Пошел против отца-тирана. Наперекор всему. Он меня тогда на цепь посадил. Переезжали часто. Учил уму разуму. Рано отдал в школу-интернат. Но это ты из моего дела знаешь…       — Есть такое, — Антона смутило, как честно Арсений начал делиться личным. Голос Арсения успокаивал. Вот так. Дальше. Он продержится… — А тиран, потому что… бил? Можем сойти с темы, если тебе некомфортно об этом…       — Комфортно. Это осталось в прошлом, — Попов соврал. Воспоминания терзали его и по сей день. Но, проговаривая это снова и снова, он помогал себе. Вылечивал раны. Но пейзаж за окном до боли знаком. Он говорил о боли легко и с улыбкой: — Ни один его удар не сравнится с его способностью кромсать психику словами. Продавить человека под себя? Плевое дело. Выбить из него все существо? Каждый вторник. Он же военный. Высокопоставленный чиновник. Но я этого не знал особо, для меня он просто отец. Дон.       — А это Оксана подтерла все данные о твоём отце? Я не нашел ни один файл или даже упоминание о родственниках. Поповых Сергеев, ну, примерно одна тысяча семьсот с чем-то. И это учитывая, что я сделал возрастной и территориальный фильтр.       — На самом деле, копаться в данных недолго… но я сам сделал это ещё в юношестве, чтобы никто на меня не вышел через него. Я…       Попов сглотнул невидимый горький ком воспоминаний. В боковом зеркале он увидел себя самого. Восьмилетнего. Напуганного. Его опять куда-то везут в старом ВАЗе.       Все сознательное детство его бросали. От психиатра к психиатру. Из Омска в Москву и обратно. Бросали, но возвращались. Сенечка был спокоен, когда в очередной раз семья готовила его к дальней поездке. «Наверное, опять к врачу», — безмятежно думал он, не понимая, почему матушка тихонько плакала в гостиной.       Но путь оказался в один конец. В девяностых его сдали в богом забытый интернат в воронежской области, к старому знакомому отца, как в детский дом. Как бывшую в использовании вещь на барахолку. И не вернулись. В редких письмах, написанных от руки, отец оправдывался кратко будто не малютке-сыну, а несмышленому подчиненному чужого отдела:       «Сын,       слушайся во всём Павла       Алексеевича. Дома небезопасно.       Здесь тебе помогут. Помни, что я       не оставлю тебя и не покину тебя,       как и Господь нас. Будь сильным.       Отец».       Знал ли мальчик про опасность девяностых? Про покушение на его отца из-за поста? Про угрозы вышедших из тюрем заключённых, ищущих его отца для мести? Или хотя бы про то, как сын с неподтвержденным диагнозом был огромным грязным препятствием на карьерной лестнице Попова-старшего в Москве? Нет.       Даже спустя годы Арсений не мог простить отца за сиротское существование при живых родителях. Без детства и отцовской любви.       На второй год заключения в интернате к нему изредка начала приезжать мать, повидаться на несколько минут. Под страхом перед мужем она расцеловывала его в щёки у порога, осматривала каждую родинку, передавала сумками вещи, игрушки и вкусности, которые позже наставляемые дети пансионата разворовывали всё под ноль. Но и эти редкие встречи причиняли только боль. Она уходила, забирая всё отданное тепло с собой. На их третью встречу за год Сенечка ревел у двери до потери сознания, крича до боли в груди. Моля вернуться и забрать его. Божась быть хорошим. Клянясь быть послушным.       Тогда воспитатели не смогли успокоить мальчика, дождавшись, когда истерика забрала его последние силы. Сами они решили, что его матушка была обычным спонсором пансионата, подвернувшейся на благотворительности, а Сенечка захотел уйти со спонсором в лучшую жизнь. Как и другие дети до него. Для всех Сенечка был богом забытым ребенок, повисшим грузом на их шее.       «Прокаженный аутист», — гаркали гарпии в учительских кабинетах после очередных агрессивных и непослушных выходок мальчика на занятиях.       Срывы занятий.       Нелюдимость.       Агрессия.       Крики.       