Время поэтов

Среда. Самый безопасный день недели в Санкт-Петербурге. Это Саша усвоил один раз и на долгие годы. Можно безбоязненно болтаться по улице в любое время. Можно всю ночь провести в компании вампиров, не боясь быть укушенным и «выпитым». Сегодня сидят по своим квартирам наглые столичные оборотни. Можно делать, что душа пожелает и даже пьяным спать в подворотне. Не то, чтобы очень хотелось, и все же приятно было думать, что проснешься живым. Но таких планов у Саши на сегодняшний вечер не намечалось. Стягивая прямо на лестнице насильно повязанный ему на шею теплый шарф, он стремительно скатился к парадному подъезду и помчался вдоль длинного ряда разномастных оштукатуренных домов к ближайшему пятачку, где дожидались своих пассажиров веселее столичные извозчики. – В Царское село! – хрипло скомандовал он, падая на кожаные подушки наемного экипажа. Погода была отменная. Небо как будто отмылось многочасовым дождем. Воздух очистился от многочисленных молний. Город сиял, горел и бурлил. Но юноша был ко всему безучастен. Не от того, что болел. Нисколько. Жар его как рукою сняло ещё утром. Хотя от чаю с малиновым листом отказываться не стал, боясь обидеть квартирную хозяйку. Пользуясь случаем, прихватил со стола несколько калачей и ватрушек для младшего брата. Дамы с первого дня охали над его излишней худобой и выпечка на столе не переводилась. Но даже эта материнская забота не могла сегодня утешить молодого чиновника. Ему нужно было увидеться с Лёвушкой. Попрощаться. Завтра их, быть может, навеки разведет по разные стороны. Они встанут у барьера, чтобы никогда больше не быть вместе. Этот четверг разделит братьев, оставив их вечно живыми, но чужими. Но это завтра. А сегодня самый безопасный день. Парк играл листвою и разливался птичьими трелями. Пушкин соскучился даже по этому воздуху. Дорожки расстилались перед ним, призывая бежать. Обратно к беззаботному отрочеству. Назад, туда, к мальчишеским играм и разговорам. К простеньким секретам и маленьким бедам. Книжной мудрости, теоретическому опыту. Тщательно подготовленному кем-то взрослению. Этим умелым садоводам казалось, что они взращивают юные саженцы свои для нового мира. Лучшего, более гуманного. Вот только никто не вздумает проверить, прижились ли юные дарования среди старых дубов. И как же малолетнему Пушкину не терпелось вырваться отсюда! Эх, вот бы прокрасться обратно в свою «келью». Днем пойти на уроки, а вечером на молитву. Ночью выспаться наконец-то. И не думать более ни о Дозоре, ни об Ольге. Не о том таинственном помощнике, который уже завтра сломает всю его жизнь через колено. А может правда, послушать Фролова. Вон, сколько в парке деревьев. Да и сторожа в лицее все так же плохо запирают веревки. – Пушкин?! Ты ли это? Саша вздрогнул и принялся искать глазами зовущего. А к нему, нещадно топча газоны, быстро шел юный гусар в алом ментике, небрежно наброшенном на плечо. За ним едва поспевала миловидная барышня в белом платье. – Раевский! – только и успел радостно выдохнуть юноша, прежде, чем его стиснули в объятиях и при всех расцеловали. Николеньке Раевскому едва минуло пятнадцать. Младший сын генерала Раевского, он был из тех, кто родился в поколении «опоздавших» на войну восемьсот двенадцатого, но ухитрился поспеть вовремя. Уже в одиннадцать лет мальчик отправился в действующую армию. Природа обделила его богатырским здоровьем. Он был тонкокостный, невысокий и бледный. Но сам малолетний адъютант вовсе не страдал от отсутствия широких плеч и могучей спины, как у отца. Был и бит, и ранен. Дошел до Парижа и бился с французами как взрослый. Спрашивали с него тоже как со взрослого почти с самого малолетства. Может быть, поэтому Николенька бодро проскакал из детства в зрелость, миновав по дороге отрочество. Не заметив его. Если Саша имел опыт книжный, то Николай получил своё учение от жизни сполна. Она колотила его нещадно, оставив с отпечатком вечной печали в глазах. Со взглядом ребенка, видевшего смерть. Несмотря на бурно проведенное детство и полное отсутствие личного времени, адъютант Раевский отличался завидной начитанностью. Всегда тянулся