Записки (THE NOTES)

Хосок 10 мая 2022 года       Нарколепсия проявлялась в любое время и в любом месте. Я мог просто упасть во время работы или внезапно потерять сознание на улице. Перед теми, кто волнуется обо мне, я притворялся, что ничем не обеспокоен. Я никогда никому не говорил, что не могу досчитать до десяти.       Каждая потеря сознания приводила ко снам о маме. Сны были похожи друг на друга. Я куда-то ехал с мамой на автобусе. Я был взволнован и радостен. Я читал знаки, которые мы проезжали; смотрел на профиль мамы и продолжал ковырять сидение пальцами. В моих снах мне было около семи лет.       А после все резко менялось. Мама бросила меня. Мне было 20, когда я понял это. Мама все еще сидела в автобусе напротив меня. Со спины она выглядела все так же. Когда я прошептал «мама», она повернула голову так, словно услышала меня. Ее силуэт тонул в солнечных лучах, а волосы развевались на ветру. Это напоминало тот день в парке аттракционов. Самое грустное было в том, что я знал. Я знал, что проснусь от этого сна, если она полностью повернется и посмотрит на меня. Я пытался сказать ей, чтобы она не поворачивалась, но мой голос треснул. Я продолжал попытки докричаться:       — Мама, не поворачивайся. Не поворачивайся. Но она всегда делала это и смотрела на меня. И тогда, когда наши взгляды должны были встретиться, все размывалось белым и тусклый флуоресцентным светом ламп, находившихся в больничной палате.       Так же было и сегодня. Когда я открыл глаза, первое, что я увидел, был флуоресцентный свет ламп. Я был переодет в больничную рубашку. Доктор сказал, что все указывает на то, что у меня сотрясение и мне нужно тщательное обследование. Меня перевели в палату на шесть человек. Я был истощен. Так всегда происходило, когда я открывал глаза. Чимин 11 мая 2022 года       Я был переведен в хирургическое отделение где-то около двух недель назад. Поначалу я был сбит с толку тем, как свободно люди приходили и уходили. Вскоре я понял, что это просто другое крыло больницы. Здесь были пациенты, медсестры и доктора. Меня пичкали лекарствами и делали инъекции. В общем и целом, все было почти так же, как в психиатрическом отделении. Отличие было лишь в том, что в хирургическом отделении коридор был длиннее, а где-то посередине находилась гостиная. Но, конечно же, было еще одно существенное отличие. Я мог свободно ходить по отделению. По ночам я выбирался из своей палаты и бродил по коридорам. Я прыгал и танцевал в гостиной, на всей скорости спускался на первый этаж. Тут были маленькие радости, которые запрещались в психиатрическом отделении.              Как-то раз я заметил кое-что странное, когда бежал по коридору. Где-то после небольшой кухни и аварийного выхода, я просто останавливался без какой-либо причины. Мне оставалось около пяти шагов, чтобы добежать до конца, но я останавливался и не мог пошевелиться. В конце коридора была дверь. Дверь, ведущая наружу. Дверь из больницы. На двери не было никакой таблички вроде «вход воспрещен» и никто не прибежит, чтобы остановить меня. Но я просто не мог сделать хотя бы шаг. И вскоре я понял, почему. Там была полоса, прямо как в психиатрическом отделении. Если линия была нарисована полу, я должен был остановиться прямо там, где заканчивался коридор психиатрического отделения.              В психиатрии меня звали хорошим ребенком. Иногда я перечил, но, в основном, был послушным. Я улыбался и продолжал лгать, чтобы никто не заметил. И я знал свой предел. Коридор в психиатрическом отделении можно было преодолеть в 24 шага. Когда меня впервые госпитализировали, мне было 8. Я плакал и требовал уехать домой с мамой, держась за железную дверь в конце коридора. Я отчаянно пытался открыть дверь, пока не прибежали медсестры и не сделали мне инъекцию. Некоторое время медсестры находились в постоянно напряжении, стоило мне сделать шаг в коридор. Сейчас же никто не обращает на меня внимания, даже если я бегу по коридору и достигаю двери. Я все равно знал, что дверь была заперта. Я просто продолжал бегать до двери и обратно. Я больше не плакал и не умолял их открыть дверь.              Но мир полон людей более глупых, чем я. Они без конца колотили по двери. Персонал усмирял их посредством инъекций и привязывал к их собственным койкам. Если бы они вели себя сдержаннее, то их жизнь была бы куда комфортнее. Эти идиоты так ничего и не поняли.       