Но ни они, ни Сенечка не знал, что нарушение его психического развития повлияло на трудности в общении с детьми, а обычная любовь только к высшей математике в девять лет не должна делать его странным ребенком для окружающих.       Синдром Аспергера поставили только на третий год заключения в пансионате под четким присмотром Павла Алексеевича, объединившим к тому моменту два своих учреждения в одну школу-пансионат. Администрация города повысила уровень учебного заведения, а вместе с ними притянулись состоятельные спонсоры, с которыми Павел Алексеевич настраивал отношения полтора года. В пансионат вливали деньги, отмывая грязный бизнес и грешные души. Всем было плевать, ведь каждый делал всё ради достижения собственной цели. Спонсоры — смывали грехи, пансионат — поднимал на ноги поломанных судьбой детей.       С нарастающим бюджетом сменился штат персонала: вместо скрытого презрения от старых региональных работниц теперь Сенечка получал выученный притворный интерес от сотрудников по столичной методичке. Но крики и ссоры на уроках с преподавателем превратились в показательные порки на частных занятиях после них: некоторые сотрудники не верили в способного мальчишку и подсовывали ему упражнения из последних курсов высшей математики. Кто-то хотел унизить и указать на собственное превосходство. Кто-то издевался из личного интереса, желая потешить самолюбие.       Но Сенечка решал.       Одно уравнение за другим.       Иногда подолгу сидел над листом, затем записывал конечный ответ без промежуточного решения. И это бесило. Это пугало. За глаза называли монстром. Некоторые пытались уличить его в жульничестве. Кто-то наказывал за нахальство в его ядовитых емких словах, ломая линейку о его открытые ладони.       Всё это прекратилось одним днём.       Павел Алексеевич забрал его под крыло личной опеки, когда в один из таких дней в кабинет ворвалась запыхавшаяся тучная женщина с покрасневшим укусом на пол-ладони и со сломанной линейкой.       Штат полностью сменился. Сенечке разрешили уйти раньше на каникулы. За следующим набором преподавателей Павел Алексеевич следил сам, уволив предыдущего брюхатого заместителя.       Для Сенечки открыли отдельное направление подготовки: учебное и терапевтическое по индивидуальному сценарию развития. Сенечка познакомился с добрыми психологами и спокойными психиатрами, но на контакт шел тяжело. Вскоре к нему присоединились другие детишки, но Сенечка сторонился всех.       Сенечка озлобился на всех.       Арсений ненавидел их всех.       Жизнь бы скатилась в череду мести и боли, пока в пансионат не привели маленькую куколку. Оксану. Большие глаза. Пухлые губки. Непослушная пушистая челочка. Заливистым смехом освещала мрачные коридоры. Послушно улыбалась в медицинских кабинетах во время проверки здоровья. Она сверкала любовью к жизни, несмотря на то, как жизнь с ней обошлась: сироте трёх лет предстояла ампутация из-за несчастного случая в детдоме.       Но она всегда улыбалась.       Так искренне.       Ему.       Но Арсений повзрослел в тот год, когда познакомился поближе с ее ночным криком и нескончаемыми болями в костях и ее потребности в лекарствах. Ей всего лишь шесть. Без родителей. Без опекунов. Без спонсоров.       Арсений подслушал разговор медработника с Павлом Алексеевичем Добровольским: тот буквально выкрал ее из старых больничных палат, где ни один хирург не смог бы ей помочь из-за ограниченности ресурсов детского дома. Малышка могла потерять обе ноги без нужной операции.       Арсений сглотнул, цепляясь за подол футболки. Его яркая малышка так болезненно переносила боль. Одна. Как и он когда-то.       Но она улыбалась каждое утро.       И улыбка придавала силы Арсению, ведь именно этой улыбки ему не хватало.       Ему были рады при любой встрече.       Его любили безвозмездно и неугасаемо.       От него ничего не требовали за проявленную нежность.       