Контрибуция

Тони не мог заснуть. Он намучился за день, не до конца осознал все, что с ним произошло, и еще Эктор прижимался к нему, обхватив рукой поперек живота. Сопел себе спокойно, вроде бы спал, но где гарантия, что не проснется и не начнет опять приставать, тискать, разговаривать? Еще по ночам Тони мучили спазмы. Начиналось обычно с небольшого тянущего ощущения под ложечкой, потом скручивало так, что не продохнуть, оставалось только лежать, свернувшись в комок, и ждать, пока пройдет. Проходило быстро, минуты по две-три на приступ, редко больше двух подряд, и потом несколько ночей без происшествий. Естественно, чем больше Тони себя накручивал, тем с большей вероятностью приступ его настигал, это он и сам прекрасно понимал и ничего не мог поделать. Но больше всего его беспокоило не это. Не давал покоя комм на полке. Если бы можно было только руку протянуть и достать, Тони бы и не колебался, но полка была выше, придется приподняться на локте или сесть, а это сложно сделать незаметно, когда тебя обнимают за пояс. И если Эктор не дурак (а он определенно не дурак), комм будет запаролен. С простеньким цифровым паролем Тони справился бы минут за пять-семь, но это если спокойно, а комм будет светиться. Можно спрятать руку под одеяло или, сделав вид, что идешь по нужде, прихватить комм с собой. Раздумывая, какой вариант безопаснее, Тони осторожно выбрался из-под руки Эктора (просто стало тяжело) и продолжил лежать без движения. Безопасного способа не было; он понимал, что скорее всего попадется, и прикидывал, чем для него это обернется. Хозяин разозлится и, наверное, сильно. Изобьет? Возможно, но вряд ли в полную силу; в нынешнем состоянии Тони это попросту опасно, а Эктору нельзя его калечить. Скорее, вмажет пару раз и трахнет для закрепления. Можно выдержать ради шанса, пусть и небольшого… Тони вслушался в ровное дыхание аккерийца и решился. Осторожно, чтобы не продавить надувной матрас, оперся на предплечье правой руки, левой потянулся к полке. Комм бесшумно оказался в ладони, не пикнул, не зашуршал. Тони распрямился в исходное положение, слишком резко и поспешно. Сердце стучало, как молот о наковальню, казалось, хозяин может проснуться от одного этого звука. Тони знал, что рискует, но не чувствовал, что делает что-то плохое: ворует или нарушает какие-то общепринятые правила, ему просто нужно было позвонить домой (отправить сообщение в данном случае), и уж на это-то он имел полное моральное право. Он натянул край одеяла, убедился, что устройство в беззвучном режиме, и включил. Пароля не было, ни цифрового, ни биометрического. Карты связи тоже. — Дай сюда, — убийственно-спокойным тоном велел Эктор. В голосе не слышалось ни удивления, ни возмущения, может, чуть насмешки. Тони, захлебнувшись от ужаса, бессильно уронил комм в протянутую ладонь хозяина. Тот положил устройство на край постели со своей стороны. Небрежно поинтересовался: — Кому звонить собирался? Командиру? Или бывшему дружку? — Ма… матери, — безжизненно выдохнул Тони. — И что бы она сделала? «Вздохнула бы с облегчением первый раз за шесть недель». Откуда Эктору знать, что матери имеют свойство волноваться о детях? Он сам из воспитательного центра, как и половина аккерийцев. — Просто сообщить, что я жив. И в порядке… пока. Тони сообразил, что бить его не будут, по крайней мере, прямо сейчас. Хозяин не смотрел на него, не прикасался. Бесился, это чувствовалось; но, похоже, не счел его выходку диверсией, изменой или чем-то вроде этого. И этот вопрос про бывшего дружка… Вот, значит, где он видит угрозу. Тони решил попытаться загладить вину, подлизаться. Робко взял руку Эктора (тот не препятствовал), поднес к губам в интернациональном жесте покорности и преданности. — Эктор, пожалуйста… Можно? Один звонок матери, прошу тебя… Совсем уж безнадежная попытка. И притом раздражающая, если учесть, на чем он только что попался. Но Эктор был знаком с его матерью (если можно два разговора по комму назвать знакомством), называл ее милейшей женщиной и, если помнит по голосу, может убедиться, что все без обмана, действительно звонок матери. — Ты же знаешь, что нет, — хмуро ответил тот. И с ноткой сожаления, как могло послышаться. — Я только матери, один звонок, никто не узнает, ну пожалуйста, Эктор… — не сдавался Тони. — Или сам позвони или напиши, просто скажи, что я у тебя, она успокоится, она ничего не знает с тех пор, как я в лагерь