Время поэтов

На службу Саша из интереса все же заглянул. Предварительно, правда, отобедав в ближайшем трактире. Его квартирная хозяйка сдавала комнату с обедами. Но тащиться на Галерную улицу страсть как не хотелось. Кушать в чужих местах было весьма приятно. В такие моменты он остро ощущал своё взросление. Его называли «барин», он платил за свою еду из собственного жалования. Совсем, как папенька. В трактире никто не знал, что перед ними восемнадцатилетний балбес, проспавший нынче службу и проваливший некий важный экзамен. Было приятно выбирать блюда по своему вкусу, а не брать из того, что уже приготовлено и стоит на столе. Из интересу заказал щей на завтрак. Всегда хотел вместо каши, блинов да протертого творога испросить у хозяйки кусок мяса или баранью котлету. Но женщина она была суровая. Саша её робел. Остальные жильцы, впрочем, тоже. Мяса в трактире с утра тоже не было, а вот суточные щи водились и весьма недурные. Сперва опасался прямо в министерство соваться. Мимо здания дважды прошелся. Но никто его не окликал и юноша осмелел. Приблизился к дверям и заглянул внутрь. Швейцар, высокий сухощавый старик с таким строгим взглядом, будто охранял он свою собственную лестницу, поднял на молодого человека голову, но ничего не сказал. Такое с ним бывало лишь тогда, когда он уже одарил визитера приветствием. Здороваться вторично старый швейцар считал неуместным. Дежурный по этажу так же скользнул мимо Саши равнодушным взглядом. А попавшийся на лестнице столоначальник Сотников и вовсе молодого переводчика не заметил. В архив даже не было смысла спускаться. Саша побродил ещё несколько времени по шумным коридорам для верности, а после и вовсе службу покинул. Стесняться здесь было нечего. Многие молодые люди и высших кругов служили только по документам. Появлялись в министерских кабинетах в роскошных и совершенно непрактичных сюртуках с подбитой ватой плечами и широкополых боливарах. Поигрывали дубовой тростью с костяной ручкой. Получали жалование, обменивались с приятелями своего влиятельного батюшки легким поклоном и вновь исчезали на месяц. Саша и сам бы не отказался так трудиться. Сколько сразу свободного времени мог бы он посвятить поэзии! Кстати, о поэзии. Хоть юный Пушкин в обещание Ольги не слишком-то верил, но все же решил подготовиться. Воротившись домой и кое-как отбившись от навязчивой заботы квартирной хозяйки, он протиснулся к себе в комнату и присел на застеленную кружевным бельем и узорным покрывалом кровать. Комнатка его раньше не казалась ему настолько убогой. Все здесь было маленькое. Кровать, столик, даже половичок у него под ногами. Нежно-персиковые обои наводили на мысль о девичьей спаленке. Особенно смущал ночной горшок, расписанный земляничными кустами. Скорее всего, здесь до замужества жила хозяйская дочка. От неё здесь много чего осталось, помимо ночной вазы. Ему-то и такая квартира сойдет на первых порах. Особенно неподалеку от службы. Но вот к визиту дамы из высшего света эти апартаменты вовсе не были готовы. К тому же чопорная Евдокия Степановна, не в меру заботливая обладательница этой большой квартиры в центре города, строго настрого предостерегла молодого человека от таких визитеров. Дама она была сурового воспитания и безупречной морали. Того же требовала от своих жильцов. Не то, чтобы Ольга была из «эдаких» женщин, что к мужчинам по ночам за деньги приходят. Но Саша отчего-то был уверен, что визит любой девушки может быть истолкован превратно. В душе он понимал, что у графини Головиной любовники её уровня. Генералы да министры. Может даже царь! Но в своем юношеском тщеславии надеялся, что в глазах квартирной хозяйки он вполне может на такую даму претендовать. А ведь в её визите нет ничего ТАКОГО. Она ведь придет стихи почитать! Страниц, исписанных неровными строчками, нашлось превеликое множество. Во всех углах, на столе, под столом и