Я не был таким в самом начале. Когда я только попал сюда, медсестры насильно вкалывали мне успокоительное, когда мое поведение переходило границы. Пару раз раз меня ловили, когда я пытался сбежать из больницы. Я звонил маме и плакал до хрипоты.              — Я не болен. Сейчас со мной все в порядке. Пожалуйста, забери меня домой.              Несколько дней я не спал по ночам, но мама так и не приехала.              Когда меня привезли в больницу после того, как нашли без сознания в дендрарии, мои родители не задавали никаких вопросов. Они просто проигнорировали тот факт, что я потерял сознание. То же самое произошло, когда у меня начались припадки. Меня госпитализировали, после некоторого времени выписали, а затем перевели в другую школу. Семейная репутация была им важна. Сын с психическим заболеванием им не подходил.       Я не стал «хорошим ребенком» в одночасье. Не было никакой драмы или навсегда запомнившегося события. Я просто постепенно разваливался на кусочки. Я перестал плакать и рваться на свободу. Я перестал бежать к двери.              Я посещал школу в промежутках между посещением больницы, но я знал, что рано или поздно меня вновь госпитализируют. Я наслаждался небом над головой и запахами окружающего меня мира. Но я пытался не запоминать эти мелочи, потому что вскоре меня лишат этого. Как и друзей. Психическое расстройство не помогало заводить друзей.       В этом было только одно исключение. Я встретил группу ребят, которые стали для меня настоящими друзьями. Это было почти два года назад. Я пытался не вспоминать их, но не мог перестать прокручивать те дни в голове. Мне пришлось расстаться с ними после моего припадка на остановке. Последнее, что я запомнил: вид на дендрарий, который открывался из окна пригородного автобуса. Именно тогда я отключился.              Когда я открыл глаза, я был в больнице. Мама стояла в углу комнаты и разговаривала по телефону. Мои мысли перемешались. Я не знал, где я был или как попал сюда. Я огляделся и заметил окно с металлической решеткой. После все встало на свои места. Голубое небо, глупая игра, в которую мы играли на остановке, приближающийся пригородный автобус, что шел до дендрария, вид из окон автобуса.              Я закрыл глаза, но было слишком поздно. Главные ворота дендрария возникли перед моими глазами. Это был пикник, который проводили в начальной школе. Я бежал под сильным дождем с рюкзаком над головой. Складское помещение, что возникло передо мной. Липкий, затхлый запах, мое тяжелое дыхание и резкий, металлический звук.              Я вскочил на своей постели и закричал:              — Нет! Я не помню! Я забыл!              Мама выбежала, чтобы позвать кого-то. Я тряс своей головой из стороны в сторону и размахивал руками, пытаясь избавиться от того запаха, прикосновения, звука и взгляда. Но воспоминания продолжали проноситься у меня в голове. Плотина, что удерживала эти воспоминания, прорвалась и каждая деталь того дня пронзила мой разум: глаза, клетки, ногти. Все будто вновь повторялось. У меня начался припадок и мне вкололи успокоительное. Наркотик прошел по моим венам, и я отключился. Я закрыл глаза и пожелал, чтобы это все оказалось сном, и, когда я проснусь, я не мог ничего вспомнить.       Желание так и осталось желанием. Круговорот припадков, инъекций и наркотиков, что вызывали беспокойный сон, продолжался. После того, как я очнулся, мне казалось, что все тело покрыто грязью. Грязью, что выглядела как кровь. Не важно, как сильно я пытался смыть его, запах складского помещения никуда не исчезал. Я тер тело до крови, но все равно ощущал себя грязным.              Когда доктор обеспокоенно спросил меня об этом, я задрожал и извинился. Я вновь сказал, что мне жаль. Это все моя вина. Прошу, позвольте мне забыть все это. После я попытался притвориться, что ничего не произошло. Я не знаю, о чем он говорил. Я ничего не помню. Я посмотрел на доктора и улыбнулся.              — Я ничего не помню.              Действительно ли доктор поверил мне? Я не был уверен. Но было важно, что я стал «хорошим ребенком». Моя жизнь в больнице была умиротворенной. Это было идеальное место, чтобы впустую тратить время. Я ничего не ждал, не чувствовал себя обделенным, напуганным или одиноким. Так было до прошлой ночи. До того, как я вновь встретил Хосока.              