Там, где живут наши Тени

      — Пора уходить, — Антон отпустил руку и вырулил с трассы в небольшие жилые дома около вокзала. — Арсений, я высажу тебя здесь. Тебе нужно пройтись, прости за срочность. Мне нужно уехать из города. Срочно. Твой билет поддельный. Ты один в СВ. Вернёшься в Москву, а я к себе… Всё по плану. Первое время буду связываться с тобой по защищённому каналу, небезопасно напрямую.       Арсений встревожился от мер предосторожности, но согласился. Он резко собрался, серьезно кивая Антону и не слыша его борьбу.       — До скорой встречи, Тош, значит…       — Поцелуй меня, Арс, как будто это последний раз.       Без задней мысли Арсений воспринял его боль как флирт. Притянул его за ворот рубашки, углубил поцелуй и зарылся в волосы. Антону не хватало воздуха. Не хватало Арсения. Он больно впился ногтями в собственную ладонь в кулаке, чтобы не терять игру. До последнего.       — Нет, Тоша, я никуда не уеду. Мы будем вместе.       — Арс, нет…       — Я с тобой. До последнего вздоха.       — Ты не можешь…       — Почему?       — Потому что я уже умер.       Арсений проснулся от собственного крика. Голос сорвался. Он задыхался в слезах, пока в комнату не влетел Сережа Матвиенко. Он обтекал потом. Он умолял друга прекратить его мучения. Сейчас же. После безуспешных попыток самостоятельно успокоиться Попов принял с его рук горсть таблеток и заснул, беспрерывно повторяя: «я его убил».

***

      Апрель двадцать третьего года.       После жестокой зимы и аномального жаркого апреля земля у могил пострадала: земля иссохлась и потрескалась. Из-за безоблачных дней некоторые могильные плиты и деревянные кресты после дождливой зимы облупились и потрескались. Когда природа обещала быть спокойной и не вредить жителям Воронежа, весь город собрался на кладбище, к родным и близким. Кто-то поправить оградки, кто-то заменить кресты на камень.       Так прошел год, и деревянный крест Оксаны сменился на монолит. Когда Попов закончил принимать работу бригады по благоустройству, то рухнул на лавочку. На её могиле проредили землю от сорняков, выровняли уровень и выложили камни белой волной. Красиво. На левой могиле рядом с ней с деревянным крестом исправили оградку. Через пять месяцев дерево креста сменился на монолитный камень, на год его смерти.       Когда рабочие закончили упаковывать мусор после себя, Попов кратко попрощался с ними, оплатив все наличными, и остался наедине. Тихо. Коминтерновское кладбище укутывало Попова смирением. Он провел рукой по мемориальной фотографии на камне.       Оксана Александровна Суркова       22.02.91 — 22.04.22       Той, кто дорога была при жизни,       От тех, кто любит и скорбит.       — Моя душа, вот и закончили с тобой. Можешь меня поздравить, я стал крёстным отцом у Позовых. У меня появился крестник, чудесный мальчик, их второе чадо: очень сообразительный, весь в отца, а красотой в маму… Знаешь, я думал, что откинусь на крещении из-за ладана. Мне так плохо стало, что картинка чёрно-белая и звук дикий в ушах. Я думал, все, во мне дьявол сидит. Но нет, выстоял…       Арсений заметил камушек, лежащий не на своем месте. Поправил и прислушался, как дятел пытался добыть жучков из-под коры. И звук такой приятный, тук-тук-тук, мелодичный.       — Что ещё… Я открыл своё дело, небольшое консалтинговое агентство. Сам уже меньше работаю ручками, но некоторых клиентов, особо тяжёлых, беру. Не сказать, что я молодец и беру только беленьких. Иногда приходится работать с серым бизнесом, но ты меня прости, рынок сейчас в упадке, да и у серого бизнеса самая интересная схема мытья денег.       Мимо Арсения прошел мужчина в старой куртке и с лукошком, наполненным доверху конфетами и леденцами. Попов проследил за ним: мужчина зашёл на могилку в сорока метрах от него и высыпал все на маленькую горку песка. Высыпал и молча сидел, поглаживая крошечный старенький памятник.       — Павел Алексеевич недавно пригласил меня как официального спонсора пансионата. Теперь через него немного стираю деньги. И снова, подожди злиться, никакой особой грязи. Ну хоть убей, не хочу государству переводить все в налоги, видела бы ты, что началось… А пансионату нужнее. Там сейчас такой сильный новый состав педагогов и наставников. Кажется, все твои ребятишки выпустились и разошлись. Я некоторых помню ещё по рассказам. Забавные, но мы с ними не сошлись характерами. Так, переписываемся изредка по бренду пансионата и прочему продвижению. Хотим расширяться… Иногда консультирую их по бизнесу и финансовым сделкам: парочка твоих ребят музыкальный лейбл открыли, кто-то — сеть ателье. Довольно много людей ушло в ивент-агентство, и даже есть девочка, которая ушла в продюсирование. Словом, растут. Ты была бы счастлива их увидеть. Или присматриваешь за ними?       В ответ тишина.       — Я отомстил, солнце. Сегодня посадили и приговорили к пожизненному заключению последнюю группу исполнителей из Казани. Расплодилось всех - жуть. За Канделаки и Масленниковым скрывались ещё три крупных корпорации. Пока их всех не посадили, я не спал спокойно. Представляешь, меня отец спрятал по программе защиты свидетелей… Я сначала не понимал всю серьезность ситуации, пока на сотрудника ФСБ (вычислившего лично троих бизнесменов) не совершили покушение. Он отделался слепотой и сотрясением…       Тишина. Оксана больше не снилась ему, не звала и не спускалась призраком в припадках. Вместо нее снился другой человек.       Попов старался не смотреть на деревянный крест второй могилы. Он сглотнул, обратившись к девушке.       Год. Целый год со смерти Оксаны. Годовой оборот Земли вокруг Солнца, а он все ещё здесь, на этой холодной, пустой планете, с их детской фотографией в бумажнике.       Её улыбка, застывшая в черно-белом отпечатке, больше не озаряла день. Он знал это. Он чувствовал холод ее отсутствия в каждой клетке своего тела.       Год он жил с этой пустотой. Год пытался принять неизбежность, но иногда она тихо грохотала в нем, как гроза, проходящая мимо.       Он встал, взяв высохшие живые цветы с ее могилы в руки, оставив только свежие на могилке. Апрельский вечер проник в его кости. Холодно стало вечером. Он смотрел в ее застывшие глаза. Они не посмотрят на него, но он чувствовал их взгляд сквозь время. В зеркалах. В вспышках молнии. В детских улыбчивых лицах. Она нашла продолжение в детях пансионата. Подарила им шанс жить для себя и ради себя.       — Я не забыл, что ты сделала для меня, — шептал он, голос дрожал. — Никогда не забуду.       Две упущенные слезинки капнули на бумажную обёртку цветов, растворяясь. Он смотрел на расплывающиеся краски обертки, и в этом растворившемся мире он видел ее жизнь, ее смех, ее боль. И эти две слезинки — единственное, что мог себе позволить Попов за год.       — Прости меня за чёрствость, как у засохшей земли. Я на транквилизаторах, иначе я бы сюда не доехал... Прости меня за тех, кого я не смог спасти. Прости меня за жестокость и мстительность, но другого пути я не нашел… Прости по тысяче причин. Ты знаешь, как дорого я заплатил. Прости меня за то, что я не спас его, хотя мог…       Год прошел с ее смерти, семь месяцев — с его. Он не забыл. Не смел. Он отпустил ее, живя с ее призраком за спиной. Но в своей душе… зелёные глаза являлись ему в кошмарах. На чёрно-белую фотографию его вечного солнца смотреть ещё не смел.       Через пару месяцев, в сентябре, крест сменится на могильный камень, где будет выбито:       Антон Андреевич Шастун       19.04.91 — 18.09.22       Пока мы живы — с нами ты       Там, где живут наши тени.       