Время поэтов

Настроение главы: КиШ "Кукла колдуна" При своем весьма небогатом опыте возлияний Саша все же успел сделать некоторые наблюдения. От пьяного человека можно ожидать многих видов поведения. Одних выпивка толкает на подвиги. Бранные, любовные. Им не важно, для кого быть героями. Другие тут же ложатся спать. При этом место не имеет особого значение. Спят и на стульях, и в кровати. На скамье в парке и под дверью собственной квартиры. Даже на проезжей дороге. Этот недостаток юноша уже успел за собою заметить и хотел бы перейти в третью категорию, более творческую. Ибо третий сорт пьяниц посещала Муза. Это она, паскудница, дает выпившему человеку в руки перо. Это она, мерзавка, диктует ему непристойные сонеты. Она, стерва, надевает на чело своей жертве лавровый венец. Чтобы, протрезвев, увидал он перед собою пустой лист или бессмысленные каракули. Господин Лефорт относился к четвертому отряду: пьяных философов. Это делало его похожим на батюшку. Пушкин старший тоже бывало, выпивши, любил поговорить и поспорить с друзьями. А коли выпивал в одиночку, то ловил кого-то из детей, жену или довольствовался обществом лакея. Юноша мало помнил отца. Тот всегда был в делах. Но отчего-то беседы на душеспасительные и нравственные темы в сознании Саши слегка отдавали винными парами. Директор пьянел аристократично. Постепенно голос его, и без того бархатный, приобретал приятный мягкий оттенок. В речи же появился и быстро нарастал налет старины. Все чаще мелькали давно устаревшие слова и понятия. Когда же глиняная бутыль опустела, беседа уже больше смахивала на лекцию. – На самом же деле в масоны тебя не душа влечет, – говорил Франц, легонько присаживаясь, чтобы девушка смогла набросить ему шинель на плечи без лишних усилий, – это воспитание тобою управляет. Батюшка масон все детство беседы вел. Мамки-няньки твои, да гувернеры. Учителей-масонов целый выводок. И не у тебя одного. Каждый, кто в Царскосельский лицей протиснуться смог, за спиною такую же подготовку имел. – Откуда вам это известно? – строптиво вскинулся Саша. Как и всякому трезвому человеку ему разговоры пьяного казались чем-то, граничащим с бредом. – Оттуда, – нахмурился директор, поправляя на голове и без того идеально сидящую шляпу, – что каждая прочитанная тобой с детства книга, каждая прогулка в лицее, были тщательно спланированы ещё до твоего рождения. – Да ну? – усмехнулся Пушкин, – и кем же? – Светлыми! Была ночь. Снегопад унялся, а на улице, казалось, посветлело. Они брели по мокрому снегу в сторону казармы. И чем ближе она становилась, тем светлее делалось вокруг. Будто бы не масляными фонарями дорога освещалась, а на каждом столбе по луне висело. Впрочем, светлее становилось лишь там, где шел господин Лефорт. Далеко впереди и позади него фонари были обычными, тусклыми. – Эксперимент этот, будь он неладен, ещё господином Меньшиковым в инквизицию был заявлен, – продолжал Лефорт, – да токмо долго это, поколение светлых одухотворенных людей выращивать. Ведь не дети, а внуки и правнуки тех, на кого воздействие производилось, должны были плодами того эксперимента налиться. – Тут вы загнули, – авторитетно заявил Саша, – как же при мне Ольга за один раз человека блудить отучила. Ей же только рукой махнуть. Выстроили бы на Сенатской площади всех дворян, да реморализацию им провели. Вот вам в первом поколении «высоконравственный сад» цветущий и плодоносящий. – Реморализация долговременного эффекта не имеет, – развел руками Франц, – день, два. В случае Великой может статься и месяц. А после все. Одни только остаточные явления бывают. Воспоминания и совесть иной раз изводит. Да к тому же есть у Светлых одна поганая особенность, о которой тебе пока что не поведал никто. Ты с Договором ознакомлен. Знаешь уже, что на каждую Светлую ворожбу должна приходиться одна Тёмная. Так они, поганцы, что удумали?! ВОЗДЕРЖАНИЕ! Воздерживаются они от всякого воздействия. – Позвольте усомниться, – нетерпеливо перебил его Пушкин, – при мне Великая и господин Гесер колдовали, сколь сами хотели. Да Ольга на моих