Время поэтов

Туча сверкнула белым всполохом. Громыхнуло коротко уже совсем близко. Было жутко думать, что эта гроза пройдет совсем рядом. Что, если прямо через эту недостроенную башню? Вдруг молния прямо сюда ударит! Саша поднял воротник сюртука, и спрятался за одну из полувозведенных стен. Небо враз почернело. На запыленный пол едва слышно упало несколько дождевых капель. Потянуло влажной прохладой. Внизу, у самой земли, предгрозовую духоту разбавил едва ощутимый свежий, пахнущий мокрой пылью, ветер. А эту возвышающуюся над городом площадку продувало со всех сторон. Только свист в ушах стоял. Где отсюда до дозорного докричаться?! Не услышала его Ольга. Так ли громко он позвал? Город огромный. Кто её знает, где она сейчас. Что сказать, когда она придет? Да и придет ли вообще? Вот интересно, какая она, эта Ольга? Сразу встала перед глазами седовласая старуха. В длинной белой рубахе и отчего-то в огромном венке из травы. Распущенные лохмы по ветру вьются, а глаза источают зеленый свет. Хоть и светлая, а все ж ведьма. Впрочем, если подумать, ну какие в столице венки?! Вся путевая зелень давно дворникам на метлы, да извозным кобылам на корм ушла. Да и не могла старуха, пусть даже весьма могущественная, дюжему мужику грудь киркой пробить. Не станут старую бабку в Дневном Дозоре так бояться, что даже имя её на стене написали. Видно, другим чем-то страшна эта самая Ольга. Верно, баба она ещё не старая. Крепкая да коренастая. Из тех, кого на деревне в плуг по весне запрягают, когда лошади в хозяйстве нету. А ну, как сейчас услышит она, как её незнакомый мужчина зовет? Что, если и его киркой угостить надумает? Тем временем тьма все более сгущалась. Вот и ночь уже на Московскую похожа стала. Темно, хоть глаз выколи. В других городах Саша ни разу не был, а проезжие деревни помнил плохо. Везде ночью темно, только в столице солнце в июне никак не желает за горизонтом скрываться. Кому темноты ночной хочется, тот изволь зимой приехать. Даже днем света не увидишь. Всё полуденное время в серой хмари проходит. При всем своём громадном уважении и почитании к царю Петру, Пушкин никак не мог уразуметь, ну на кой ляд он решил в этот мрачный болотистый комариный рай столицу перенесть? И тут словно над головою ушат с водой опрокинуло. Как в Библии написано: хляби небесные разверзлись. Зашелестели упругие струи, омыли от серой пыли гранитные колонны и полы. Больно бившая по лицу вода стекала по щекам и шее за воротник. Волосы прилипли ко лбу. Сюртук его тут же промок. И хотя греть все же продолжал, на плечи давил неприятно. В сапогах захлюпало. О том, что можно спрятаться, воротившись на лесенку, Саша подумал уже слишком поздно. А как два шага сделал, так и замер. Кто-то поднимался ему навстречу. Топал тяжело по каменным ступеням. Дышал прерывисто, натужно. А может быть показалось? – Ольга! – неуверенно позвал он ещё раз. Вышла на площадку баба самого обыкновенного сельского вида. Не красавица, но и не уродина. Росту высокого. С длинной тугой толстой русой косою. Голова едва прикрыта сползшим алым платочком. Чернобровая и большеглазая, курносая. Длинные выгоревшие ресницы делали её чем-то похожей на корову. Из-под запыленного подола синей юбки выглядывали добротные сапоги. Нога у барышни была под стать происхождению, большая. Руки она прятала в рукава поношенного шугая. Не была она похожа на нищенку. Скорее эта женщина приехала в город на заработки. Таких не увидишь среди горничных. А вот прачкой или базарной торговкой Саша Ольгу легко мог представить. Он не часто видел подобных женщин здесь, в столице. И уж точно ни разу с ними не беседовал. Между ними пролегала огромная социальная пропасть. И все же юноша решил проявить учтивость. – Мадам! – начал он громко, чтобы перекричать грозу, легко кланяясь, – позвольте представиться! Александр Пушкин! Баба