Искусав губу до крови, Арсений с трудом повернулся к деревянному кресту. Пытаясь не вылить все эмоции и держать планку, он только начал рассказывать о делах ребят из пансионата, как не выдержал, прикоснулся лбом к холодному кресту. Он шептал:       — Семь месяцев прошло… а от меня ничего уже не осталось. Я каждое утро надеюсь, что ты приедешь. Что все это — хитрый план. Но я ошибался… Снова и снова… Я больше так не могу… Хоть я дал тебе обещание, я… Я только перестал видеть тебя во снах, как ты явился в кошмаре… Тоша, прости меня, что я… Забери меня с собой. Мы победили, но не такую цену я... без тебя уже ничего не важно…       Мужчина стоял у могилы, обращенный лицом к земле, в которой умерло его сердце. Он держал руку на груди, где, казалось, уже ничто не билось, и пытался сдержать волну горя и скорби, что захлестнула его душу. Вокруг царила тишина, разорванная только гулким плачем ветра.       Медленно подняв глаза на деревянный крест, где с фотографии ему улыбался его смысл жить дальше, Арсений начал свою речь, словно произнося последнее прощание перед вечностью. Его голос звучал тихо, но был наполнен эмоциями, которые бились в его груди:       — Мое солнце, я прощаюсь с тобой. Ты слишком рано ушел, оставив меня одного с моими мыслями и нашими воспоминаниями. Мы прошли через многое вместе, стойко держась друг за друга... Ты был моей опорой, моим другом и моей любовью. Я благодарен тебе за твою верность, за твою отвагу, за то, что ты всегда был на моей стороне…       Голос его дрожал, прерывался, ломался, но он продолжал на полушепоте:       — Ты был героем в моих глазах, и ты будешь жить в моей памяти. Навсегда. Я не могу поверить, что ты больше не со мной. Что я просыпаюсь без тебя... Но я обещаю, что буду жить, продолжая бороться и идти дальше, чтобы твоя жертва… не прошла даром. Покойся с миром, моя любовь...       Слова замерли в воздухе, окруженные горькими слезами и печалью. Мужчина склонился, чтобы поцеловать крест, прощаясь с ним навсегда и оставаясь один с своими мыслями и воспоминаниями об их совместном пути.       Но тело сломалось. И он упал на колени, скребя деревянный крест до боли в пальцах. Арсений умирал на кресте, разговаривая с его погибшим богом. Мир поделился на чёрное, белое и… зелёное. Почти прошла вечность пыток, как он погиб. Смысл жизни утратил силу. Воплощение дома исчезло. Ему нигде не было места. Дом — там, где был Антон. И Арсений безуспешно продолжал искать его зелёный цвет.       Ведь Антон взял с него обещание жить дальше.       Арсений простоял на коленях в тишине ещё полчаса. Он ждал прощения, но никто не смог его простить. Солнце зашло, и Попов собрался обратно в пансионат.       Невесомость. Тело на автомате. Незачем торопиться. Всё неважно. Он вырулил на дорогу. В тишине. Сердце похоронено с двумя единственными огнями жизни Попова. Но жизнь идёт. Железо поездов поёт. Гул машин подгоняет. Он обязан жить.       Павел Алексеевич закидывал его работой, отвлекая от дыры в груди. Если бы не пансионат и дети, то Арсений точно бы лег третьим. В скромной могиле. Без креста и имени. Хотя бы пеплом в урне. Отчаяние, мстительность и злость смешались с истерикой, испепеляя Попова изнутри. И все выжжено.       Он не мог жить, но надо.       Несмотря на то, что отцу удалось посадить всех за решетку после тяжёлого полугодового расследования об исполнителях и заказчиках, Попов был предупрежден: в дело Масленникова и Канделаки были замешаны чины разных рангов и люди из разных конфессий. Покушения не заканчивались, но вся группировка Тьмы оказалась вне игрового поля: со смертью Антона прервалось их существование. След оборвался. Они в безопасности.       Попов вовсе не существовал на бумаге. Отец распорядился о создании новой гражданской истории, но после предложения о новом ФИО был в ярости. Арсений подставил себя под риск, как бы отец не гневался. Сергей Александрович не поддержал его решение. Они не общались три месяца до первого слушания по делу Канделаки и Масленникова.       На новых документах с подачей показания стояла подпись: Шастун Арсений Сергеевич. Так было правильно.