за кроватью. Тут было все. Разрозненные четверостишия и начала нескольких небольших поэм. Эпиграммы на давно прошедшие события и навеки исчезнувших из его жизни людей. Все это юный Пушкин до самого вечера сортировал и перекладывал, чтобы гостье удобнее было начать с того, что больше нравится. Дамы, они ведь любовную лирику больше уважают. Стопку со всякого рода признаниями и элегиями Саша положил посреди стола. Справа пристроил работы серьезные. Про войну и политику. Туда же отнес эпиграммы. Какая никакая, а сатира. Слева оказалась стопка поменьше. Здесь были стихи-размышления. Наброски «ни о чем». Все, что затесалось сюда случайно и ещё вчера предполагалось на сожжение, как мусор. Все остальное, наброски про волшебников и прочую ерунду, писанную лишь для того, чтобы в голове не мешалось, Саша убрал в ящик стола. Если в первых трех стопках половина стихов была писана по-французски, то в ящик отправилась исключительно отечественная лирика. Проверять грамматические ошибки было уже поздно. А в русских текстах их могло оказаться превеликое множество. Под вечер погода и без того весь день пасмурная, испортилась окончательно. Саша только сейчас подумал о закусках и вине. Выскочил из дому как был, только домашние туфли на уличные башмаки поменял. И тут же под дождь угодил. Только в лавочке заметил, что рукав рубашки чернилами испачкан. Маленькие черные крапинки под теплыми упругими струями тут же расплылись и превратились в неряшливые серые разводы. Прачки такое белье брали неохотно. И стоила такая стирка много дороже обычной. Ужасно не хотелось в таком непритязательном виде перед богатой влиятельной родственницей предстать. Пришлось поспешать. Неизвестно, когда графиня Головина в гости заглянет. За оставшееся время нужно было переодеться и на стол накрыть. Юноша как раз выбирал из двух видов восточных сладостей ту, которую не стыдно предложить приличной женщине, когда заметил, что в лавке один остался. Видать, непогода столичных жителей дома задержала. И приказчик решил на единственного посетителя времени не тратить. Вышел куда-то. Смотри-ка на него! «Поставщик двора его императорского величества»! Да кто кроме скромного чиновника в эту лавку вечером пойдет? Мясо уже заветренное, хлеб и вовсе вчерашний. А на последнем оставшемся торте масляные розы потекли. Обернулся к двери, глядь, а у мясного прилавка Ольга стоит. Прямо из лотка, где перекрученная баранина темно-алой горкой лежит кровь в стакан собирает и пьет. Знал, что волшебница она. И все одно засмотрелся, как густая багровая жидкость сама собою вверх поднимается. Тонкой струйкой прямо на стеклянное дно течет и как ртуть там плещется. Мутно ему стало. Сам не понял от чего. – Чего уставился? – облизнувшись, зло процедила Великая, – на себя оборотись! – Не противно кровь пить? – опасливо уточнил Саша, оставляя на прилавке круглые шарики из вяленых фиников, обвалянные в кунжуте, – она ж грязная! – Ты себе не представляешь, – усмехнулась волшебница, – через какие руки прошли эти конфекты. А происхождение вон того торта навеки останется тайной между торговцем испорченными сливками, лежалыми яйцами и здешним пекарем, что черствые булки в кондитерскую продает. Так себе лавчонка. Токмо местным жителям выбирать не из чего. Ты вот что, Пушкин. Не в дружбу, а в службу. Выйди на минутку со мною на улицу. В голове прояснится, да и рубаха твоя под дождем постирается. Поможешь мне. А уж я тебе после отслужу, чем смогу. Было что-то невыразимо жуткое в этой женщине. В том, как она сейчас улыбалась. В её диком взгляде. В каждом её тягучем жесте. Но возражать юноша не осмелился. Покорно вышел на улицу и вопросительно глянул на свою спутницу. Та стояла под дождем на грязной мостовой в совершенно сухом платье и её белые башмачки кокетливо выглядывали из-под чистого вышитого подола. Бывший лицеист невольно позавидовал её сухим волосам. Этой