Время поэтов

Поспал едва ли три часа. Несколько времени провалялся бесцельно в постеле, глядя на заряженную чернильницу. И, хотя было ещё темно и слишком рано, чтобы на службу идти, побежал в уборную. Мочи не было более в бездействии пребывать. Умывшись, долго разглядывал себя в небольшое зеркало. Через влажные подтеки, сквозь чуть затуманенную гладь зеркальную, в него с другой стороны всматривался молодой человек с чуть более смуглой кожей, чем коренному россиянину полагается. Курчавые волосы, которые по словам маменьки в детстве грозили остаться русыми, уже порядком отросли. Саша был не столь на чиновника похож, сколь на актера. Или поэта, даром, что одни эпиграммы пишет. – Что, брат Пушкин, – голосом господина Куницына спросило отражение, – как мир менять будем? Смену мировой парадигмы решил начать с себя. Поглядел ещё раз на чернильницу и в настенном календаре отметил число. Четвертое ноября. Коли уж надобно каждый месяц амулет в казарму возвращать, то хотя бы дату нужную в голове держать не придется. Там и так наблюдается легкое смятение и хаос. Не оттерев толком пальцев от чернил, сел за стол. Положил перед собою чистый лист и поделил его на две части. Почти ровно получилось. Там, где места было чуть больше, выписал все свои потребности. Требовалась ему сущая безделица. Жить хотелось неимоверно. Проводить время за стихосложением, за обильной трапезой и возлияниями. Баловать с женщинами, гулять по улицам. Друзей повидать. Мир посмотреть в конце концов. Каждый уважающий себя дворянин хоть ненадолго да выезжает за границу России-матушки. Чем Сашка Пушкин хуже? С другой стороны, там, где места осталось чуть меньше, хотел он описать свои достоинства, да рука не поднялась. Вот, кабы недостатки перечислить надо было, тут всегда пожалуйста. Все свои недочеты Саша знал превосходно. Ветрен, не слишком умен, циничен не во возрасту. К унынию склонен, а это грех, хуже смертного. В церкву давно не ходит. То забывает, а то лень. В лицее-то строем водили, попробуй забудь. А как самокруткой жить начал, так и дорогу в храм позабыл. Все в лицее было как будто само налажено. Все по звонку делалось. Могли бы хоть месяц дать студентам самим пожить. Понять, каково это с утра на службу бежать, самому себе квартиру искать с обедами. Без подсказки кланяться, без денщика с постели подниматься. Деньги считать, и то не выучился. Так как там насчет достоинств? О собственных достоинствах Пушкин уже по дороге в коллегию размышлял, жуя попутно сдобную плюшку с творогом. Перед уходом ненароком засмотрелся на пышнотелую кухарку, да так и простоял возле дверей. Залюбовался. Прав оборотень Силантьев. Чувствует он своей звериной природой что-то такое в женщинах из подлого народа, чего в дворянках нету. Силу жизни. Неприкрытую правду. Неофранцуженность какую-то. Вот и Татьянушка, увидала, что барин за нею подглядывает, вся зарделась. Даром, что бабе четвертый десяток. А грудь, как у молодухи. Утерла муку со щеки, улыбнулась призывно. Или юноше так показалось. Поправила прядь волос, что из рассыпающейся косы выбилась. Молча сунула в руки горячую ещё плюшку. А в глазах-то огонь! Безо всяких слов иноземных все понятно стало. Без рулад любовных да сонетов. Не будет у неё вечор дверь заперта. Чернильница-амулет так удачно свое место на столе заняла, будто всю жизнь тут стояла. Саша обернулся. Ничего вроде бы не поменялось. Старички-архивариусы так и продолжали бродить меж конторок и шкафов, подобные осенним мухам. Так они и раньше такими были. И проверить, действительно ли заклинание действовать будет, никак не возможно. Решил положиться на слова Лефорта. Потоптался ещё с минуту в подвале и пошел наверх. Туда, откуда его низвергли в архив, словно в ад. Там, среди серых стен и высоких дверей трудился его