***

      Подъехав к пансионату, Попов настраивался, выдавливая улыбку. Дети не должны видеть, что их спонсор — умершая душа в живом теле. Поправив зеркало заднего вида на себя, Арсений улыбался. Откалибровался. В потухших глазах не осталось ни моря, ни льда. Серость. Сырость. Суровость.       Он настраивался, как кто-то потревожил его покой. К территории пансионата кто-то подъехал на шумном мотоцикле, вызывая в Попове сплошное разочарование в людях и полную ненависть к их недоразвитым извилинам. Жилой спальный район, так ещё и со школьным учреждением!       — Бессмертные на двуколесном гробе, — выцедил Арсений, оборачиваясь на звук. Какой-то мужик припарковался тютелька в тютельку с его машиной. — Поцарапаешь, засужу…       Попов напрягся. Он его где-то видел. Казалось, что мужчину он замечал ещё у кладбища, но тогда Попову было не до него.       По старой привычке Арсений проверил оружие для самообороны, но уже как пару месяцев ездил пустым.       «Если решат застрелить за рулём, я покойник. Только не перед пансионатом… Дети не выдержат».       Но когда подозрительный мужчина, хромая, обошел мотоцикл и развернулся к нему, то Попов замер. Знакомый шаг. Затем ещё и ещё. Мужчина снял шлем на ходу, поправляя пальцами отросшую челку. Сняв бафф с лица, он поспешно пытался пригладить непослушную бороду. Она выбивалась в разные стороны.       Он замер.       Арсений оцепенел.       Кровь ушла вниз и испарилась через кончики пальцев ног.       Это он.       Арсений вышел из машины.       Мотоциклист поправил кожаную куртку и раскрыл руки, как на распятии.       Попов сделал шаг.       Сделал второй.       Земля из-под ног ушла.       Он оступился.       Выставил ногу для равновесия.       Но взгляда с него не сводил.       Затем взял разбег.       И размахнувшись, со всей дури и яростью Арсений влетел кулаком в челюсть Шастуну, да так, что тот от неожиданности не успел (или по совести не мог) увернуться. Антон выгнулся и упал на задницу. Шлем отлетел в сторону.       Охранники пансионата уже выбежали на территорию в полном обмундировании, наблюдая, как по неизвестным причине Попов уже сидел сверху на Шастуне и с такой яростью и обидой кричал на мотоциклиста, выражая не то разочарование, не то боль за предательство. Горькие оскорбления сменялись искаженным негодованием на его лице. Охранники мало что слышали. Только яркие выкрики:       — Ты… Да ты… А я…       В какой-то момент Арсений сел на Антона и взял его за грудки, потрясывая вперёд и назад:       — Да ты знаешь, через что я прошел? Да как ты можешь… Где ты был… Почему… Да кто тебя… Да я убью тебя…       — И имеешь на это право, — шептал Шастун, скривив лицо. Рассеченная бровь горела. Он не мог сдержать эмоции. Он готов к ним. Он ко всему готов, только бы снова увидеть его, — Но я вернулся, Арс… У нас получилось. Дело закрыли…       Охрана оттащила Попова, Шастун кричал, что все в порядке, но и его уволокли вместе с ним с территории пансионата.       «Павел Алексеевич усилил охрану не зря», — думал Шастун, пока его вжимали лицом к каменному забору пансионата и досматривали. Попова прижали прикладом рядом, и он грозился сменить частную охрану:       — Я главный спонсор! Повредите мое лицо и будете охранять вход в Пятёрочку!       Охрана сдерживала их натиск, приказывая успокоиться и представиться. Шастун и Попов рвано дышали, переводя дух, и смотрели друг на друга во время досмотра. Они не сводили взгляда.       Шастун улыбался, жмурясь от боли при досмотре. Попов оживал, найдя его зелёный цвет.       Когда частной охране по рации объявили отпустить двух мужчин, Попов крепко сжал Шастуна и притянул к себе в поцелуе. Горьком. Солёном. Истощенном в ожидании друг друга.       У них получилось.

