Контрибуция

К ночи температура резко упала с примерно плюс двенадцати до небольшого, но минуса. Днем Тони еще пару раз выбегал из домика наружу даже без куртки, открывал окно для проветривания и спокойно занимался влажной уборкой. Погода была хоть и пасмурная, но безветренная; жить можно. Но часам к семи стемнело, а вслед за этим и похолодало. Никакого искусственного освещения на улице не было, только одна лампочка в самом доме, что резко ограничивало возможности для любой деятельности после захода солнца. Тони привык ложиться и просыпаться поздно. Последние несколько месяцев у него была свобода в выборе режима, и он засыпал обычно в час или два ночи. Но в этом холоде и темноте спать потянуло раньше обычного. Кровать была двухъярусная, причем тот, кто лежал сверху, должен был утыкаться носом в бревенчатый потолок. А на потолке — паутина. — Спорим, в академии ты всегда спал наверху? — попытал счастья Тони. — Не угадал. Лезь давай. Тони забрался на верхний ярус и укрылся несколькими пледами. Было всего часов девять, а по ощущениям — глубокая ночь. — Слушай, а если от ледника кусок отвалится и на нас упадет? — Не отвалится, хозяин же сказал, что он спокойный. — Ну спокойный-спокойный, а потом вдруг — раз! — и раздавит. — Ну, значит, раздавит, что поделать, — с фаталистичным равнодушием подтвердил Эктор. — А севернее нас еще кто-то живет? — Севернее, по ту сторону ледника, побережье. Там есть несколько крупных портов. — А по эту сторону? — Наверняка еще много таких домиков. Стоянки местных. А, еще тюрьмы и рудники. — Тюрьмы? Здесь?! — Конечно. Где им еще быть. Прозвучало как нечто само собой разумеющееся, так буднично, что Тони невольно передернуло. Он и сам имел шансы в такой оказаться, если бы у аккерийских безопасников возникло такое желание. — А кто-то переходил Гобрин своим ходом? Поперек, с юга на север, я имею в виду. — Да, по нему постоянно кто-то шастает. Есть туристические маршруты, в не самом широком месте. Если с группой и опытным инструктором, то безопасно. Марко, брат Эла, каждый год ходит на ледник, хобби у него такое... В Гобрине самое опасное, как я слышал, — трещины. Они узкие, почти незаметные, но глубиной в десятки, иногда даже сотни метров. В основном все, кто погибают на леднике, погибают в этих трещинах. Но если знать маршрут и идти в связке, то вполне реально, хотя и легкой прогулкой не назовешь. Гобрин неровный сверху, хоть и плоский. Как застывшие морские волны, представляешь? Кстати, один из маршрутов, очень сложный, назван по имени нашего бывшего премьер-министра, который прошел им в двадцать втором году — дорога Эстре. — У вас был премьер-альпинист? — удивился Тони. — Нет, — Эктор улыбнулся в темноте, — у нас был премьер-реформатор, которого обвинили в государственной измене и отправили в одну из каторжных тюрем у южного края Гобрина. Но он не захотел там подыхать и вскоре сбежал вместе с еще одним политзаключенным. Вдвоем они три месяца шли через ледник на север. Никому в голову не могло прийти, что они на такое решатся, их все это время искали южнее Гобрина. — И чем все закончилось? Что с ними потом стало? — Премьер Эстре погиб. Его сдал один из тех, кому он доверился, с чьей помощью собирался сесть на корабль... Он не захотел сдаться безопасникам, и тем пришлось его застрелить. Но в итоге его реабилитировали, многие люди из его круга вернулись на свои посты и смогли продолжить его курс. В том числе и тот товарищ, который бежал вместе с ним. — Их реабилитировали из-за того, что они перешли Гобрин? — И поэтому тоже. Раньше личное мужество ценилось несколько больше, чем сейчас. Эктор замолк, а Тони задумался. «Почему он рассказал мне эту историю? Просто потому что это интересный факт? Или что-то значит для него?» — Слушай, а этот министр, получается, хотел покинуть Аккрей? Если бы все удалось, то ему пришлось бы стать эмигрантом. У вас же плохо к такому относятся, разве нет? — Ну, да; на какое-то время он должен был уехать, его же разыскивали. Но у него был план, как восстановить свою репутацию и вернуться. Эстре был очень дальновидным, он начал готовить будущий побег еще до своего