Так Арсений повзрослел, взяв ответственность за девочку, оставленную на произвол судьбы. Из пансионата он пулей вылетел за месяц до совершеннолетия с четким планом. Скрываясь от Павла Алексеевича, Арсений оформил поддельные документы у старшего брата одного хорошего знакомого, Серого Гонщика, из местной ментовки. Так появилась его первая личность: Сурков Алексей, потерянный родной брат, переводящий денежные средства на обеспечение лучшей жизни для Оксаны.       Арсений допускал мысль, что Павел Алексеевич прекрасно знал, что старшего брата у девочки быть не могло. Но, возможно, как и любому взрослому, ему было плевать. Таких детей у него больше сотни.       Деньги.       Цель и средство.       Их как всегда недостаточно.       Хорошо, что малютка не знала, какими способами он мог их достать.       После понимания, что честным трудом заработать нужные суммы на лечение не выйдет, Арсений отбросил тень. Сначала он продавал чужое краденное имущество. Затем и вовсе стал личным бухгалтером главаря, познакомившись с ним через его друга, владельца лавки с антиквариатом. Но что-то внутри ёкнуло, когда банда начала продавать запрещённые вещества. Попов не спал ночь, размышляя о будущем. Тогда он быстро сориентировался: с отменной репутацией и притворным лоском он обчистил кассу, сдал подчистую всю банду ментам и скрылся в тени. Ему казалось, что он великолепный и неподражаемый супергерой. Он засыпал героем в ту же ночь. Но на утро он пытался собрать лицо в кучу с асфальта у гаражей, давясь собственной кровью.       Судьба вновь протянула ему руку.       Через алую пелену промелькал чей-то образ. Очкарик. Ему помог некогда знакомый по областным олимпиадам юноша, найдя его практически без сознания у отцовского гаража и приютив дома. Семья Позовых поставила его на ноги, не спрашивая сына ни о чем, что не он сам не посчитал нужным рассказать.       В те времена проживания у семьи Позовых что-то перевернулось в Арсении. Белая зависть к крепкой семье строила новый слой его личности: матушка-хохотушка, крутящаяся по кухне как в танце; серьезный отец семейства с добрейшими глазами, трепавший сына по коротко остриженной голове; пухленький и серьезный подобно отцу сын, заботливо делившийся сладостями с Поповым.       Возможно, это был первый раз за долгое время, когда Арсений заплакал, засыпая.       Урок усвоен.       Сторона битвы выбрана.       Протянутые руки его спасли.       Теперь пришла его очередь помогать.       Переведя дух после монолога, Арсений прикрыл глаза:       — Когда Окси выросла, то я уже заканчивал второе высшее досрочно. Как только стал белым аудитором, то сразу выявил слабости в учетных системах наших компаний. Она же влюбилась в информационные системы. И началось… Мелкий шантаж перешёл в крупные взломы серо-черных компаний. Они так крепко переплелись с нашей с ней жизнью, что я не помню, когда исчезли Оксана и Арсений и появились Тьма и Легенда Черной кассы. Мы были счастливы, пока… Неважно, не об этом сейчас. Вот и получается, ушел в криминал из-за детской обиды… Я жалкий, да?       — Нет, ни в коем случае, — Антон весь рассказ сосредоточенно выслушал, цепляясь за детали.       Вот каким было его детство. Выверенные строчки в его досье не шли даже близко с тем, что испытал когда-то ребенок, сидящий на пассажирском сиденье. За одинокими короткими строчками в его личном деле тлела тяжёлая жизнь, выковавшая из него Легенду Черной кассы. Тревожность от услышанного перебивала на микросекунды хроническую боль в коленном суставе.       — Мы все — результат наших детских травм. Ты… Ты был бы готов… Ну… — Антон не знал, стоило ли заранее говорить, куда он едет? Возможно, ему удастся оставить Арсения в машине. Или нет… — Ты готов встретиться с прошлым? Мы едем в Воронеж, и…       — Там не с чем и не с кем встречаться, кроме… — Попов просмаковал мысль. — Думаю, я был бы рад проведать Павла Алексеевича. Не знаю, в какой части города мы будем и сколько у нас времени, но я бы заглянул в пансионат.       