не шелохнулась. Поднялась она сюда в сухой одежде, но теперь тоже промокла. Саша немного удивился. Ведьма, которую боится весь Дневной Дозор могла бы и наворожить чего, чтоб не мокнуть. Но значения не придал. Может, силы ей для чего-то другого нужны. Экономит. Держится за свою должность на столичной службе. Боится, что от места откажут. В своей деревне она, небось, трудилась наравне с мужиками. На вид ей было лет тридцать, но могло быть и двадцать пять, и даже меньше. Крестьянки стареют быстрее. Ольга молча смерила собеседника недобрым взглядом, слегка склонив голову на бок. Разумеется, в этом грозовом шуме она его не расслышала. Юноша думал подойти поближе, но не смог. Как будто невидимая стена отделила его от этой женщины. И от выхода на лестницу. – Ольга, – чуть громче позвал он, – я никогда не посмел бы вас тревожить. Но мне нужен господин Фроло… Договорить он не успел. Потому, что невидимая стена между ним и Ольгой начала вдруг медленно двигаться. Поползли по полу водяные потоки, мелкий мусор, вымытый ливнем из всех углов. Саша чувствовал, что и сам он потихоньку соскальзывает на край площадки. Силясь ухватиться за одну из колонн, он поскользнулся и упал. Больно ударившись, тут же вскочил. До смертельного обрыва оставалось не более шага. Стоя, он ещё надеялся побороться. А упавши, уже не чаял спастись. На миг обнажились перед его взглядом строения, что были под ними сейчас. Стало быть, упадет он не прямо на землю, а сперва по крыше другой башенки прокатиться. Говорят, и с колокольни падают, да выживают. И все же проверять на себе ужасно не хотелось. – Ольга! – вскрикнул он, – за что?! – Дневной Дозор! – гаркнул зычный мужской голос откуда-то из темноты, – Матрена! Ты что, с глузду двинулась! Сымай щит немедля! – Он Ольгу выкликал! – голос у бабы оказался грубый и сиплый. Какой-то простуженный. – И Фролова испрашивал. А сам тёмоОй. – Не твоего ума дело, – отталкивая Матрёну, на площадку выскочил мужичок. Тоже самого простого и даже смиренного вида. Маленького роста, заросший рыжей клочковатой бородою, но в уже знакомом Саше синем мундире. Впрочем, последний сидел на нем, как арапник. Ни о какой военной выправке дозорный даже представления не имел. Из-под воротника проглядывала обыкновенная пестренькая косоворотка. Был мужик худощав, двигался суетливо, немного сутулился. – Почто сразу Ольгу?! Может я чем помогу? – Я ищу господина Фролова, – Саша трясущимися от холода и пережитого страха руками оправил по привычке сюртук. Отбросил со лба промокшую прядь волос. – Фролова я тебе, барин, не могу предоставить, – хитро прищурился дозорный, – не с моЁго приказу человечек. – Господин Броглио меня тоже устроит, – не сдавался юноша. – Не знаю такого, – усмехнулся мужичок, подходя ближе. – Господин Лефорт вам тоже не знаком? – разозлился Саша. – Вот, это пожалуйста, – тут же просиял дозорный, ссутуливаясь ещё более. Возможно, он так кланялся. – Это сколь угодно. Извольте со мной пройтить. Матрена, тяжело ступая, увязалась следом. Всю дорогу Саше казалось, что его сопровождающие ищут повода придушить его в тишине и без свидетелей. Больно уж хитро улыбался ему провожатый. Он словно не мог один спуститься по каменной темной лесенке. То и дело оглядывался проверить, видно ли спутникам ступени в неровном свете от его колдовства. Крестьянка сипло дышала в спину луком и чесноком, ржаным хлебом и чем-то кислым. Сама она себе пути не освещала, это бывший лицеист отлично видел. Он тоже все время оглядывался. Не хотел, чтобы удар в спину его врасплох застал. Из недостроенного храма уже вдвоем вышли. Баба, как только с лестницы спустилась, куда-то улизнула. А дозорный сделал вид, что её и вовсе не было. Прощаться с нею не стал и даже не окликнул. Выглянул на улицу и, зябко поежившись, решительно зашагал прочь из будущего храма. За это время летняя