однокашник Кюхля. Раз уж нужно с чего-то начинать новую жизнь, отчего не со старого друга? Вильгельм Карлович отпустил усы. И тут же стал выглядеть как взрослый. Волосы его были аккуратно острижены, а манеры сдержаны. Серебряный медалист, он ещё в лицее отличался упорством и правила соблюдал с тем же напором, с каким штудировал учебники. – Повезло, что встретились, – деловито заявил он, вдоволь насмотревшись на всклокоченного своего лицейского приятеля, – я, когда по службе не занят, учительствовать наладился. В Благородном пансионе языки преподаю. Через полгорода ездить приходится! Времени в обрез. Писать еле успеваю. Саша пожал его руку, попутно с грустью отметив, что и Кюхлю уже успели принять в масонскую ложу. Он удержал друга за тонкие пальцы, и вопросительно глянул на черно-серебристое кольцо. Вильгельм смущенно улыбнулся. – В «Михаила избранного» на днях приняли, – прошептал он, чуть краснея, – и туда тоже надо выбираться. На свои дела только ночь и остается. Не поверишь, какие у меня счета за свечи! За разговором о трудностях жизни за порогом Царскосельского лицея дошли до лестницы. Пушкин с упоением слушал своего товарища. Как давно он не видел близких и родных ему лиц! Как же много времени упущено зря! Вдруг Кюхля с силой толкнул его в плечо. – Только прямо не гляди, – предостерег он, одновременно кивая куда-то в сторону убегающего вдаль коридора этажом ниже, – Это ГРИБОЕДОВ! Саша проследил за его жестом и застыл в растерянности. С одной стороны он знал молодого Грибоедова лично. Знакомы они были шапочно, и тёзка, должно быть, его уже и в лицо-то не помнил. С другой подружиться с ним хотелось невероятно. Об Александре Грибоедове ходило множество слухов и сплетен. В свои двадцать два он был для столичной молодежи тем, кем для магов являлся господин Басманов. Гений, бретер, поэт, композитор и драматург, он вызывал всеобщий интерес. Говорили, что Грибоедов так часто стреляется, что впору уже соорудить машину для разбрасывания перчаток. Что женщин у него больше, чем у великого князя Николая Павловича. Что на его пьесы директора столичных театров стоят в очереди. Что под его балконом дежурят толпы почитателей в надежде услышать стихи из уст своего кумира. Выглядел гений и бретер далеко не идеально. Стройный, по военному подтянутый, он то и дело поправлял на точеном носу аккуратные очки в тонкой оправе. Сюртук сидел на нем безупречно, но пошит был явно не у лучшего столичного портного. Холодный взгляд не выражал ничего, кроме скуки. Зато с ним беседовал господин с густыми эполетами, заискивающе заглядывая в лицо молодого чиновника. А Саша все гадал, какой шальной ветер занес этого поэта, получившего в тринадцать лет звание кандидата философских наук в эту убогую коллегию. С другой стороны, куда же гению податься? Разве что сразу на тот свет. – Позвольте представить, – смущенно начал Кюхля, подводя Сашу к небожителю от науки, – Александр… – Мы знакомы, – без тени вежливости перебил его Грибоедов, – вы, господин Пушкин, меня, верно не признали. У меня внешность неброская. Моя сестрица с вашею сестрой Ольгой на одни танцевальные классы ходила. Как она, кстати? Как ваш батюшка? Стишками балуется еще? Саша густо покраснел и поклонился. – Будет! – остановил его «гений» – оставьте церемонии. Мы ещё не настолько стары, чтобы протирать париками полы в поклонах, – Вильгельм, я прочел вашу работу по славянской грамматике. Зайдите ко мне через час, обсудим. – Через час я должен быть на другой службе, – с сожалением понурился Кюхельбекер, – разве что вечор? – Вечор я занят буду. Дамы-с. – голос у Александра Сергеевича «гения» был какой-то монотонный, безэмоциональный. Он как будто параллельно с беседою что-то подсчитывал. А может быть в голове у него играла музыка, – быть может завтра