попал… — Прекрати прикидываться дурачком, тебе не идет. Ты прекрасно знаешь, как сейчас со внешними звонками, — отрезал Эктор. Вот теперь это точно «нет», которое «нет, и точка». — Накажешь? — малодушно всхлипнул Тони. — Завтра поговорим. — Лучше сразу… — Сказал же: завтра. Спи. Аккериец отвернулся и отодвинулся от него. Больше не трогал, не обнимал. Тони долго лежал, поджав колени к животу и сцепив руки в замок. Думал о матери и о завтра. Эктор не сказал про наказание, только про «поговорим», но это обещало только то, что его проступок не останется без реакции. В лагере, перед выставлением на продажу, военнопленным раздавали буклеты на родном языке об их правах и обязанностях. Там был и длинный список того, что хозяева не имели права делать с рабами: все виды членовредительства и калечащих наказаний, лишение воды и сна более, чем на тридцать часов, лишение еды больше, чем на три дня, способствование переохлаждению и еще много всего, в основном угрожающее дальнейшей трудоспособности. Но список того, что делать можно, при должной фантазии был, как минимум, не короче. А на фантазию аккерийцы обычно не жаловались, если даже в стенах официального учреждения умудрились поставить истязания на поток. Тони поймал себя на мысли, что больше опасается не того, что может сделать с ним Эктор, а возвращения в лагерь. От мыслей о лагере привычно засосало под ложечкой. Потом онемели и похолодели конечности, кровь отлила от ступней и ладоней, в животе начал собираться пульсирующий комок боли, как будто воткнули раскаленную спицу и накручивают на нее внутренности. Тони считал секунды, кусая губы. В этот раз было долго, дольше обычных двух минут. Он не выдержал и застонал сквозь стиснутые зубы. — Что ты опять возишься? — раздраженно и с сонной хрипотцой проворчал Эктор. Вот теперь Тони его действительно разбудил. — П-плохо, — заикаясь, прошептал пленный. Эктор дотронулся до него и в испуге отдернул руку. Тот был весь мокрый, в холодном липком поту. Хозяин выругался и спросил неуверенно: — До утра потерпишь? — Это нервное… сейчас… само… Спазм уж потихоньку отпускал, боль притуплялась, растворяясь. К Тони вернулась способность полноценно дышать. Эктор уложил его на спину и держал за руку, пока все не закончилось. После этого Тони наконец-то заснул, а может, просто отключился — это было уже не важно. Когда он проснулся, хозяина рядом не было, а в комнате было заметно светлее (система имитировала мягкий переход к «дневному» освещению). Чувствовал он себя получше, чем накануне, но далеко от желаемого. Эктор услышал, как он завозился на постели, выглянул из-за перегородки: — Проснулся? Отлично. Умойся и иди есть. Общение с хозяином, похоже, перешло в командно-приказную форму. К этому Тони уже был приучен. Эктор поставил перед ним контейнер и чашку переслащенного чая, сам сел напротив. Тони ел с энтузиазмом приговоренного, расправляющегося с последним обедом перед казнью, и избегал встречаться с аккерийцем взглядом. — Я думал, мы с тобой, как взрослые и в некотором смысле близкие люди, могли бы обойтись без правил, — начал Эктор, — но теперь вижу, что нет. Правил будет всего два, очень простые. Первое: ни с кем не связываться без моего разрешения. Ни по комму, ни радиосигналом, ни голубиной почтой, никак. Второе: не покидать этот дом или другое помещение, где я тебя временно оставлю, без моего разрешения. Это ясно? — Да, сэр. Эктор хмыкнул на «сэр», но поправлять не стал и продолжил. Речь он, очевидно, подготовил заранее. — Правила лучше всего работают при наличии двух условий: понимания, зачем они нужны, и наказания за их неисполнение. Ты понимаешь, почему я не позволил тебе поговорить с матерью? — Потому что это запрещено, — монотонно, не поднимая головы, пробубнил Тони. — Будь добр, ответь на вопрос: кого бы наказали за твой звонок? Когда аккерийцы говорили с ним в воспитательном ключе, используя наводящие или риторические вопросы, они обычно ожидали самых очевидных и предсказуемых ответов, чтобы он сам проговорил то, что они хотели ему внушить. Не думая, он ответил бы «меня», потому что это был очевидный ответ. Но Тони задумался. И поняв, вскинулся, глядя на хозяина удивленно распахнутыми глазами. — Почему? — Потому что и комм, и ты — моя собственность? — иронически предположил тот. — Если бы моя машина перекрыла путь правительственному транспорту, или моя собака укусила человека, или мое оружие случайно выстрелило, потому