Антон кивнул. Не желая погружаться в рассуждения дальше, Арсений сделал чуть громче радио, пока играла какая-то очередная пустая популярная песня о богатстве и роскоши в хит-параде. Антон прочитал его жест правильно: «на этом закончим разговор».       — Моя любимая песня, — соврал Попов, отвлекаясь на пейзаж. Его сердце простукивало ритм о помощи. Они всё ближе и ближе к Воронежу. Там, где все началось. Там, где похоронена Оксана, к которой он не смог приехать. Там, где он убил в себе надежду на счастье.       Но Арсений держал себя в руках, несмотря на приближение к чужому для него городу, где Воронеж сломал его прежнего, выбил из него омские счастливые годы и подарил очередной груз на плечи. Казалось, это — крест до конца его жизни.       Но появился он.       Арсений держался благодаря Антону. В теплой тишине машины он чувствовал себя так бережно, как никогда прежде. Антон не лез. Антон не дробил слабую стену защиты. Антон терпеливо ждал, когда Арсений сам будет готов заговорить. Декорации за окном не сменялись, но отчего-то приевшийся пейзаж очередных полей заиграл новыми красками.       Навигатор уведомил, двести километров прямо.       Погрузившись в себя, Арсений прикрыл глаза и представил, как он жил бы обычную жизнь. Почему-то мозг рисовал обычную жизнь так, что рядом оказывался Шастун. Он появлялся в лицах прохожих. Жил по соседству. Работал там, где и Арсений. Был его клиентом. Был его партнёром. Был его курьером. Был его студентом. Был…       Просто был рядом.       Судьба обязательно сталкивала бы их снова и снова.       Возможно, легенда о родственных душах и вовсе не легенда, а закон вселенной. Частицы Арсения всегда бы искали его.       Арсений устремил взгляд к небу, смотря, как готовятся лить дожди. Через несколько минут дождь уже барабанил по крыше автомобиля, убаюкивая. Попов погрузился в приятную дремоту в надежде спастись от мыслей о будущем.       Дождливо. Арсений наконец-то с удовольствием задремал, думая о том, что Антону стоило съесть что-то щадящее для желудка.       Включив дворники, Антон сбавил ход, перестраиваясь в правый ряд, чтобы не тревожить уставшего пассажира. В его груди между четвертым и пятым ребром застрял ком. Он старался спокойно выслушать истории Арсения, рассказанные сдержанно и на фальшивой защитной улыбке. Шастун хотел бы защитить одинокого подростка, который оказался на несколько минут в одной машине с ним. Или в Воронеже влететь в толпу, разогнать свирепых гиен у гаражей, разорвать криком их души и укрыть юношу. Затем сберечь. Прижать. Не дать в обиду.       Он поджал губы и крепко стиснул руль. Колено ревело. Боль уже стала привычной. Ещё немного осталось пережить.       Очередная порция таблеток улетела.       Антон знал об Арсении по рассказам старичков, наставников нулевых годов: нелюдимый, но знаменитый мальчик с таинственной историей и вопросами, ответы на которые никто не знал.       Если бы только Антон был смышленее и постарше, то, возможно, повстречал бы его в рекреационных залах старших классов и стал другом. Если бы только Антон знал, через что проходит одинокий юноша, то, возможно, познакомился с ним поближе и слёзно просил бы матушку Майю приютить его в двухкомнатной хрущевке на время. Хотя бы на каникулах. Если бы только Антон не тратил время на бездумные дворовые драки, то, возможно, заметил бы его в толпе прохожих.       Если бы…       Радио тихонько сменило песню. Еле слышно до Антона донесся голос ведущего:       — … Дорогие слушатели, помните ли Вы советский мультфильм «Бременские музыканты»? Чудесная и грустная история, как кот, пёс, осёл и петух остались на улице, потому что на их хозяев напали разбойники. Тогда сироты решили пойти в город Бремен, чтобы стать настоящими бременскими музыкантами. До чего трогательная история… Чего только стоит серенада Трубадура, полная грусти и печали из-за разлуки с любимым человеком. Дорогие радиослушатели, давайте послушаем серенаду в трогательном исполнении Niletto и вспомним о тех, с кем нас разлучили.