Я был переведен в хирургическое отделение, потому что подрался с идиотом, который продолжал попытки выбраться наружу, несмотря на запреты медсестер. Мы оба пострадали и нас перевели в разные комнаты хирургического отделения на пятом этаже. Меня положили в палату на шесть человек. Моя кровать стояла в центе и пациенты с других сторон постоянно менялись.              Я проснулся посреди ночи. Было похоже, что у пациента по соседству был ночной кошмар, и он продолжал стонать. Стоны шли от кровати слева. Я накрылся одеялом с головой. Я устал от кошмаров. Мне не нужно слышать это. Какое-то время я пытался не обращать на это внимание, но ночной кошмар никак не заканчивался. В конечном счете я поднялся и подошел к его кровати. Я похлопал его по плечу и попытался помочь.              — Все хорошо. Это просто сон.       Утром я выяснил, что этим пациентом был Хосок. Я одернул шторки, чтобы позавтракать, Хосок сидел на кровати напротив. Он выглядел радостным, потому что вновь меня увидел. Был ли я так же рад? Возможно какая-то часть меня. Он общался со мной и заботился обо мне. О незнакомце, что был переведен из другой школы. Он также проделывал весь этот длинный путь домой со мной. Я все еще вспоминаю те дни, когда мы шли домой, жуя фруктовое мороженое. Но он был тем, кто увидел мой припадок на остановке. Он был тем, кто привез меня в больницу. Должно быть, он встретился с мамой. Я не хочу объяснять ему, что происходит со мной.              Я вышел из палаты с едой, к которой так и не прикоснулся. Было похоже, что Хосок пошел за мной, но я знал каждый уголок этой больницы. Он не сможет нагнать меня. Я днями бродил по больнице. С лестницы я увидел остальных, даже Чонгука, когда они пришли навестить Хосока. Их приход ничего особо не поменял.              Весь день я то поднимался, то спускался по лестнице, а после бродил по другому этажу. Я прислонился к окну в конце коридора и начал считать проезжающие машины. Мне было грустно. Я пропустил все приемы пищи и тут негде было удобно устроиться. Было раздражающе слышать смех, исходящий из моей комнаты. Я становился злее, потому что я не мог понять, почему злюсь. Я вернулся в свою постель поздно ночью.              — Где ты был? — непринужденно спросил он. А после отдал мне кусок хлеба.              Вероятно, это произошло, потому что я был голодный. Хлеб был теплым и вкусным. Я не мог не признаться ему. В том, что долгое время я был заперт в психиатрическом отделении. Что я ненадолго переведен в хирургическое отделение, но скоро вернусь обратно. Что в ближайшее время не выпишут. Что он был свидетелем моего припадка. Что я пациент, который может быть опасен. Я не хотел договаривать. Но я думал, что должен остановить его осуждать меня.              С минуту он просто молчал. А после, он забрал мой хлеб.              — Чимин, не преувеличивай. Ты не знал, что у меня нарколепсия? Я могу потерять сознание где угодно, и когда угодно. Так, я тоже опасен?              Он откусил кусочек от моего хлеба. Я просто застыл, не зная, что сказать. Он продолжил:              — Что? Хочешь обратно?              Он вновь откусил кусочек и вернул хлеб мне. Я сразу же забрал его. Он снова спросил меня:       — Припадки заразны? Нарколепсия нет. Не беспокойся.              Он нисколько не изменился. Хосок 12 мая 2022 года       Я открыл дверь и побежал вниз по лестнице. Мое сердце колотилось. Я точно видел маму в коридоре. Как только я развернулся, дверь лифта открылась и толпа людей вывалилась наружу. Мама растворилась в этой толпе. Я отчаянно рванул в эту толпу и увидел, что выходила через экстренный выход. Я последовал за ней и побежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Я пробежал несколько пролетов без остановки.              — Мама!              Она остановилась. Я сделал еще один торопливый шаг. Она обернулась. Еще один шаг. Лицо мамы становилось различимым. А после я поскользнулся и накренился вперед. Я размахивал руками в попытках сохранить равновесие, но было слишком поздно. Я крепко закрыл глаза, боясь того, что полечу вниз. В этот момент кто-то позади меня схватил мои руки. Я едва избежал падения вниз. Когда я повернул голову, то увидел напуганного Чимин. Я вновь посмотрел вперед, быстро поблагодарив его.              Я увидел женщину. Она была озадачена. Рядом с ней стоял маленький мальчик. Женщина продолжала моргать своими огромными глазами. Это была не мама. Она отступила назад с мальчиком, который прятался за ее спиной. Я просто застыл на лестнице, не зная, что сказать, уставился на ее лицо.              