что я не поставил его на предохранитель, кто был бы виноват? — Я понял, — кивнул Тони. — Я не должен трогать комм, потому что у тебя могут быть проблемы из-за этого. — Вижу, для тебя это еще недостаточная мотивация, — Эктор, разумеется, сразу же распознал сарказм в его словах и нехорошо прищурился. — Ты сейчас думаешь что-то вроде: «какого черта я не должен пытаться связаться со своими или бежать только потому, что это повредит какому-то аккерийскому офицеру?». Так вот подумай еще разок и ответь мне: что происходит с имуществом, когда у его владельца начинаются проблемы? Можно на примере с оружием или собакой. В лучшем случае — меняет хозяина, в худшем — его уничтожают. Это ясно? — Да, сэр. Тони больше не дерзил и не испытывал терпение аккерийца, снова вперился в столешницу и сжался в защитной позе. Вряд ли у него есть что-то общее с оружием. Скорее уж Эктор сравнил его с домашним животным. — Хорошо. Потому что мы как раз добрались до второго условия: наказания. Встань и подойди ко мне. Тони вздрогнул на последней фразе. Он уже успел поверить, что физической части не будет. Преодолевая деревянную скованность в суставах, он подчинился, обогнул угол стола, остановился. — Ближе. Следуя указаниям, Тони оказался вплотную к хозяину. Инстинктивно хотелось прикрыть лицо и голову, сгруппироваться. Эктор тяжело опустил руки ему на плечи; если бы чуть потянул на себя, пленный уткнулся бы лбом в его подбородок. — Когда ты спросил, накажу ли я тебя, о чем ты думал? — обманчиво-ласково промурлыкал аккериец. — Что, по-твоему, я могу тебе сделать? — Не знаю. — Правду, Энтони. Я хочу тебя послушать. Посмотри на меня, — Эктор приподнял его подбородок, принуждая смотреть в глаза. — Я могу тебя ударить? Ты сейчас этого ждешь? Тони неопределенно заскулил, зажмурившись. Да, Эктор мог, черт бы его побрал! — Значит, могу… Как именно? Раскрытой ладонью или кулаком? Достаточно сильно, чтобы сломать тебе что-нибудь? Нет, конечно, не настолько… А что на счет ремня? Это не опасно, не запрещено и достаточно доходчиво. Ты бы вытерпел порку, если бы ставки были достаточно высоки? Я думаю, да. Только притворяешься сахарным… — Не надо… У Тони подкашивались колени, хозяин удерживал его в вертикальном положении, оперев поясницей о хлипкую складную столешницу. Слишком непрочную, чтобы выдержать вес взрослого, пусть и довольно тощего парня, если попытаться усадить его на нее или уложить животом. Но хозяин может оттащить его к кровати (дело одной минуты) или прямо здесь — поставить на четвереньки, пригнуть голову к полу… Эктор встряхнул его за плечи. — Смотри на меня, — повторил он. Голос звучал низковато, но спокойно. — Я не стану тебя пороть. Не стану бить, или ломать, или делать больно. Это неправильно и это не работает. Но и терпеть твои осознанные попытки мне навредить — тоже. Правила придумал не я и они мне не нравятся, но если ты их нарушишь — мне придется отвезти тебя обратно. Ты это понимаешь? — Да, — подтвердил Тони, с трудом разлепив пересохшие бескровные губы. — Умница, — улыбнулся Эктор и поцеловал покрытый холодной испариной лоб. Он наблюдал за медленно приходящим в себя парнем, которого только что запугал практически до состояния шока, и убеждался, что выбрал верную тактику в отношении него. Мальчишка всегда был себе на уме, а офицерство и плен это никак не изменили, скорее укрепили. И своего любовника он не боится. Хоть и стелется чуть ли не под ноги, и руки целует, и пищит так трогательно: «да, сэр», «не знаю, сэр», «ах, не надо, не делайте мне больно». Только это все защитное, наученное. Знает, что Эктор ему не опасен, знает, что ничего серьезного ему не будет, поэтому можно и дерзить, и блажить. Почему бы не взять хозяйский комм, если за это не изобьют до полусмерти, не бросят в холодный подвал, не посадят на цепь или что похуже? Максимум — пожурят да отхлестают по заднице. Почему бы и не попытаться бежать — не потому что все рассчитано и есть реальный шанс вырваться к свободе, а потому что ничем всерьез не рискуешь? Подросток как есть, причем из проблемных. И угораздило же из всех именно этого… Но лагерь — это другое. В лагере мальчика почти сломали, в лагере он сильно травмировался (Эктор подозревал, судя по ночному приступу, что в официальное досье попало не все, что там с ним происходило), возвращение туда — достаточный стимул вести себя прилично. По крайней мере, Эктор на это очень надеялся.