***

      Некоторое время назад. Октябрь двадцать второго года.       Сергей Лазарев в полном обмундировании осматривал оборудованную медицинскую комнату военного госпиталя. Командир специальных войск получил от подчинённых видеоролики с допросом Масленникова. Он посмотрел на захваченный объект: еле дышал на видеозаписи. Прекрасно.       Он искренне считал, что первый предупредительный выстрел в ногу Масленникова был лишним, а нужно было сразу целиться в голову: грёбаный Масленников на протяжении месяца был шилом в жопе ФСБ. Без толку. Второй приятной новостью был доклад хирурга, который быстро подписал документы для сокрытия превышения полномочий Лазаревым при задержании Масленникова.       Пройдя в сторону частных палат для пациентов после реанимации, Лазарев встретил помощника из местного органа внутренних дел.       — Командир, — обратился его подчиненный, — поймали последних. В Екатеринбурге обнаружен нужный нам ЦОД и несколько основных складов террористов. Канделаки задержана, там уже изучают документацию. Масленников вроде признался. Сейчас будут запускать дело. Только странно… Мы тут ещё получили пакет файлов, но расшифровка…       Послышался скрип.       — Э-это я могу помочь, — в потемках медицинского коридора хрипло протянул Антон, сидя в инвалидном кресле. — Это мои файлы, скорее всего… Но если нужно их взломать без чужого вмешательства, без проблем, обыскивайте. Там копия файлов, которые я выкрал у Масленникова… оригиналы, скорее всего, он уничтожил, так что… Рассмотрите их, пожалуйста.       Лазарев сжался, видя, как его бывший подопечный, Антон, исхудал после возвращения с того света. Он сидел в больничной сорочке в инвалидном кресле, согнувшийся в три погибели. На его теле от гематом не было места. Сломанные ребра. Простреленные мышцы. Несколько операций на ногу. Пластины. Стяжки. Из Москвы привезли всех именитых врачей, чтобы поставить парня на ноги. Прогноз был неутешительным, но надежда была.       Парня будто охранял личный ангел-хранитель. Главное, что живой. На нем все зарастало, как на дворняге.       — Пацаны, покурить не найдется?       — Так и не бросил? — улыбнулся Лазарев старой привычке Антона. Лазарев отпустил подчинённого, чтобы пообщаться по душам. Когда лишние уши ушли, он мягко продолжил. — Ты там как, все показания дал? Испугался? Первый раз же…       — Не успел испугаться, — замотал головой Антон. — Только коленный протез ноет до сих пор, с-сука. Весь допрос сидел, шипел через слово. Аж неловко перед федералами… и согнуть-разогнуть без боли не могу ещё. Словил панику утром, но нормально. Жив, цел, орел.       — Ничего, на ноги тебя поставим и будешь бегать с нами. Когда выписывают? И как твое новое логово, куда направляют?       — Выписать-то выпишут, а логово мне поставили в области Москвы… — Антон нахмурился. — Мне сделку предложили. Слышал?       Чувствуя, что разговор не для третьих лиц, Лазарев отправил подчинённого по делам, а сам зашёл за инвалидное кресло Антона и увел его в сторону.       — Это я предложил тебя привлечь к делу и… Ну, — Лазарев не мог подобрать слова, чувствуя ответственность за судьбу Антона.       — И поэтому я буду числиться мертвым, пока всех их не пересадят?       — Да, тебя будет использовать следствие, пока не закроют всю грязную цепочку от террористов и Масленникова до Канделаки и прочих. Потерпи, может месяц так побудешь, может два. Если кто-то узнает из чинушников о тебе, то ты не жилец. Ты — второй главный свидетель по делу, нам нельзя терять тебя… А так как окружение этих мразей пойдет под следствие, то в их интересах устранить тебя. Или твоих близких.       — Да я сам понимаю, — тихо растянул Антон. — Но я не могу поставить никого из своих в известность? Они же… Думают… Что я…       — Тош, — горько выдохнул Лазарев, — а ты как представляешь себе это? Ты уверен, что крыс больше не осталось? А ты уверен, что за твоими товарищами слежки нет? А ты уверен, что их не будут использовать для шантажа? На твоей фейковой смерти мы даже старого аудитора спрятали. По всем показаниям ты — единственное лицо сопротивления.       — Но зачем меня ещё и увозить из города? Да ещё и в Подмосковье…       — Чем ближе ты будешь ко мне, тем лучше я тебя спрячу. И вспомнишь молодость, с огородом моей маме поможешь. Матушка по тебе скучала, она уже пенсионер, внуков нет. А тут такое чудо лохматое, подыграй.       Лазарев перехватил коляску поудобнее, и они завернули в маленький закуток с небольшим грязным окошком. Лазарев протянул пачку с сигаретами Шастуну, а тот был и рад.       — Пронёс… откуда?       — Я знал, кого навещать буду. Малой, а ты… Не боялся, что я опоздаю?       — Знал, что ты приедешь, — пожал плечами Шастун. Он единственной рабочей рукой взял сигаретку и кивком головы попросил Лазарева помочь с огоньком. Сделал быстро две затяжки и расслабился. — Правда, просто знал. Но думал, что приедешь быстрее. Я не собирался умирать… Если бы ты не приехал, то… Выкрутился бы как-нибудь, ты же меня знаешь.       — А если бы я не успел расшифровать твое письмо? Или кто-то мог его перехватить? Или твои соколики бы не подсуетились с личной бригадой скорой помощи? За этот вызов, между прочим, Позова Дмитрия Темуровича чуть не уволили.       — За Дмитрия Темуровича я принесу извинения… а вот ты, как мой наставник по кодированию, не смог разгадать собственный шифр? Бред. Да и ты мониторил меня с Сочи. Большой брат следил за мной, я знал…       — Неверно. Я следил за тобой с твоего приезда в Москву, — довольно усмехнулся Лазарев. — Когда Попов от меня в погоне ушел из-за чертовщины на дороге, я сразу понял, что происходит. И ты оставил жирный след на взломанных сетях wi-fi в районе, где жил Попов. По следу тебя вычислил, а там дальше как только мог следил за тобой из тени. Ты как Оксана, во все дерьмо мира вляпаешься.       — Какой же ты…       — Заботливый?       — Шизоид.       Лазарев забрал у Антона сигаретку и затянулся. Отвратительный год. Он чуть не потерял двоих. Пора уходить с поста.       — После Оксаны я приглядывал за вами, — он отдал сигарету Шастуну. — За всеми вами.       — Вот уж сказки… Кстати о приглядеть. У меня есть одна большая просьба.       Шастун смахнул пепел в одиноко стоящий пластиковый стаканчик на подоконнике.       — Присмотри за Арсением, пока меня рядом не будет, — на фоне больничных коридоров Шастун смотрелся мрачно. Лазарев, стоящий напротив него, наблюдал за ним с недоумением. Его подопечный, совсем недавно перенесший шесть операций, еле сдерживал кулаки, чувствуя себя на грани отчаяния.       — Пожалуйста, Серёж. У него же никого не останется… Вы ему рассказали, что…       — Похороны прошли.       Миллиард вопросов осадило его голову, но он так устал…       — А как же тело?       — В закрытом гробу. Сказали, что обгорел сильно. Никто не допрашивал.       — А матушка?       — Она единственная, кто в курсе. Они уже вдвоем с моей сидят на даче, ждут тебя. Но пока не могу я Майю к тебе пустить, ты выглядишь, как кусок тухлого мяса. Заживёт вся хворь, и поедем. Пока я здесь кручусь, за тобой присмотрю...       — Ну спасибо… Серёж, а он… Пришел на мои похороны?       Лазарев хмурился. Говорить ли ему, что Легенду черной кассы доставали из петли? Говорить ли ему, что он единственный не верил в смерть? Но ставки высоки, не хватало, чтобы Антон сам вышел с ним на связь.       — Нет.       У Антона все рухнуло внутри. Что это могло означать? После всего?       — Но если мне правильно доложили, он сейчас активно работает с пансионом. Павел Алексеевич с ним носится, как с чахоточной дамой. Малой, не переживай…       Он потрепал его по плечу, и тот зашипел от боли. Когда Лазарев отошел, Антон прошептал:       — Присмотри за ним, ради бога. И предупреди меня, если… что-то пойдет не так.       Лазарев осторожно кивнул головой, осознавая серьезность ситуации. Понимая, как это важно для Антона, он согласился. Шастун остался наедине со своими мыслями, сжимая кулаки от волнения. Ему казалось, что каждая секунда в разлуке — вечность. Беспокойство и тревога сжимали его сердце, и ему оставалось только надеяться, что Арсений его дождётся. Что всё это - защитная реакция, и Антон для него... Что-то да значил.       Антон хотел вернуться домой. Хотел вернуться к Арсению. Даже если он не ждёт.