глазах вампира убила! – ЧТО?! За разговором дошли уже до самой Невы. Слева чернел лес, сливающийся с небом. Справа возвышалась Петропавловская крепость. Под ногами в снегу поскрипывала речная галька. Переход же от бархатно-вальяжной беседы к нападению случился у директора молниеносно. Одним рывком от ухватил собеседника за ворот и швырнул на гранитную стену так, что Саша услыхал, как голова об камень ударилась. Шляпа упала и неловко покатилась по вязкому снегу в воду. Глаза волшебника оказались так близко, что при лучшем освещении можно было радужку разглядеть. И в ту же секунду все тело, каждый нерв такая боль поразила, какой бывший лицеист ни разу в жизни не испытывал. Ни кричать сил не было, ни вырваться. Голова как в огне пылала. Глаза же закрыть мочи не было. Воли не было. И в этой боли то всплывала перед глазами маменька, то нянюшка. Разбитые коленки, поломанные ногти, выпавшие молочные зубы, украденные с кухни лицея пирожные. Незаконные поездки в столицу на извозчике за чужие деньги. Первый поцелуй. Ночные переговоры через тонкие стены «кельи». Встреча с братом, болтающийся в петле Броглио, Василиса Прекрасная. Все эти события бурлили и чередовались весьма непредсказуемо, покуда не оборвались треском сломанной шеи вампира. – Снегом утрись, – послышался бархатный голос господина Лефорта, – у тебя кровь. В тишине столичной ночи по мосту брели двое. Мрачный растерянный юноша, все лицо которого было покрыто бурыми разводами и высокий богато одетый мужчина. Шли они молча, каждый думал о своем. –Ты вот что, Пушкин, – начал Франц, – никому про то слова молвить не смей! Коли проговоришься, я тебя по Сумраку развею. А коли смолчишь, должен тебе буду. Силу личного долга ты ещё оценить не можешь, но после поймешь. Нужна мне Великая. Для большого важного дела нужна. Саша молчал. Горячая обида, бессилие и ненависть разрывали его душу, сжигали все, что ещё не пожгла тоска. И мечтал он сейчас об одном – навсегда покинуть Дозор. Ну, может быть ещё столкнуть собеседника в черную воду. – Вот послушай сказ один, – как ни в чем не бывало продолжал директор, – о событиях, имевших свое начало при польском нашествии. Была тогда Великая волшебница Ольга московскому Ночному Дозору воеводою. Со всего города дозволения, доклады и доносы о ворожбе Темных к ней в руки стекались. И колдовали Тёмные, не сдерживаясь. А кому их было сдерживать, да и зачем? Брюс только на службу пришел. Своими делами занимался, война была. Потом голод, междоусобица. Силы было, хоть отбавляй. И никто тогда не думал, чем дело обернется. Меньшиков же, чтоб ему в Сумраке не дышалось, как на службу заступил, заключил с Басмановым некое соглашение. И в уплату личного долга по тому соглашению обязался вознести Великую к славе невероятной. С религиозным почитанием граничащую. Ольга и тогда делала все, что отчим пожелает. А желалось ему власти неслыханной. Над царем встать, над Дозорами. Да над Инквизицией. И стало по слову его. Сам вознесся и падчерицу за собою уволок. На пьедестал недосягаемый. Пушкин слушал его внимательно. Эта часть Дозорной истории была в книге весьма туманно описана. – Я на службе был человек новый, – продолжал Франц, вальяжно выплывая с моста на берег, – видел, что неладное твориться, да сделать уже ничего не мог. Великая, когда Светлыми верховодила, приказала никому не ворожить. И двадцать лет никто не смел того приказа ослушаться. ДВАДЦАТЬ!!! Ты себе представить не можешь, сколько это непотраченных дозволений. Не ларец и не сундук. Комната, до самого потолка бумагами заполненная. И когда это проклятый город на месте древней Венеды строить надумали, Меньшиков такую гору бумаг Брюсу предъявил, что мы всем Дозором голову поднять не могли ещё десять лет. На моих глазах ведьм десятками изводили. Вампиров сотнями развоплощали. Место себе под Светлый Град Петербург расчищали да высветляли. Оглянись окрест себя! Что ты видишь на каждом доме, на каждом дворце? Знаки масонские. Это не дань моде, не украшательства. Это Светлые амулеты, в стены навеки вмурованные. Эти дома ещё меня