Время поэтов

– Чего не поделили? – Голос директора доносился до Саши глухо, будто бы через воду или не очень толстую стену. – Бабу! – гаркнул где-то над головой казак Силантьев, не давши своему юному противнику ни секунды на размышления. – Прасковью? – черные брови господина Лефорта иронично изогнулись, – признаться, я был иного мнения насчет вкусов современной молодежи. Кабинет директора был небольшой. По сравнению со своей Светлой коллегой господин Лефорт буквально ютился в каморке. Темно-серые стены и отсутствие окон делали комнатку похожей на кладовку. Маленький стол разделял пространство на две неравные части. Ту, что поменьше, занимало директорское кресло. Висевший на стене портрет государя был настолько велик, что нарисованный самодержец казался стоящим у Франца Яковлевича за спиною. На столе не было ничего лишнего. Гроссбух, да чернильный прибор из малахита, лишенный каких бы то ни было излишеств. По сравнению с этим тесным закутком «передняя» казармы, которой располагал дежурный, казалась сказочными хоромами. Судя по всему, каждое помещение Дневного Дозора отвечало строго определенному назначению. Там, где принимали посетителей, места было в достатке. А вот директор любил уединение. Два неудобных жестких кресла с другой стороны стола занимали посетители. В одном сидела старая Варвара, сурово поджав губы. Второе занимал Пушкин. Неловко ерзая на своем месте, юноша явственно ощущал, что передние ножки у кресла подпилены. Франц Лефорт не шибко рассчитывал на здравый смысл и тактичность своих визитеров. Но предпочитал, чтобы гости сами покидали кабинет, без некрасивых хозяйских намеков. Здесь и без того повернуться было негде. Всего три человека заполонили оставшееся свободное пространство. Казак Силантьев возвышался надо всеми присутствующими, от чего казалось, что стены стали ещё ближе. Директор отчитывал старуху за то, что шкаф с артефактом на первом слое не был заперт. Она же страстно негодовала, что собственного кабинета не имеет. Вынуждена делить его со всяким сбродом. Да к тому же некий «Джонни» постоянно берет то метлу, то голову на классы к оборотням, а ключа от шкафа обратно на крючок не возвращает. Как тут за всем уследишь? Разговор этот казался бывшему лицеисту весьма ординарным. От нечего делать юноша разглядывал плоский книжный шкаф и немногие простенькие акварели с видами строящегося Санкт-Петербурга. – Какое же взыскание вам назначить? – задумчиво протянул господин Лефорт. Присутствующие насторожились. Юноша украдкой глянул на Силантьева. Тот нервно покручивал свой черный ус. Варвара приняла вид оскорбленный но покорный. Он один здесь не знал, чего ожидать. Сам для себя Саша вообще никакого наказания не хотел. Старуха оставила кабинет незапертым. Оборотень напал на него почти без причины. Так что вся его вина была лишь в том, что жизнь свою спасал. Мало ли, что ему под руку попалось! Если бы этот неведомый Джонни работал на совесть и запер шкаф, не сидеть бы сейчас чиновнику Пушкину в этом кресле. Не слушать чужих скучных разговоров. – Ты, Варвара Степановна, – обратился директор к старухе, – с господином Пушкиным четыре часа позанимаешься. Ему нагонять немного, а парень он смышленый, хоть и ленивый. Время сама выбирай. Старуха недовольно потупилась, но кивнула. – Ты, Силантьев, кажется, хотел свое эссе на внеурочное дежурство сменять? – Лефорт перевел взгляд на казака, – так изволь и на дежурство сходить и сочинение вдвое длиннее написать. А коли затрудняешься, пущай тебе Пушкин поможет. Ты ему жизнь спас. Долг платежом красен. Чернявый помрачнел. Но отказываться не стал. – А Пушкин Александр Сергеевич пущай с Митенькой хорошими манерами займется, – неожиданно втиснулась Варвара Степановна, – все какая-то польза от его седьмого ранга. – Не возражаю, – согласно кивнул директор и махнул рукою. Все вышли. Саша тоже хотел было уйти, да встать не смог. Так вот как теперь его жизнь будет проходить! Без чужого приказа не сесть ни встать не сможет. – Ты, кажется, хотел от обучения отказаться, – даже не