чистой новой одежде. Рядом с нею он почувствовал себя убогим и грязным. Мелким и незначительным. Ольга поймала на себе его взгляд и махнула рукою. Чернильные пятна мигом стекли с его насквозь промокшего рукава. – Ты песню слышишь? – неожиданно спросила Великая. Пушкин ненадолго затаил дыхание и повернул голову. И, правда, сквозь шелест дождевых струй услыхал что-то тягучее. Вроде бы и русское. И даже как будто знакомое. Но слов было не разобрать. Хотелось подойти к невидимому певцу поближе. Может быть, даже спеть с ним вместе. Откуда бы пению этому взяться? Никак в кабачке подгулявший гость свою деревню вспоминает. Да что же он там один-то горло дерет? – Так и знала, что вампиры из Исаакия сюда перебрались, – процедила графиня, – не стой! Иди коли зовут тебя. И Саша пошел. И чем ближе он к невидимому певцу подходил, тем слаще ему песня казалась. Вот уже и слова отдельные различать начал. «Со вьюном я хожу. С золотым я хожу» И странно ему тогда показалось. Песня-то девичья, а вроде бы мужик мелодию выводит. Вот и сам он за углом стоит. Неказистый, старенький. С седою реденькой бороденкой. Голос только богатырский. Сам же с виду худой да бледный. Юноша уж и забыл, что дождь идет. Не чувствовал, как в ботинках вода хлюпает. Лишь бы рядом встать. Песню эту, такую родную, вместе с мужичком запеть. «Я ко молодцу иду, иду, иду. Поцелую да и прочь пойду» . И вдруг оборвалась песня. Почудилось ему, или вправду, капли дождевые в воздухе застыли. А мужичок-то все ближе становится. Вот уже и в глаза ему заглядывает. Взглядом своим, горящим. С виду-то хлипкий, а очами черными сверкает, как солдат опытный. Боем многажды испытанный. И все же такой родной. Русский. Деревенский. Как нянюшка Арина. В порыве внезапно нахлынувшей тоски по отчему дому Саша потянулся с мужичком этим незнакомым обняться. Но тут прямо из воздуха за спиной у певца со странными глазами Ольга появилась. Ухватила мужика за бороду, да так дернула, что у того голова затылком вперед развернулась. Пушкин зажмурился, ожидая услыхать хруст сворачиваемой шеи. Но звук был скорее похож на болотное хлюпанье. – Будет ещё мне нечисть всякая без дозволения охотиться! Голос Великой, все её жесты и поза выражали теперь удовлетворение от хорошо сделанной работы. Тут и Сашу «накрыло». Ноги у него задрожали, к гору подступил ком. Ни разу в жизни при нем никто не умирал. Произошедшее никак не желало укладываться у него в голове. Только что стоял живой человек и вот уже нет его. В глазах потемнело. Он прислонился к ближайшей каменной стене и наблюдал, как давешний мужичок у его ног сжимается, корежится и уменьшается. Пока, наконец, его труп не обратился кучей влажный вонючих тряпок. Стало понятно, что жандармы их обоих подле трупа не арестуют. Почему-то эта мысль приятно успокаивала. Но осадок остался. И чувство, что рядом с ним хладнокровный жестокий убийца тоже. Дорогой домой разговорились. Ольга, у которой от выпитой крови чуть шумело в голове, от предложенного угощения отказалась. Заверила Пушкина, что никого она не убивала. Вампир, он ведь сразу мертвый был. Искать его никто не будет. Он без дозволения охотился. Никто жаловаться не пойдет. И что вампиры эти какого-то «высшего» под носом у Дашковой растят. Посетовала на злосчастное обещание только по средам город обходить. Оборотни, вампиры и разного рода ведьмы со своими смертельными шалостями давно смекнули, что в любой день, кроме среды, можно что угодно вытворять. Дозоры столичные, хоть и велики, да и город не маленький. Рук не хватает. К тому же Великую зовут то одну беду избыть, то другую. И все в разных местах страны. Тогда и Петербуржской нечисти раздолье наступает. В любой день охотиться выходят да обряды черные творят. – А теперь моя служба, – тихо сказала волшебница, когда, наконец, выговорилась и немного остыла после недавнего убийства, – давай свои стихи.