ночная гроза унялась. Небо просветлело, хотя вокруг все ж темно было. По улицам текли грязные реки. Саша шел за своим провожатым в сторону Исакиевского моста. Мокрая одежда прилипла к телу, а в сапогах неприятно хлюпало при каждом шаге. Он с завистью поглядывал на совершенно сухую спину идущего впереди мужичка. Тот неспешно вышагивал, успевая поглядывать по сторонам. И юноше казалось, что из темных кустов и подворотен на них смотрят чьи-то светящиеся глаза. До казармы добрались быстро. К тому времени у Саши зуб на зуб не попадал. Озябшие пальцы он без особого успеху грел в рукавах. Но пока Неву по мосту переходили, ветер его до костей пробрал. Мужичок разговорился. Пожаловался на летнюю навигацию. Зимою, де, мост не надобен. Прямо по льду можно брести, аки посуху. В любую даль беспрепятственно добираться. А нынче что? Цельный день мост отведен! Вот и к Саше на помощь он сегодня еле успел. Можно сказать, по плывущим лодкам перескакивать пришлось. Жизнью рисковать. Юноша слушал его в пол уха. Этому дозорному хватало силы, чтобы оставаться сухим в грозу. Но он не мог заставить лодку плыть без гребцов, как это делал господин Фролов. Или не захотел. Упади сегодня Сашка Пушкин с недостроенной колокольни, кто бы отвечать стал? Никому и дела нет. Этот мужичок со всех сторон прав будет, коли до суда дойдет. Он же старался. Изо всех сил поспешал. Не его вина, что мост отведен был. Совсем немного не успела Матрена. Едва ступивши в дверь казармы, Саша тут же бросился к жарко натопленному камину. Скинул мокрый сюртук. С удовольствием вытянул к огню озябшие пальцы. На него смотрели без сочувствия, но и без удивления. По ночному времени народу на службе было мало. Встречал их какой-то малохольный оборотень. Пока он расспрашивал дозорного и что-то записывал в толстую потрепанную тетрадь, пришел другой мужчина. Этого Пушкин раньше не видел. Тонкокостный, рыжий и лохматый, с неприятным лисьим лицом. Новый знакомый не стал утруждать себя приветствиями. Лишь тряхнул головой вместо поклона. Из чего юноша сделал вывод, что этикет и прочие церемонии дозорным так же безразличны, как и сословные предрассудки. – Нежить от прочих различаешь? – спросил тем временем «рыжий», - тёмных от светлых? Саша мотнул головой. Оборотней и мертвых он ещё видел, а вот дозорные для него все были одинаковы. – Почто казарму искал? – жестко поинтересовался собеседник, – я днем тебя видал. Чего ходил, чего вынюхивал? Наняться хочешь? – Мне надобно поговорить с господином Сильверио Броглио. – Нет такого, – пожал плечами «рыжий», – оборотень пятого ранга Броглио к нам в Дозор не просился. Своё дозволение использовал, а за новым не пришел. И где он нынче, я не ведаю. – Он моего брата в оборотня превратил, – тут же разгорячился Саша, – а вам и дела нету? Он же все равно, что мертвый теперь! Мальчик совсем! – В темного или светлого? – на лице собеседника отобразилась легкая тень любопытства. – Не ведаю, – обиделся Пушкин, – да разве можно детей обращать? Я в вашем уставе читал, что это незаконно. Найдите его! Он преступник! – Тебе надобно, ты и разыскивай, – «рыжий» дернул плечом, – наше дело было оборотню при инициации дозволение пожаловать. А как он его использовать станет, не наша забота. Вот кабы он без разрешения мальчика обратил, тогда другое дело. – И что же мне теперь делать? – растерялся Саша. – А ничего, – равнодушно отозвался мужчина, – слаб ты против Броглио этого. Седьмого ранга, не выше. И сильнее не станешь, как ни старайся. А Дозору ты такой не надобен. Если только писарем. Так что ступай по добру по здорову домой, коли инициироваться не желаешь. – Инициироваться, чтобы тут до старости бумажки перекладывать? – обозлился Пушкин, – нет уж! Извольте сопроводить меня к господину Фролову! Я прошу защиты у Ночного Дозора. В ответ «рыжий» только равнодушно усмехнулся.