Время поэтов

Дом был из «простых», с дворником вместо швейцара. В этот ещё не поздний час он казался вымершим. Даже мухи перестали жужжать. Не прошмыгнула мимо ни одна горничная. Не встретились по дороге припозднившиеся жильцы. Дверь большой квартиры против обыкновения оказалась незапертой. Саша, смущаясь и краснея, пропустил гостью вперед и стыдливо оглянулся. Он даже представить себе боялся, что по пути встретит кого-то из соседей или саму квартирную хозяйку. Волшебницу же, казалось, ничто не тревожит. По лестнице она поднималась, как царица. Вошла в полутемную переднюю, как в свою собственную. По дому передвигалась уверенно и нужную комнатку сама нашла, без подсказки. «Хозяин» семенил за нею тихо, боясь хотя бы случайно наступить ей на подол или по неосторожности задеть своими грязными после улицы штанами за её платье. Ему казалось, что гостья после его прикосновения тоже замарается. Что к ней можно приближаться, только взявши ванную, обязательно с розмарином или лавандой. И что от одного его взгляда она должна брезгливо отворачиваться, как от вида огромной кучи навоза в крестьянском хлеву. И в то же время перед глазами так и стояла сцена недавнего убийства. Пользуясь тем, что Ольга глядит в другую сторону, он ловко подтолкнул ночную вазу ногой под кровать. Великая не заметила. Присела за стол в единственное кресло и тут же зашелестела страницами. На своего спутника она больше не смотрела. Саша успел ухватить с низенькой полочки свежую, пахнущую прачечной ночную рубашку, стащил со спинки кровати забытый с утра парчовый халат, и даже переодеться в узеньком коридорчике за дверью. Промокшую грязную одежду он бросил себе под ноги. Утром горничная уберет. Добежал до выхода и выставил за дверь ботинки. Ночью «коридорный мальчик» должен был их вычистить. Кое-как умылся в общей ванной из расписного таза. На всякий случай почистил ногти. И так уж неприлично даму у себя принимает, как старик в халате. Не хватало ещё неряхой себя выставить. Прилипшие ко лбу кудри как смог, обсушил тонким вышитым полотенцем. На этом его личные дела закончились. Он воротился к себе и присел на кровать, ожидая, когда же графиня выскажет свое мнение об его поэзии. Хотя и так было видно, что ей не нравится. Страницы она просматривала бегло, иногда тяжело вздыхая. А самую важную стопку с любовными признаниями и вовсе сразу отодвинула на край стола, прочтя из неё лишь пару листов. Постепенно в комнате темнело. Только над столом светло было безо всякой лампы. Дождь за окном усилился, где-то за домом громыхало и время от времени посверкивали невидимые отсюда молнии. – Это скверно? – тихо поинтересовался юноша, чтобы хоть как-то начать разговор. Ему казалось, что и слова его грязные, липкие. Что Ольга сейчас сожмется, как улитка, потревоженная в своей раковине. – Отчего же? – рассеянно откликнулась волшебница, – очень мило. Для мальчика твоего возраста вполне приемлемо. Я просто ерунду эту амурную уже видеть не могу. А теми стишками, что я за всю жизнь прочла, можно Невский проспект замостить. Отчиму покажу, он все читает без разбору. Его ничто не коробит, ни глупости, ни похабщина. Не тревожься об этом. – А если ему не глянется, вы мне помогать не станете? – испугался Саша. – Я тебе вообще помогать не буду, – равнодушно ответила Ольга и, наконец, обернулась к нему. Глаза её в полутьме чуть светились, – ты ни дня счастлив не будешь, коли я к тебе со своею помощью сунусь. – А как же Аракчеев? – расстроился Саша, – говорят, вы его ко двору приблизили. До самого царя вознесли. – Алёшка моей ключницы потомок, – устало пояснила Великая, – он на службе последнее здоровье растерял. Спал иной раз по три часа. Всякую вину государя на себя принимал. Ото всех наград отказывался. Когда в четырнадцатом годе в отставку уходил, все подарки царские обратно отправил. Для маменьки своей чин статс-дамы, и тот не принял. Ты такой жизни для себя желаешь? Юноша испуганно мотнул головой. – То-то же! – строго продолжила Ольга, – тебе Тёмный помощник надобен. Тот, кто тебя к славе и богатству приведет. К тому, чего ты желаешь, а не к тому, что я верным считаю. Моё дело тебя так Тёмным сосватать, чтоб они мне должны остались. И после тебя мне на растерзание не бросили. – Так, значит, не быть мне Светлым? – на всякий случай уточнил Саша, – вы с моим братом в одной армии останетесь, а меня в другую спихнете? Во вражеском строю, чем слабых больше, тем вам лучше! – Я из «старой гвардии», усмехнулась волшебница, – мне все едино. Это сейчас инквизиция Дозоры друг от друга отделяет, вражду меж ними сеет и недоверие. Потому, как среди «серых ливрей» сильных бойцов нету. Коли оба Дозора объединятся да восстанут, никто их остановить не сможет. Новая Битва случится. Так что лучше много маленьких ссор, нежели одна большая война. – Вы и меня убьете как мужика этого, из переулка? – Ты, чаю, на людей охотиться не станешь, – голос у