***

      Июнь двадцать четвертого года.       По Тверском бульвару Арсений торопился на встречу, но знакомая мелодия телефона остановила его бег. Невозможно не ответить солнцу на проводе:       — Не отвлекаю?       — Не совсем, пока бегу по делам. Меня опять привлекли к финансовому регулированию в деле…       Молчание в трубке. Тоскливо.       — Я скучаю, Тош. Расстояние губит. Когда ты приедешь? — начал из далека Попов, забывая, как выглядел его мужчина.       — Потерпи, мне осталось закрыть сессию, и я весь твой. Ты же знаешь, мне тяжело к тебе сорваться из Европы. Тут нет прямых рейсов в Москву.       — Ну почему ты выбрал Германию из всех возможных стран? Мог найти что-то у нас, или я бы… Нет, забудь, я психую по мелочам. Всё хорошо, я дождусь...       — Ещё год учиться. Потерпи. А этим летом я приеду на месяц. Обязательно. Прямо к нашему отпуску. Как дела у федералов, кстати?       — Прекрасно. Пьют мою кровь, отец грозится вычеркнуть меня из завещания. Всё как обычно.       — Они пьют твою кровь и становятся молодыми девственниками, угадал?       Попов засмеялся. Две минуты назад он спешил по Москве. Был в ритме города, а сейчас... Куда он торопился? А главное, зачем?       — Что остановился. Грустишь?       — Я не…       — Я все вижу. Соскучился?       Попов обернулся в поисках камер. Найдя подходящую на углу дома, наклонил голову и прищурился.       — Ты все ещё держишь сеть под контролем? Когда взломать успел? Отец же распорядился все сменить… Ну ладно, я симпатично выгляжу в новом костюме?       В трубке тишина. Резкий запах знакомого парфюма. Кто-то резко обнял Арсения сзади.       — Изумительно, особенно вид сзади… и нет, не взломал, просто досрочно сдал экзамены, чтобы поздравить мою куколку.       Попов замер.       — Я. Не. Куколка, — отчеканил Арсений, медленно разворачиваясь и застенчиво уткнувшись в Антона. Шастун поглаживал его, растворяясь в его руках. Они снова преодолели очередное испытание расстоянием. Их тернистый путь только начинался.       — Знаешь, быть студентом в тридцать-плюс-лет — такое себе, — шептал Шастун, боясь затронуть важные для них темы.       — А лучше в сорок бегать от федералов?       — Я люблю моего сорокалетнего Джеймса Бонда.       Попов отстранился, чтобы увидеть изумруд глаз. Успокаивающий зелёный цвет, за которым он готов шпионить всю оставшуюся жизнь.       Сколько Антон мог гулять по лабиринту его головы? Вечность.       По широкой пешеходной улице Тверского бульвара, на которой они остановились, проехали автобусы с туристами, а из зданий медленно вытекали офисные работяги. Эта толпа обтекала их в погоне за счастьем.       Мир замер в их поцелуе. Вечер заливал улицы своим нежным светом, создавая романтическую атмосферу. На улице царило празднество — сбоку туристы шли толпами, смеялись, разговаривали, наслаждались веселой музыкой и ароматами уличной еды маленького фестиваля.       А среди толпы - пара, погруженная друг в друга. Они шли рядом, не обращая внимания на суету вокруг. Глаза были полны искренности и любви, а улыбки не сходили с лиц.       Арсений отправил короткое сообщение: «меня срочно вызвали в ФСБ. На совещании присутствовать не буду. Уведомите по почте».       Внезапно он остановился, повернул Шастуна к себе лицом и взял его за руки. Они стояли лицом к лицу в этом море людей, но для них были только они двое. Они не существовали. Арсений говорил что-то ему на ухо, он слушал, улыбаясь, а затем медленно и нежно наклонил голову, чтобы встретиться с его губами.       Их поцелуй был как магия, отгораживающая их от окружающего мира. Вокруг продолжали шуметь и суетиться люди, а им было все равно. В этот момент они были только вдвоем, забыв обо всем, что окружало их.       После долгого поцелуя они оторвались друг от друга, улыбнулись и, держась за руки, продолжили свой путь по улице столицы, полные счастья и любви, зная, что мир вокруг них может рушиться, но их чувства непоколебимы.       Они растворились в толпе, скрывшись от камер уличного видеонаблюдения. Двое выстояли бой против всего мира.       Там, где жили их тени, царила любовь.