ареста, как только понял, к чему все идет... Если бы хотел просто спасти свою шкуру, то мог бы сразу бежать в Сулан, не дожидаясь обвинений. Тогда ему не пришлось бы проходить через все это. Но тогда пострадали бы люди из его круга, а он сам считался бы трусом и уже не смог бы очиститься от обвинений. Он все это знал, поэтому действовал именно так. Все рассчитал и предвидел, кроме предательства… От истории аккерийского министра, умершего полвека назад, Тони взгрустнулось. — Родина — там, где человеку хорошо, — произнес он. — А если страна так поступает, то какая это родина? — Какая есть. Тони понял, что разговор закончен, и попробовал заснуть. Но ему было холодно, уродские шерстяные пледы больше придавливали, чем грели. В лагере он больше всего страдал именно от холода, особенно ночью. В камере поддерживалась «оптимальная» температура (шестнадцать градусов, как и в большинстве общественных помещений в Аккрее), но пленным по какой-то причине не полагалось одеял. Тони иногда по полночи корчился, пытаясь найти позу, в которой чуть меньше мерзнешь. — Эктор, холодно, — пожаловался он. — Привыкай, теплее не будет. — Можно посильнее печку включить? — Энтони, здесь не централизованное отопление. Когда похолодает как следует, печке придется работать на полную мощность, чтобы обеспечить такую температуру в доме, как сейчас. И, как ты понимаешь, работать без перерыва она не сможет. Я понимаю, что ты привык спать на кровати с подогревом; мне тоже она нравится. Но чем раньше ты начнешь адаптироваться, тем легче тебе будет. Ты сам на это подписался. Но через минуту смягчился: — Ладно, если совсем невмоготу, давай сюда, ко мне. Тони охотно спустился и лег к Эктору, точнее, практически на него, так как места было очень мало. Аккериец сам был горячий, как печка, Тони даже сперва показалось, что у него жар. Но только показалось. От близости с Эктором Тони моментально согрелся, даже чересчур — захотелось стянуть майку с себя и с него, соприкоснуться голой кожей… Но у Эктора было другое настроение, нежно-задумчивое, Тони это считал и не стал ничего делать, только примостился головой к его плечу. — Я тоже хотел спросить кое-что, — медленно проговорил Эктор. — Почему ты поехал со мной? «Вот черт!» Тони внутренне готовился к этому вопросу, но ответа у него не было. Была каша из мыслей, чувств и эмоций. Отшутиться — «ни один вариант передержки не устроил»? Не получится; Эктору нужен нормальный ответ, правдивый или хотя бы тот, который он сочтет достаточно похожим на правду. И в объяснение из серии «хотел посмотреть новые места, поближе познакомиться с бытом и культурой горного пояса» тоже не поверит. Не особо Тони интересовался аккерийской культурой, хоть и прожил в этой стране уже почти год. Только если ему что-то рассказывали, тогда слушал; а самому взять и почитать о «времени мертвых», о министрах-реформаторах — как-то руки не доходили. Пленный сам не знал, зачем на самом деле возится со своим хозяином. Объяснись он с Эктором категориями «долг, должен», тот бы понял, ибо сам жил и рассуждал такими понятиями. «Ты забрал меня из лагеря, содержал меня и заботился обо мне, я считаю себя обязанным тебе и поэтому остаюсь рядом» — звучало бы для Эктора понятно и логично. Но было бы совсем уж откровенным враньем (в том числе самому себе), потому что Тони в жизни не чувствовал себя должным кому бы то ни было. Да, Эктор о нем заботился; но то была его прихоть, его решение, о котором Тони не просил. Никаких «обязаловок» тут быть не может. Что же тогда? Самый близкий к истине ответ был самым неподходящим для озвучивания — сострадание. Тони буквально чувствовал, как Эктору плохо, поэтому не мог ни по-настоящему злиться на него, ни бросить в таком состоянии. Даже после того, что Эктор ему сделал в день возвращения из столицы. Но если озвучить эту причину, Эктор, чего доброго, опять распсихуется — что его жалеют, считают слабым и прочая аккерийская чушь. Тони не хотел его уязвить или унизить своей жалостью. — Я и сам бы хотел разобраться, если честно, — признался он. — Просто мне по какой-то причине с тобой спокойнее, чем без тебя. Даже тут.