Ольги был спокойный, но улыбнулась она нехорошо, – а всё же берегись. Поймаю за нарушением Великого Договора, накажу на месте. И не посмотрю, что ты Святослава родственник. – Даже если вы меня сами инициирует, все одно Тёмным останусь? – не унимался Саша. Ольга молча кивнула. – Почему?! – Сумрак в душу смотрит, – пожала плечами Великая, – а ты лишь себя понапрасну изводишь. Не страшно Тёмным стать. Страшно дураком вечную жизнь прожить. – Господин Фролов сказывал, что лучше повеситься, – юноша шмыгнул носом. – Степанушка молодой ещё, – усмехнулась Ольга, – поживет с моё, успокоиться. –Я в себе никакой Тьмы не чую, – потупился Саша, – да и вы не шибко добры, коли разобраться. Отчего же мне к Светлым нельзя? – А Тёмные да Светлые не суть «злые» против «добрых», – огрызнулась Великая, – хотя, понимаю тебя и премного тебе сочувствую. Сама такою в юности была. И так же, как ты сейчас, не желала при инициации идти, куда Сумрак выведет. Чуть было Тёмной не сделалась. Так что я знаю, о чем говорю. Ты, лучше, себе в душу загляни, да скажи, чего на самом деле хочешь. Или лучше давай-ка я гляну. К тому времени в комнате совершенно потемнело. И странные сияющие глаза Великой ему звездами показались. И чем дольше она на него глядела, тем хуже ему становилось. И без того измотанный, он такую усталость в себе ощутил, как будто бурлаком весь день трудился, баржи к берегу подтягивал. А после и вовсе печаль обуяла, хоть плачь. Следом за тем ему сделалось жарко, как в лихорадке. И в жару том привиделся снова мужик бородатый со своими черными глазами. Такая тоска навалилась, хоть волком вой. Не привычен бывший лицеист к виду смерти. Рано ему стихи слагать про героев да про войну. Мал ещё, неопытен. Да и любовные стишки-то его дрянь редкостная. Пустота одна. Ничего за ними не стоит. Все что в жизни видал, дальше Царского села не простирается. И чего он, червь ничтожный, на царицу замахнулся? Он даже родной матери не нужен, что же от Василисы Прекрасной ожидать? Никому и никогда он не будет нужен. А ещё понял Саша, что если не отведет сейчас взгляда от Великой волшебницы, то не выдержит и в окно выброситься. Когда Ольга к нему близко наклонилась, у него слёзы на глазах выступили. Ощутил он одновременно тоску по дому, одиночество, злость от страсти своей неразделенной и обиду на друга, его предавшего. – Чего ты хочешь? – раздалось совсем близко, хотя в отсвете очередной молнии было видно, что губы у Ольги не шевелятся. – Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ЛЮБИЛИ!!!!!!!!!!!!! Сам не понял, вслух крикнул, или просто подумал. Удар грома все заглушил. Тяжелая голова сама к подушке склонилась. От слез в глазах помутилось. И привиделось ему, что тучи грозовые сами собою разошлись, и луна прямо в окошко светит. Ольга за столом сидит, а за спиною у неё черная тень нависает. С рогами, хвостом. Глазами зелеными поводит и тоже стихи его читает. Да не те, что на столе оставались, а другие, спрятанные. Из ящика без спросу добытые. А с другой стороны у стола нянюшка стоит. Какой запомнилась. В черном платье, волосы платком прикрыты. Тоже читает, хотя сколько Саша её помнил, она неграмотной была. И только он так подумал, все трое к нему оборотились. И глядят на него три пары глаз: светлые карие, сияющие зеленые да нянюшкины, темные. – Ты про священную рощу в Лукоморье никому не сказывай, – сурово проворчала Аринушка, – я тебе по секрету поведала. – Да я никому… – вскинулся Саша и проснулся. Над ним склонилась горничная. Весьма немиловидная баба лет тридцати, она трясла его за плечо. – Барин, – шепнула она, увидав, что добилась своего, – изволите к завтраку выйти или сюды принесть? – Который час? – прохрипел Саша, осторожно отстраняя женщину рукою. – Десятый, – выпрямилась та, – барыня велела вас на службу не будити. Вы в жару всю ночь были. Металися. Под дождем промокли, да простудилися. Так я вам сейчас же чаю с малиновым листом заварю. За дохтурем послать? Заверив горничную, что «дохтурь» ему не надобен, юноша кое-как выпроводил её за дверь и кинулся к столу. Там все оставалось по-прежнему. Как будто бы Ольга и вовсе в гости не приходила. Может быть, и правда все это ему привиделось? Убийство, гроза ночная да посетители эти странные, нежданные. Саша одним рывком выдернул из стола деревянный ящик и застыл. Ни одного листа внутри не было. Вместо всех его набросков и черновиков, повествующих о волшебниках, похищенных невестах, волхвах и говорящих животных там белел обрывок бумаги, явно оторванный от более крупного куска. Почерк у Ольги был ровный, убористый. А на перо она давила так, что местами на бумаге остались глубокие борозды. Чем и как Великая начертала ему записку, было непонятно. Собственную чернильницу бывший лицеист всегда держал пустой и чистой. А заранее очиненные перья были все до единого на месте, в специальном футляре. «В четверг приходи в казарму. Будет тебе помощник»