вместе отобедаем? Что там Кюхля мямлил, Саша не расслышал. Его весьма тактично оторвали от собеседников. Подошедший к нему секретарь господина Каподистрия с сочувствием посетовал на строгость масонского устава и поклялся, что в следующий раз все получится. Он ещё что-то говорил извинялся и чрезмерно нежно заглядывал в глаза. Но Саша оставался холоден. Когда мужчина ушел, пришлось повиниться перед двумя обладателями масонских колец. Вильгельм кивал сочувственно, а Грибоедов никаких эмоций не выказал. Смотрел поверх Сашиной головы, благо, рост ему позволял. Чуть разозлившись, Пушкин предложил масонам отправиться туда, где завершает свой путь каждый съеденный обед. И вот тут неожиданно расцвел «гений». – Верно! – усмехнулся он рассеянно, – туда им и дорога! Строят из себя черти что, а на деле такие же дуболомы, как и всюду. Ничем не лучше. – Хорошо вам говорить, Александр Сергеевич, – вступился за честь всех тайных обществ разом Кюхля, – вам, как магистру собственной ложи… – Так же скучно, как и раньше, – вздохнул «гений» – где вы обедаете, Пушкин? Ел Грибоедов жадно. В его манерах было что-то от дикого зверя. Саша даже глянул через Сумрак. Не оборотень ли. Нет, никаких признаков, даже косвенных не обнаружил. Его тёзка был самым обычным человеком. Только куда более развитым, умным и от этого во сто крат более несчастным. Выражаясь словами господина Лефорта, его дом пылал не первый год. Тушить этот пожар господин Грибоедов даже не порывался. Привычно одинокий в своей гениальности, он даже друзей себе не искал. Пока они обедали, Саша все пытался его развеселить. И достиг в этом заметных успехов. А дорогою в казарму понял, что это и есть его главное достоинство. Он, инкуб Саша Пушкин, забавный. А старые Иные так же точно скучают, как и тезка его. В казарму брел не спеша. По дороге останавливаясь и любуясь то на грязную после вчерашнего снегопада улицу, то на проходящих мимо дам. На голубей, лошадей, мосты и каналы. Он так мало бывал на воздухе днем в последнее время, что невольно чувствовал себя заключенным, отпущенным на волю. В казарму сперва вошел нерешительно. Но пока добрался до архива, осмелел. Все ему по дороге кивали, как своему. А Кондрата и вовсе на месте не было. Он и правда только ночью работал. Обрадовавшись этому обстоятельству, молодой архивариус провел ревизию содержимого ближайших полок. С некоторой опаской глянул в черную глубь уходящих вдаль шкафов и плюнул. Все помещения в Дозоре не осмотришь за раз. Надо было приниматься за работу на новом месте, а не дуру валять. Кондрат нашел его за переписыванием учебника. Саша решил окончить работу, которая уже привлекла внимание директора. Что-то пробурчав, то ли похвалив, то ли обругав юношу весьма горячо, господин монах кивнул ему на одиноко висящую в уголку шинель и шляпу. Пора было оставить вахту и отправляться веселиться в компании господина Лефорта. Тот как будто и не ждал приглашения. Одевался неспешно, делая одолжение каждым жестом. Дежурные провожали спутников завистливыми взглядами. Там, куда эти двое отправлялись, простых бессмертных никто не ждал. Ехать пришлось на извозчике. Саша невольно отдал должное терпению своего нового директора. Определенно, слабый иной в качестве спутника пока что приносил больше хлопот, чем радости. По тряской булыжной мостовой, через какие-то полутемные улицы и дворы они доехали, наконец, до какого-то пустыря. В конце его из серо-черной ночной дымки вступали широкие, но низкие постройки. Франц одним широким жестом распахнул двери одного из «заведений» и Сашу обдало всем сразу. Звуком, гарью, светом и запахами. Как будто бы одновременно с двух сторон его ударили по ушам твердыми перьевыми подушками, к тому же подожженными. – Эй! – крикнул кому-то Франц, – когда дерется Джонни?