к знаниям и образованным людям. Среди его друзей не было тех, кого батюшка называл «офицерском быдлом», когда думал, что дети его не слышат. Недостаток образования юноша восполнял в своем окружении. С Пушкиным сошелся быстро и был единственным, кто хвалил его стихи. Часто, громко и восторженно. Где-то по дороге из Москвы в Париж Николенька оставил свою невинность. Но даже девушки его, коих Саша при нем видел великое множество, отличались какой-то неземной одухотворенностью. Возвышенностью. Мадмуазель, которую он представил, как «Жюли», опустила долу прозрачные голубые глаза и нежно покраснела. Лицо у неё было чистое и тоже какое-то детское. Хотя невооруженным взглядом было видно, что ей давно не восемнадцать. Она молча присела на краешек скамьи и в разговоре друзей не участвовала. Раевский попенял другу, что тот не пишет и участливо осведомился об его нынешних делах. Саше было стыдно признаваться в своем малодушии. Он не мог рассказать этому маленькому мужчине, герою Отечественной войны, кавалеру ордена Владимира, что минуту назад собирался повеситься прямо тут, в Царскосельском парке. – Ты положительно нехорош, – тревожно заметил тот, заглядывая другу в лицо, – Болен? И почему с плюшками? Нынче в столице этак принято ходить на свидание с барышнями? Узнавши, что здесь, в лицее, учится Пушкин-младший, которому и предназначается угощение, молодой Раевский весь просиял. А послушав, как талантливого поэта сослали в архив, помрачнел. Слушатель он был отменный. И все же даже ему Саша не смог поведать об истинной цели своего визита. – Ты вот что, – сказал он, когда собеседник замолчал, – сразу не сдавайся. Но ежели будешь чувствовать, что по нынешней службе сам продвинуться не в силах, дай мне знать. Я нынче в столице служу. Чем смогу, помогу. Армейская карьера быстра, как кавалерия в наступлении. Одно твое слово, и ты у меня в полку. Слышишь? Обещай хотя бы, что подумаешь. На том и расстались. На душе у Саши как-то сразу потеплело. С плеч как будто упала тяжелая зимняя шуба. Даже на улице посветлело. А настроение мгновенно улучшилось. Захотелось шалить, шутить и смеяться. И покуда не нагрянула в Царское село маменька, он попросту выкрал младшего брата с прогулки. Тот не возражал. Охотно съел одну из предложенных братом плюшек. А остальные оставил друзьям. Сегодня он был какой-то вялый, хоть и старался показаться веселым. За эти дни мальчик словно бы погас. Повзрослел, посерьезнел. Было страшно говорить с ним о том, что будет завтра. Юноша долго не знал, как начать этот разговор. Но тут Лёвушка сам ему напомнил. – Мне Степан Степанович сказывал, – тихо начал он, – что Сумрак иной раз по настроению выбирает. Так ты будь весел. Ты который день уже печален. Это все из-за меня? Пустое. Обо мне не тревожься. Постарайся к Свету обратиться. – А как не выйдет? – понурился Саша. – Я тебя любого любить буду. Мы же братья. – Ты меня совсем не помнишь? – Саша обернулся к нему и заглянул в глаза, – как я в лицей уезжал, и как мы в детстве вместе жили? – Не помню, – признался мальчик, – сестрица про тебя много рассказывала. И Арина. А сам я тебя только здесь увидал. Так ты постараешься? У тебя какая-то большая печаль на сердце. Как черный паук на груди. Ты спроси у господина Фролова, нельзя ли как-то это убрать. Он добрый, он обязательно поможет. Обещаешь спросить? – Ты счастлив? – Саша не мог дать обещание, которое, скорее всего никогда не выполнит и поспешил сменить тему. – Не знаю, – вздохнул Лёвушка и потупился, – когда кому-то рядом хорошо, то мне тоже радостно. Ты не счастлив, и я рядом с тобою печален. – Тебе больно? Лев не ответил. Отвел глаза. Быстро поднялся со скамьи и не прощаясь пошел туда, где остались его товарищи. За деревьями были слышны их крики и смех. Мальчик шел все быстрее. Но у самого выхода с аллеи вдруг обернулся и посмотрел на брата долгим, каким-то взрослым, взглядом. – Обо мне не думай, – крикнул он, – и не печалься, ежели не свидимся. Главное, не умирай, слышишь?! Саша кивнул. Погладил ещё теплое после брата место на скамье. Сегодня можно его не провожать. Сегодня среда – самый безопасный день.