переживут, а я на жизнь вечную нацелился. И каждый такой амулет до сей поры действующий. Меньшикова уже нет на свете, а дело его живет. В каждой семье по поэту. В каждом доме по философу. Все о благе человечества с утра до ночи мечтают. Да и метОда это их предательская до сей поры на вооружении. Светлые колдуют мало да редко. И всегда я им должен! – А масоны-то тут при чем? – шмыгнул носом Саша. – Разве ты не видишь, – обиженно огрызнулся господин Лефорт, – какая это Светлая шайка? Строят Храм в своей душе. Мир меняют под себя. Ради Светлого будущего всего человечества. Это же так по-Светлому, осчастливить всех. Даже если «все» против. – Чем же это плохо? – Пушкин остановился у ближайшего фонаря с твердым намерением никуда далее не ходить. Хватит! Франц тоже остановился чуть поодаль. Он обернулся и внимательно взглянул на своего нового архивариуса. В этот момент Пушкину показалось, что уже начало светать. А это фонарь над его головою вдруг принялся гореть ярче положенного. Вскоре пятно света стало таким большим, что вобрало в себя соседний дом. Блеснули стекла, показал свой бежевый и белым бок оштукатуренный фасад. Свет же становился все более неестественным. Голубоватым. Невыносимым. Фонарь сиял все сильнее. Уже и глазам больно было от этой нестерпимой яркости. Пока наконец не зазвенело разбитое стекло плафона. Молодому поэту на плечо упал горящий обломок. От неожиданности Саша пригнулся и зажмурился, стремясь уберечь глаза. Когда же он вновь поднял голову, на улице было по прежнему. Да только ему казалось, что стало куда темнее, чем было. – Света, как и Тьмы, должно быть поровну, – назидательно произнес Франц, – никакой избыток ни к чему хорошему не приводит. – Разве Тёмного перекоса не было при таком обилии дозволений, – Саша догнал директора и пошел рядом, стараясь не отставать. – Был, ещё какой! – тяжело вздохнул тот, – от Тёмной ворожбы Тьма пребывает. Москва и без того светла не была. А когда перекос начался, ближайшие деревни зацепило. Поляков в трактирах травили. На дорогах убивали. В сараях вешали. Бабы с вилами на вооруженных солдат кидались! – Но разве польское нашествие двадцать лет продолжалось? – встрепенулся юноша. – Ах это! – отмахнулся Франц, – нет, разумеется. Но после изгнания ляхов, когда уже пора было браться за ворожбу, Великая неожиданно сказала «нет». Смоленск своими силами оборонялся. Все тут на своих последних силах да на честном слове держались. Говорят, князь Минин деньги на ополчение силой у бояр вырывал. До убийства чудом не доходило. Да тут ещё Завулон со своим экспериментом вклинился. Линии экспериментальные пересеклись. Почти сразу же инквизиция подключилась. – Что за второй эксперимент? – насторожился Саша. – Что-то про разницу в подходах к национальному самосознанию. – Лефорт наморщил лоб, что-то припоминая, –Я только в общих чертах ознакомлен. Вроде как страны, где жгли ведьм сопоставлялись по нескольким показателям со странами, где не жгли. Там тоже Светлые замешаны были. Ты лучше у Кея спроси. Он при начале эксперимента присутствовал. – Светлые жгли людей или Тёмные? – переспросил Пушкин, – как вообще отличить, что от Света, а что от Тьмы? – Жечь могут и те и другие, – с тяжелым вздохом обернулся к нему директор, – разница меж Светом и Тьмой лишь в поводе для этого сжигания. – Легко сказать, спроси Кея, – буркнул юноша растеряно, – я бы выпил с ним пива. Да токмо он со мною за один стол не сядет. Он и правда принц? – Правда, – усмехнулся мужчина, – но от хорошего пива никогда не отказывается. – Простите, но я не могу себе представить, чтоб к примеру великий князь Николай Павлович согласился со мною выпивать, – грустно усмехнулся Саша, – или даже брат его, Михаил Павлович. Хоть мы с ним и в одних летах, а пить он со мною не стал бы. Да я и в пиве не разбираюсь. – Джонни разбирается, – утешил его Франц, – завтра после службы зайди ко мне, я вас познакомлю. – А на службе-то что делать? – спохватился архивариус. Но ответа Пушкин не дождался. Собеседник его внезапно испарился, оставив его у порога дома на Галерной.