Я не помню, что сказал тогда, чтобы выкрутиться из ситуации. Должно быть, я мямлил извинения, возможно, сказал, что перепутал ее с кем-то. Задумываясь об этом, я даже не спросил Чимина, почему он был там. Мои мысли были в полном беспорядке, и я не мог разобрать все происходящее. Это была не мама. Возможно, я знал это прежде, чем погнаться за ней. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как меня бросили в парке аттракционов. Она уже в возрасте и отличается от того, какой я ее запомнил. Даже если мы вновь встретимся, будет сложно узнать ее. Ее лицо практически стерлось из моей памяти.              Я посмотрел назад. Чимин просто следовал за мной, не произнеся и звука. Он сказал, что находится в этой больнице со старшей школы; со времен, когда я последний раз видел его. Когда я спросил, хочет ли он выбраться отсюда, он продолжал стоять позади, выглядя удивленным. Возможно, Чимин также, как и я, связан своими воспоминаниями.              — Чимин, давай выберемся отсюда. Чимин 15 мая 2022 года       Прошло три дня с тех пор, как Хосока выписали. Я не хотел прощаться, так что тайком последовал за ним. Пока я прятался и шел по пятам, Хосок направлялся к двери в конце длинного коридора. Он беспечно перешел линию перед выходом. Ту линию, перед которой я всегда останавливался. Я наблюдал за ним позади. Даже не поняв этого, я остановился. Я мог бы сделать еще хотя бы пять шагов, но я остановился.              Хосок медленно протянул руку и толкнул дверь. Ослепительное солнце проскочило внутрь вместе с ветром. Запах был немного резким, но в то же время освежающим. Пейзаж за дверью поглотил меня. Когда Хосок вышел наружу, дверь начала закрываться. Если бы я побежал сейчас, я мог бы проскользнуть. Я посмотрел вниз. Линия, которую видел только я, все еще была на месте.              Я повернулся. Точнее, я попытался это сделать, когда кто-то пробежал мимо, сильно толкнув меня плечом. Я упал на пол и поднял голову. Я пересек линию. Идиот, что пробежал мимо меня, направлялся к двери. Он был тем, кто толкнул меня. Он продолжал толкать всех на своем пути. Он ни на кого не обращал внимания. Как только он толкнул дверь так сильно, как только мог, солнце вновь показалось в проеме. Он выбежал наружу. Медсестры гнались за ним, но он был быстрее. Дверь вновь начала закрываться. Я встал на ноги. Один шаг за линией. Я сделал еще один шаг. Мне нужно было всего лишь еще три шага, чтобы добраться до двери. Но я вновь развернулся. Я хорошо знаю свой предел.              Незнакомец занял кровать Хосока. Я закрыл глаза, но не мог уснуть. Я не мог справиться с мыслями о его словах, которые он сказал перед тем, как его выписали: «Чимин, давай выберемся отсюда». Эти слова имели особое выражение, которое прежде я не слышал. Он никогда не выглядел и не разговаривал так прежде. Я просто стоял там, выглядя растерянно и не зная, что ответить. Была еще одна причина, почему я не мог перестать думать о его словах. Случай, который произошел прямо перед этим.              Я ждал лифт на втором этаже, где я проходил физиотерапию. Я упал, когда подрался с этим идиотом, и повредил запястье, которое не очень хорошо заживало. Я волновался, потому что выписка Хосока приближалась, но лифт застрял на восьмом этаже. Мне показалось, что кто-то зовет меня по имени, когда я думал о том, чтобы подняться по лестнице. Этот кто-то стоял возле экстренного выхода в конце коридора. Я не мог разобрать кто это из-за солнца, светившего через окно. Когда я сделал шаг навстречу, этот человек скрылся за дверью. На секунду я увидел лицо человека, но все еще не мог понять, кто это был. Кто это мог быть? Я шел к лестнице, чувствуя себя странно.       Как только я открыл дверь экстренного выхода, кто-то пробежал мимо меня. Я инстинктивно вжал голову в плечи. Мы почти столкнулись.              — Мама! — услышав отчаянный крик, я вновь поднял свою голову. Это был Хосок, фактически прыгающий вниз по лестнице. И там была женщина, стоящая на лестничной клетке. Что происходит? Я сделал шаг. В этот момент Хосок потерял равновесие. Я бросился к нему и схватил за руки. Хосок резко затормозил, и я еле удержал равновесие.              Он ничего не говорил на протяжении всего пути до пятого этажа. Он все так же сохранял тишину, когда мы направлялись к палате. А после он внезапно остановился и посмотрел на меня.              — Чимин, давай выберемся отсюда.              Я не мог и слова сказать. Он решительно сказал:              — Я вернусь за тобой.              — Я вернусь в психиатрическое отделение через пару дней, — сказал Чимин.              Прошло три дня. Уже завтра я возвращаюсь в психиатрическое отделение. Я собрал свои вещи и лег. Какое-то время я ворочался, а после отключился. Я проснулся от ощущения, будто что-то падает. Больница была странным местом и было сложно крепко уснуть. Хоть мои глаза и были закрыты, я мог чувствовать все, что происходит вокруг меня, и даже малейший звук мог разбудить меня. В палате было темно. Ветерок проникал сквозь открытое окно. Занавески трепыхались при каждом дуновении знойного ветра. Потолок, пол, темнота и тишина. Все это было хорошо знакомо.              Я уже хотел включить светильник, когда кто-то одернул меня. Это был Хосок. Я широко раскрыл глаза, и он приложил палец к своим губам.              — Мы пришли все вместе.              Хосок сказал, что они ждут меня снаружи. Он протянул свою руку.              Я все еще был погребен под своими страхами. Я был невидимкой для своих родителей. Во внешнем мире меня считали не более, чем беглецом из психиатрии. Было безопаснее просто остаться в больнице и быть и дальше послушным пациентом. Я не был уверен, что смогу освоиться за пределами этого места. Я мог бы придумать миллион причин, чтобы не уходить.              Хосок не сомневался. Он схватил меня за руку, поднял на ноги и вручил футболку. Я даже не понял, как меня вытащили из постели. В коридоре было безлюдно и тихо. Несколько медсестер дежурило за стойкой. Все они были заняты своей работой и даже не смотрели в нашу сторону, но мы с Хосоком были напряжены, шли так тихо, как только могли. Лифт ожидал на пятом этаже. Когда дверь открылась, Намджун и Сокджин стояли внутри.              Мы спустились на первый этаж, и как только мы вышли в коридор, Хосок затолкал меня в помещение слева. Это была комната отдыха. Днем она была заполнена пациентами и сиделками, но ночью здесь было тихо и темно, только мутный свет уличного фонаря пробивался внутрь. была зажжена свечка и из темноты показали Тэхен и Чонгук. Можно было также разглядеть лицо Юнги за их спинами. На столе лежали снеки и банки из-под содовой.              Медсестра зашла через заднюю дверь, когда я сделал глоток содовой. Прежде, чем я смог хотя бы поздороваться с ними, медсестра спросила, что мы здесь делаем. Юнги сказал, что это вечеринка в честь дня рождения. Медсестра зашла в комнату.              — Вы все наши пациенты? Я так не думаю.              Я был единственным, на ком был больничный халат. Я сжал свои пальцы вокруг баночки с содовой. Алюминиевая баночка была в шаге от того, чтобы треснуть с ужасающим звуком. Хосок сжал мое плечо              — Все в порядке, — это был Намджун.              — Когда я дам сигнал — беги, — должно быть, это был Чонгук.              Сокджин, что стоял возле входной двери, бросил на нас взгляд и вышел. Хосок осмотрел всех нас и проговорил вполголоса: «Беги, Чимин». Мы все начали бежать. Я был подхвачен этим волнением и бежал вместе с ними. Тэхен потерял свой ботинок и чуть не упал, а снеки и пластиковые бутылки полетели в воздухе. Мы бросились перепрыгивать через столы и вывалились в коридор первого этажа. Громкие голоса и шаги медсестер продолжали преследовать нас. Коридор протянулся перед нами, прямо как в тот день.       Мое сердце колотилось, когда я миновал кухню и добежал до экстренного выхода. Мои шаги замедлились. Голова разрывалась от вопросов. Будет ли все действительно в порядке? Я уверен? Снаружи может быть даже тяжелее. Рядом со мной может не остаться никого. Безопаснее и комфортнее будет здесь. Еще не поздно. Лучше остановиться прямо здесь. Принять свои границы. Быть хорошим ребенком.       Моя линия была в нескольких шагах. Я посмотрел назад. Сейчас к этому присоединились уборщики, они гнались за остальными. Моя рука, сжимающая футболку, без остановки тряслась. Они были у меня на хвосте. Возможно, мне стоит попытаться.              — Все в порядке, Пак Чимин, беги! — этот голос подтолкнул меня вперед. Я сделал еще один шаг.              