Луч солнца золотого

Туч скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена…

— Ночь пройде-ет, наступит у-утро я-ясное. Знаю, сча-астье нас с тобо-ой ждет. Ночь пройдет, пройдет пора-а ненастная, со-олнце взойдет! — Шастун тихонько подпевал, пока теплые лучи уходящего солнца после дождя целовали его щеки. Капелька пота стекла с его лба.       Боль утихла.       Значит, у него остался час до новой болезненной волны.       Трасса удачно пустовала. Только они вдвоем на белом коне мчали вперёд, оставляя позади обиженные тучи. От пения и таблеток боль задремала.       — Петь птицы перестали… — Антон вцепился в руль, боясь подвести Арсения. Команду. Оксану. Ему просто нужно доехать, — Свет звезд коснулся крыш. В час грусти и печали ты голос мой услышь…

***

      «Чириканье? Опять эти птицы… Кто-то опять оставил окно открытым? Если это опять Николаевна…»       Арсений открыл глаза, уставившись в знакомый потолок комнаты. Дверь в коридор пансионата небрежно приоткрыта: откуда-то издалека доносилось чье-то тихое пение.       «Я заснул? Чей это голос? Опять музыканты… Стоп, сегодня же нет занятий?»       Арсений привстал с кровати и оглядел себя: старая любимая пижама в полоску, из которой он давно вырос. Он вышел с босыми ногами в коридор, озираясь по сторонам. Как долго он спал? В коридоре никого. В миг в его голову влетели мысли… Он не мог быть здесь, на этой знакомой развилке между женским и мужским крылом пансионата. Последний раз он здесь был лет двадцать назад…       — Не может быть…       Он младше и ниже. Осмотрел руки: без возрастных складочек и пигментных пятен, нет шрама от ножевого ранения.       — Это все было кошмаром, да? Как же хорошо, что всё приснилось, — радостно и с облегчением выдохнул Арсений, сжимая руки. Он чувствовал каждое прикосновение.       За окном царило лето, а значит, можно отправиться на прогулку с ней. Босые ноги сами вели его в комнату номер двадцать восемь в женском крыле. Украшенная дверь самодельными флажками и наклейками встречала гостя маленькой табличкой: «Осторожно! Здесь живёт Тьма». Он хотел было постучать, но остановился: дверь сама добродушно открылась, приглашая его внутрь.       — Стой! — окликнул его чей-то голос позади. Арсений обернулся, — Не переходи порог этой комнаты.       В начале коридора стоял мальчик лет четырнадцати со странной конструкцией на колене. Его уши смешно топорщились, а лицо полыхало румянцем, будто после забега. На правой щеке горел синяк.       — Почему? Я просто пришел проведать подругу. Я так соскучился, — голос Арсения становился все моложе и моложе, приобретая его нелюбимый подростковый писк. Ему что, снова пятнадцать? Когда же его голос окрепнет и будет таким же низким и красивым, как во сне?       — Рано тебе еще, — лопоухий мальчик, будто теперь ровесник, хромая доковылял до него и взял за руку. В груди Арсения что-то перевернулось, он тонул в изумруде. Такие знакомые. Такие теплые. Такие… — Ты обязательно с ней встретишься! Но чуть позже, когда придет время.       Тело Арсения резко бросило в жар, затем в холод. В один миг Арсений снова стал взрослым, держа за руку улыбчивого мальчика. Кудрявый мальчик держал мужчину крепко, но несмотря на высокий рост для подростка все ещё был ниже Попова. Мужчине пришлось наклониться и повернуться к ее комнате:       — Но я не хочу ждать, — прошептал Арсений, вглядываясь в темноту её логова. Несмотря на тьму, он знал, что она где-то там, ждёт его. — Вдруг ее здесь уже не будет?       — Будет-будет, старший братец. И тебя тоже ждут, но не здесь. Пойдем, пойдем-пойдем! Твоя дверь чуть дальше, во-от. Восемнадцать, — промурылкал мальчик, не отпуская мужчину. Он важно шагал по коридору, ведя за собой мужчину.       — Ты пойдешь со мной? — поинтересовался Арсений. Ему не хотелось оставлять мальчишку одного в этом доме. Пусть он на вид крепкий подросток, но он все ещё ребенок. Где наставники? Где директор, в конце концов? Почему они здесь сами по себе?       — Нет, мне нужно еще подрасти, — улыбнулся мальчик, зажигая любопытство в глазах-изумрудах, — но я помогу тебе попасть домой. Дергай за дверную ручку, но не оглядывайся назад в коридоре. А то застрянешь между комнат навечно!       — Хорошо, — кивнул Попов, удивляясь серьезности маленького проводника. Его изумруды блеснули. — Ты… Ты не знаешь, она счастлива?       — Да, — юноша грустно улыбнулся, — она встретила здесь своих старых друзей и близких. Она ждет тебя, но счастливым дедулей с кучей великих историй! Не подведи ее, Арсень Сергеич.       Попов потрепал юношу по мягким непослушным волосам и задержался с ним в коридоре. Не хотелось уходить, но надо. Арсений крепко взялся за ручку двери и прошел вглубь открывшейся вытянутой бесконечной комнаты. Витиеватый коридор гулял зигзагом вглубь темноты, пугающей и холодной. Арсений хотел повернуться, хотел убежать обратно, к свету. И как только он замер, желая повернуть голову, сзади мальчик отчаянно кричал и просил:       — Не поворачивайся! Беги вперед! Я тебя жду там, Арсений!       И, сглотнув страх, Арсений собрался. Ноги сами унесли его вперед, пока разум его сомневался.       — Я буду ждать тебя там! — доносился подбадривающий крик юноши. — Я обязательно дождусь, ты только сам не бросай меня! Не забывай меня! Я буду ждать, что ты меня найдешь! Или я сам, слышишь, я сам тебя найду! Не бойся!       Его голос все тише и тише отражался от стен. Мимо него проносились детские картинки из книжек, его любимые комиксы, старые вазы с конфетами, знакомые вещи из прошлого, от которых ему пришлось отказаться.       Но Арсений не останавливался.       Не оборачивался.       Всё в прошлом.       Когда он увидел свет, то облегчённо вздохнул, хоть и жалел, что забыл спросить имя проводника.       Мальчик был таким знакомым, таким родным.       Кажется, его звали…

***

***       — Тоша, — прошептал Арсений, чувствуя тяжесть собственного тела. Прокатившись по щеке, капелька лизнула его кожу. Зрение сфокусировалось на улыбающемся Шастуне, на его изумрудах. — Что ты делаешь?       — Смотрю, как ты просыпаешься, — Антон аккуратно провел рукой по щеке, убирая тонкую влажную дорожку, а затем уложил локон на ухо. — Мы приехали на первый перевалочный пункт. А ты… Ты чего улыбаешься?       — Я шпионю за зелёным.       И грудь переполняло необъяснимое тепло. И желание сдавило лёгкие от волнения. И пускай за пределами их мирка их поджидала неопределенность и тревога, здесь в салоне белой иномарки они одни.       Антон просяще притянулся к Арсению, бегая по его лицу в поисках разрешения. Арсений кокетливо прищурился, сковывая нежную улыбку. Поцелуй Антона мягок и ненавязчив, будто щенок смущённо будил хозяина утром.       — Разбаловал, — тихо и низко прошептал Попов, приходя в чувства. Нежность в его деле была лишней. По чертовому кодексу, написанному ещё в юношестве, он должен был прервать любые отношения между ними, кроме рабочих.       Но отчего-то было так приятно нарушать собственные правила, будто бы ради этого они и были написаны. Сейчас можно. Сейчас всё разрешено.       — С большим удовольствием буду грешить дальше, если это поможет тебе прийти в себя.       Антон улыбнулся и переполненный счастьем вышел из машины. Казалось, ломота в колене на миг отступила, двойная доза таблеток перед поворотом в Воронеж сработала.       В городе им предстоял однодневный привал: пополнение запасов, подготовка к проникновению в казино и простой отдых для Антона, который даже после небольшой смены Арсения на восьмом часу езды невероятно устал.       Но стоило Антону сделать три шага вокруг машины, как он оступился. Колено стрельнуло. По всему телу. По каждой кости. Боль ломала изнутри.       Пот проступил в ту же секунду.       — Блядь, — ругнулся Антон. Ему срочно нужно в пансионат, но он ещё ничего не объяснил Арсению. Как оставить его одного в другом доме? Ни в коем случае. Он должен быть рядом… Вроде Арсений ещё не понимал, куда его привезли.       Шастун сглотнул, вспоминая рассказы о детстве. Пансионат сильно изменился с того времени, но… Антон поглядывал на Арсения с заботой, пытаясь понять, тяжело ли будет напарнику находиться там, откуда он сбежал.       