спросил, а уточнил директор, – понимаю. Никому учиться не хочется. У нас от любви к учебе только Митенька занимается. Остальные из-под палки, даже дамы. Ольга своей белой ручкой бросила инквизиторам денег. Нате, мол, учите всех Иных одинаково. Для всеобщего блага, будь оно неладно. А я теперь крутись! Пушкин тяжело вздохнул. Сидеть в наклонном кресле становилось все менее приятно. – Я и сам от этой школы не в восторге, – продолжал Франц, пристально глядя на своего юного слушателя, – все, что Светлыми придумано, носит несколько идеалистический характер и Тёмным совершенно неподходит. Тёмный, он по велению сердца живет. И тоже к благу стремится, да только к личному. Ведь куда лучше и полезнее сделать хорошо себе. Облагородить сад для своего дома, выучить под себя прислугу и расставить мебель для своего удобства. Ведь верно? Чтобы окружающие посмотрели на тебя в твоем уютном доме при хорошо налаженном хозяйстве, да и сделали так же. А кому не надобно, тот пущай мимо пройдет. Вот как можно облагодетельствовать всех одним и тем же?! Саша неловко поправился на сиденье и пожал плечами. – Как прикажете одинаково учить неграмотного оборотня Силантьева, базарную торговку Прасковью, сына пьяницы Димитрия и ту же Лизаветту? Когда Лизу мне ведьма Вяземская с барского плеча скинула, та уже и зелья вовсю варить обучена была, и заговоры всякие творить. Ты к началу занятий на два месяца опоздал, а Митенька третий год одни и те же лекции слушает. Кто-то едва на пальцах считать выучился, а у кого-то за плечами царскосельский лицей. И что я с вами всеми должен делать? Как вообще можно обучать всех одинаково, когда у одного седьмой ранг, а у другого третий? Пушкин пожал плечами. – Примеры нашей Лизаветы и самой Великой Волшебницы Головиной наглядно показывают преимущества индивидуального обучения над общедоступным, – вдохновенно вещал Франц Яковлевич, – и не надо мне говорить, что у Светлых все учатся вместе! Смотря, как учатся. Если все так блестяще, где же тогда остальные их Великие Волшебницы? Что-то ни одной не видать! И знаешь почему? Потому что это товар штучный. Годами тяжкого труда оплаченный. С любовью взращенный. Как по мне, так бесплатно вообще никого учить не надобно. Право на образование надо зубами выгрызать. Оттого бабы и учатся усерднее, что им больше негде ходу нету. Потому и наваляли оборотню. Прасковья, хоть и небольшого ума, с первого дня села Лизавете на хвост и всего за два месяца заметно в умениях подросла. Считает быстро, да и читает гладко, не придерешься. А вот Силантьев силен, да глуп. Учиться ему лень. Читает до сей поры по слогам. Считает на пальцах. Обучение, оно не всякому надобно. На некоторое время в кабинете воцарилась гнетущая тишина. – Так можно мне не обучаться? – решился, наконец, юноша. –В том-то и дело что нельзя, – развел руками директор, – Инквизиция отслеживает, чтобы всем магического образования поровну досталось. К тому же обучение бесплатное. Книги тоже. И напрасно ты думаешь, что тебе здесь делать нечего. Как и в случае с Масонской ложей, главное не полученные в этих стенах знания, а обретенные нужные связи! Рассуди сам. Ты слаб. Чтобы своей цели достичь и оборотню Броглио хвост накрутить, ты должен либо кого-то нанять, либо сам в умении подрасти. Последнее практически невозможно. Хотя и слабосильный иной может яду наварить да врагу на стол подать. Ты подумай об этом на досуге! Вот, кабы ты с первого дня заниматься пришел, то не стал бы заряженным амулетом почем зря размахивать. Да ещё в живот себе целиться. В том учебнике, который ты в коридоре бросил, даже картинка есть. Как та метла была у опричников к седлу приторочена? Хвостом назад! Как ведьма на помеле изображается? Древком вперед! Куда летит, туда и стреляет. Ну, ничего. Здесь Варвара тебя подучит. Там Джонни с тобою поработает. Глядишь, из тебя ещё толк выйдет. – А зачем я вам понадобился? – обозлился юноша, – слабый и бестолковый. – Есть одна служба, как раз по тебе, – самодовольно улыбнулся Лефорт, – отбудешь своё взыскание, приходи. Покажу.