Я пересек линию. Я сделал всего один шаг, но что-то внутри меня надломилось. Что-то оборвалось, как если бы я прыгнул с крутого обрыва. Как только я сменил свой больничный халат на футболку, я сделал еще один шаг к двери. Следующий шаг я сделал быстрее, а за ним еще один. Все кругом мелькало, а до двери оставалось всего несколько больших шагов. Все лишь пять шагов от линии до двери. Для кого-то другого — это всего лишь небольшое расстояние в пять шагов. Но у меня не хватало смелости, чтобы зайти так далеко. Я впервые оставил линию позади. Дверь стала чем-то достижимым.              Как только я открою дверь, все вокруг меня приобретет новые краски. Я старался не думать о том, что будет дальше. Всему свое время. Я толкнул дверь со всей силы. Каждая клеточка моего тела наполнилась воздухом снаружи. Здесь не было гнетущего солнца или свирепого ветра, как я себе представлял. Я готов был расплакаться. Звук моего сердцебиения отдавался эхом в каждом уголке. Чимин 16 мая 2022 года       Дом Хосока располагался на холме. Это был мансардный этаж ветхого многоквартирного дома в конце улицы. Улица проходила через узкие и извилистые переулки, поодаль от главной дороги, имела длинный, крутой подъем. Когда мы вошли в комнату, Хосок похвастался, что это потолок этого города, где весь остальной мир простирается у подножия. Он был прав. Отсюда было видно абсолютно все. Посмотрев вниз, можно было увидеть железнодорожную станцию и контейнеры, выстроенные вдоль рельс. Намджун жил в одном из этих контейнеров. Неподалеку от школы, в которую мы ходили вместе.       Пока я смотрел на нашу школу, мой взгляд упал на реку. Большой жилищный комплекс возвышался у подножия горы. Там был мой дом. Нет, там был дом родителей. Я сбежал из больницы без какого-либо плана. Должно быть, с моими родителями уже связались и сейчас меня ищут. У меня пока не хватит смелости встретиться с ними лицом к лицу. Я не могу пойти домой. Мне некуда идти, у меня нет денег. Хосок сказал идти за ним и привел меня сюда. Так я оказался в доме Хосока. Я вновь посмотрел на жилищный комплекс. Рано или поздно я должен буду вернуться туда. Встретиться с родителями и сказать, что я не вернусь в больницу. Я глубоко вдохнул и Хосок подошел ближе, став рядом со мной. Хосок 16 мая 2022 года       Я мог быть откровенен только дома. Иногда я кричал изо всех сил или напевал что-то возле окна. Иногда я слушал музыку и танцевал, как сумасшедший. А иногда я просыпался ночью в слезах. Когда такое происходило, я просто лежал неподвижно, уставившись в потолок. Но нарколепсия никогда не проявлялась дома. Чимин не вернулся домой после того, как сбежал из больницы. Он пришел ко мне домой и сейчас наблюдал за городом, прислонившись к ограждению. Должно быть, он, как я, смотрит на нашу школу, на закусочную, на светящиеся огоньки, проходящие вдоль железной дороги. Возможно, он так же высматривает и свой дом. Это что-то, что заложено в нас. Все ищут свой домой, взобравшись высоко или развернув огромную карту.       Я хотел спросить его, почему он не пошел домой. Но не стал. Его мысли сейчас в полном беспорядке, и я не хочу все усугублять. К тому же, я догадываюсь почему, учитывая то, как его мама отреагировала в тот день. На самом деле, я редко о чем-то спрашиваю своих друзей. Мне кажется, что я уже знал ответы на большинство вопросов. И я не хотел, чтобы они чувствовали себя неловко. Или для них мои вопросы могли показаться раздражающими и слишком откровенными.              Если честно, мне всегда было интересно, куда направлялись остальные, когда проходили мимо моего магазина. Но я никогда не смогу спросить. Куда шел Чонгук со всеми своими ранами? Студия Юнги находилась где-то поблизости? Почему Намджун бросил школу? Когда Тэхен впервые сделал граффити? Если подумать, я не так уж и много знаю о них.              — Ты нашел его? — спросил я, подойдя ближе к Чимину.              — Нашел что? — Чимин выглядел растерянно.              — Свой дом, — Чимин кивнул, — Я вырос вот в этом приюте, — я указал на место за рельсами. — Видишь супермаркет возле реки, недалеко от заправки, где работает Намджун? Видишь неоновую вывеску в виде клевера за ней? Приют слева от нее. Я прожил там более десяти лет, — в глазах Чимина можно было увидеть вопрос, почему я рассказываю ему все это. Мои друзья уже знали, что я вырос в приюте. Я считал это своим домом. Я не думал так только для душевного спокойствия. Я действительно верил, что это было моим домом. Домом, где нет мамы.       — Я должен кое в чем признаться, — о чем лгал, — в том, что моя нарколепсия была обманом. Наверное, поэтому я не мог никому задавать вопросов. Не потому, что я боялся задеть их. А потому, что я лгал. Потому, что у меня не хватало смелости для честности. Потому, что если я приму это, мне так же придется принять и то, что мне некого звать «мамой». Не только в приюте, но и в целом мире. Должно быть, именно поэтому я не спрашивал никого из них об их проблемах.       Чимин не умел прятать свои эмоции. Было очевидно, что он ошарашен. Я не знал, как извиниться перед ним. Чимин переживал за меня бесчисленное количество раз. Он чуть не разревелся, когда впервые увидел это.              — Я не делал это намеренно. Игнорируя это, я мог быть в порядке. Знаю, что это не имеет смысла. Я не могу полностью описать то, что чувствую.       — Тогда… Теперь ты в порядке? — Чимин, тихо выслушавший все это, повернул голову ко мне и задал вопрос. Сейчас я в порядке? Я спросил себя. Чимин все еще смотрел на меня. Он не корил меня, но так же и не проявлял никакого сочувствия. Я посмотрел на город, переливающийся яркими огнями. Что ж, я не знаю. Мы сможем понять это только по прошествии времени. — Я жду этого. Верно? — Чимин захихикал. Я рассмеялся вместе с ним. Чимин 19 мая 2022 года       Я должен вернуться в дендрарий. Я должен прекратить лгать о том, что не помню, что я там увидел. Пришло время прекратить прятаться в больнице и положить конец своим припадкам. Чтобы сделать это, я должен вернуться туда. Но, уже в течении нескольких дней, я приходил на автобусную остановку и не мог заставить себя сесть на автобус.              После того, как перед моими глазами уехал уже третий автобус за день, неожиданно объявился Юнги и плюхнулся рядом со мной. Он сказал, что пришел, потому что ему нечего было делать и было скучно. После он спросил меня, что я здесь делаю. Я держал голову опущенной и ковырял носком своих кроссовок землю. Я сидел здесь, потому что был недостаточно смел. Я хотел притвориться, что сейчас я в порядке, что я знаю достаточно, и что я могу с легкостью справиться с этим. Но я был в страхе. В страхе перед тем, с чем я столкнусь. Независимо от того, выдержу ли я это или же у меня вновь случится припадок.              Юнги выглядел расслабленным. Откинувшись назад и беззаботно бормоча что-то о том, что погода сегодня хорошая. Погода действительно была хорошей. Но я был так напряжен, что не видел ничего вокруг, не говоря уже о хорошей погоде. Автобус приближался. Он остановился и дверь открылась. Водитель уставился на меня. Я спросил Юнги.              — Поедешь со мной? Хосок 20 мая 2022 года       Я вышел из полицейского участка вместе с Тэхеном.              — Спасибо, — я кивал и кричал, но у меня действительно не было настроения. От полицейского участка до дома Тэхена было не так далеко. Если бы он жил дальше, был бы он здесь таким частым гостем? Почему его родители поселились так близко к полицейскому участку. Мир был так несправедлив к этому глупому, добросердечному ребенку. Я обнял Тэхена за плечи и спросил, голоден ли он. Тэхен покачал головой.              — Офицеры что, поприветствовали тебя с распростертыми объятиями, и купили еды? , — я спросил снова, но он не ответил.              Мы шли под солнцем, но холодок пробирал до самого сердца. Я не мог даже представить, как он чувствовал себя, когда даже я ощущал холод внутри. Должно быть, его сердце было истерзано в клочья. Или… осталось ли у него вообще сердце? Как много страданий он пережил? Я не мог смотреть в его глаза, так что поднял взгляд наверх. Самолет летел в слегка туманном небе. Впервые шрам на спине Тэхена я увидел у Намджуна дома. Я не мог спросить его об этом, когда он улыбался так широко, показывая новую футболку.              У меня не было родителей. Не было воспоминаний об отце, а все воспоминания о маме есть лишь до моего семилетия. Вероятно, у меня больше открытых ран и шрамов касательно семьи и детства, чем у кого-то другого. Люди всегда с легкостью говорят, что мы должны пережить свои раны и принять их как часть нашей жизни. Что мы должны примириться с ними и простить тех, кто их оставил, чтобы жить дальше. Дело не в том, что я не знал об этом. Дело не в том, что я не хотел попытаться. Но попытка не гарантия успеха. Никто не сказал, как это сделать. Мир одаривает нас новыми шрамами до того, как старые успеют зажить. Никто в этом мире не может избежать боли. Я осознавал это. Но неужели боль должна быть настолько сильной? Для чего? Почему это происходит с нами?              — Я в порядке. Я могу дойти самостоятельно, — сказал Тэхен, когда мы уже стояли на перекрестке.       — Я знаю, — я продолжил путь.              — Я действительно в порядке. Смотри. Со мной все нормально, — Тэхен улыбнулся. Я не ответил. Он не может быть в порядке. Но если он не признает, что он не в порядке, он не сможет это пережить. Так что он просто игнорировал правду. Это стало его привычкой. Тэхен шел за мной, натягивая капюшон.              — Ты действительно не голоден? — я спросил его, когда он поднимался по дорожке, ведущей к его дому. Он притворно улыбнулся и кивнул. Путь, по которому он идет, и путь, который я прошел, оба были мрачными и давящими. Он и я были одинокими. Сокджин 20 мая 2022 года       Дом Тэхена был одним из старейших зданий в районе. Краска отваливалась то тут, то там, а сорняки прорастали в трещинах на стенах. Оно выглядело ветхим. Я ждал Тэхена и Хосока в небольшом парке на холме за зданием. Так как парк находился на склоне, было трудно разглядеть дорожку перед домом Тэхена.              Хосок появился из-за угла, ведущего в переулок. Тэхен шел за ним. Его лицо было плохо видно из-за капюшона, натянутого на глаза. Хосок с Тэхен перебросились парой слов, стоя на перекрестке. Тэхен выглядел так, словно пытался отправить Хосока домой, а Хосок сказал, что он в порядке. Хосок первым возобновил шаг. Оба дошли к дому, не проронив ни слова. Хосок поднялся по лестнице и остановился напротив двери. Он похлопал Тэхена по плечу и указал, чтобы тот зашел внутрь. После он повернулся и пошел к выходу. Тэхен смотрел на него еще какое-то время, а после протянул руку к дверной ручке.              Я позвонил Хосоку в тот момент, когда Тэхен уже открывал дверь. После трех длинных гудков, Хосок поднял трубку. Тэхен зашел в дом.              — Хосок, ты можешь позвонить Тэхену? — он остановился.              — Я только что виделся с ним.              Я сказал, что планировал поездку к морю для всех нас, и он должен уговорить Тэхена присоединиться. Хосок рассмеялся и сказал, что он и так к ним присоединится.              — Но чтобы убедиться, не мог бы ты спросить его и дать мне знать? — я спешно повесил трубку. Сейчас было самое время. Хосок должен сейчас войти в дом Тэхена. Хосок склонил голову в бок, посмотрел на экран телефона и развернулся. После он вошел в дом, дверь которого была все еще открыта. Тэхен 20 мая 2022 года       Я посмотрел на свою ладонь. Кровь стекала по ней. В тот момент, когда ноги начали подводить меня, и я был в шаге от того, чтобы упасть, кто-то подхватил меня. Солнечные лучи просачивались сквозь мутное оконное стекло. Моя сестра плакала, а Хосок сохранял молчание. Как и всего, пол был заставлен грязной посудой, всякой ненужной мелочью и одеялами. Отец сбежал из комнаты прежде, чем я понял это.              Неконтролируемые ярость и боль, что накатили на меня, когда я бросился на отца, были все еще свежи в моей памяти. Я не знаю, что удержало меня, когда я был готов ударить его ножом. Я не знаю, как погасить этот бушующий огонь внутри меня. Я хотел убить себя вместо отца. Если бы я мог, я хотел бы сдохнуть прямо там и тогда.              Я не мог расплакаться. Я хотел плакать, плакать навзрыд, ломать и крушить все кругом. Но это все было выше моих сил.              — Прости, Хосок, я в порядке. Ты иди домой, — мой голос был бесцветным и спокойным, в отличии от моего разума, сходящего с ума. Я отправил Хосока домой против его воли и посмотрел на свою ладонь. Кровь все еще стекала каплями. Вместо того, чтобы взять нож, я разбил бутылку, что лежала на полу. Она разбилась на кусочки и порезала руку. Мир закрутился и расплылся, когда я закрыл глаза. Я не мог думать. Что мне делать теперь? Как жить?       После того, как я пришел в себя, понял, что смотрю на номер Намджуна. Даже в этой ситуации, или же из-за нее, я тянулся к Намджуну все более отчаянно. Я хотел признаться ему. Я почти убил отца, кто помог мне появиться на этот свет и кто избивал меня каждый день. Я почти убил его. Нет, я на самом деле убил его. Множество раз. Я убил его бесконечное количество раз в своей голове. Я хочу убить его. Я хочу умереть. Я не знаю, что делать. Я потерян. Я просто хочу увидеть тебя сейчас.