Антону в целом было опасно приезжать с ним в пансионат: во-первых, Арсения хотелось запереть и никому не показывать; во-вторых, Павел Алексеевич Добровольский точно выбежит к нему навстречу, если узнает о прибытии Легенды (а точка местоположения транслировалась команде без перебоя); в-третьих, Попов мог случайно познакомиться с командой, которая не блещет ловкостью во вранье.       Но выбора не было.       Риск оправдан.       Антон сделал уверенный второй шаг вперед, как колено стрельнуло до сердца болью. Он сжал воздух ртом, пытаясь сдержаться, и пошатнулся в сторону, как Арсений подхватил его.       — Держу, — обеспокоено подбодрил Арсений, сразу перехватывая тяжёлые сумки у Антона. — Не храбрись, я понесу. Это так живот скрутило?       — Д-да, спасибо, я в порядке, — небрежно врал Антон, растворяясь в белом шуме из-за боли в колене. Уколы и лекарства кончились уже на второй неделе изоляции. Опрометчиво. Температура поднялась.       Оценка боли.       Семь баллов.       — Давно травма? — Арсений покрепче подхватил Шастуна, понимая, что хромота не от спазмов в желудке. Арсений стал опорой, позволяя ему не напрягать ногу. Но этого было недостаточно.       — С детства.       — А что произошло?       — Травма. Осложнения. Стерся сустав. Теперь там железяка. Без препаратов я… поскрипываю, как старая дверь, — оскалился Шастун, пытаясь вымученно улыбнуться. Он не мог идти. Он не мог разогнуть колено. Он не мог внятно думать.       — Давно без лекарства?       — Все нормально… — врал Антон, боль перекрывала мысли. — Мне нужно… Медпункт… Останься в машине…       — К чему секретность?       — Не при твоей… работе спрашивать… о таком.       Попов крепче обнял мужчину, становясь его верным костылем. Антон чуть расслабился, но хмуриться он не перестал. Попов медленно шаг за шагом продолжил идти по тропинке к зданию.       Белый шум сбил Антона.       Зрение сузилось до узкого чёрно-белого тоннеля.       Опасливо посматривая на напарника, Попов поверил его словам о терпимости боли. Изредка у Оксаны случались подобные приступы, но они имели свойство заканчиваться при правильном лечении.       Но почему они…       Они ведь…       У пансионата?       Осматривая здание пансионата, Арсений смутно вспоминал, как выглядела улица и дома десять лет назад. Некогда разбитая дорога расширилась, появились культурные велодорожки и аккуратный подъем в пансионат с несколькими подъёмами для колясок. Утыканные на каждом квадратном метре камеры озлобленно повернулись к непрошеным гостям.       Их ждали.       И как только они успели пройти пол территории перед основным зданием пансионата, из главного входа выбежала девушка, а за ней двое взрослых мужчин. Они знали их. Попов остановился, анализируя. Враги или друзья? Антон облегчённо вздохнул и что-то пробормотал. Значит, друзья. Девушка что-то неразборчиво лепетала, нервно поправляя очки, а блондин рядом с ней пытался ее успокоить, прокашливаясь.       — Что произошло? — недружелюбно спросил третий подлетевший из-за протеза. Арсений приметил, как татуированный киборг с ярко-салатовым протезом перед ним обеспокоенно смотрел то на него, то на Антона. Агрессивен.       — Эд, по нему не видно? — обрубила девушка, осматривая побелевшее лицо Антона. — Ведите его в кабинет, он скоро отключится. Как долго он в таком состоянии?       Арсений замешкался, а мужчины перехватили Шастуна по обе стороны. Названный Эд отлично держал мужчину, несмотря или даже с помощью протеза.       Но Антон уже не отвечал. Капельки пота проступили на его лбу. Арсений замер.       — Т-только недавно, — неуверенно ответил Арсений. — Кажется… он говорил, что… какие-то препараты закончились недели две и…       — Две недели? Тоша, какой же ты придурок... Что же ты наделал, — девушка побелела, смотря вслед мужчинам. В ту же секунду она рванула ко входу, пропадая за массивной парадной дверью.       Когда это началось?       Когда он поверил?       Когда он…       Арсений глобально и безвозвратно облажался.       Арсений снова всех разочаровал и подвёл.       Арсений снова один перед пансионатом.