Любовник шотландского майора

      Гленарван был идеальным молодоженом: за завтраком подкладывал жене лучшие кусочки, заботливо подливал сливок в чай, мечтательно блестел глазами, терял нить разговора, бережно поддерживал Элен за локоток, ведя ее к трапу на палубу — одним словом, вился вокруг нее, как шмель вокруг цветка шиповника самым прекрасным утром своего медового месяца. Майора не отпускала легкая морская болезнь. И не с кем было поговорить. Хотя, конечно, едва ли Паганель был бы уместен на «Дункане». Во-первых, его бы укачивало. Во-вторых, эта балка слишком низкая, Мак-Наббсу бы пришлось оберегать затылок своего ученого друга с предусмотрительностью Гленарвана, едва ли не переносящего Элен на руках через все высокие пороги. В-третьих, край ковра в кают-компании немного морщит: Паганель уже три десятка раз споткнулся бы и убился. Мак-Наббс вздохнул и достал еще одну сигару.       Пять месяцев прошло, подумать только. «Вам вредно так много думать, майор, — даже у внутреннего голоса были интонации Паганеля, — это дурно сказывается на ваших легких.» «Я думал, вы скажете про мой мерзкий характер.» — «Тут уж, увы, ничего поделать нельзя.» Ничего. Ничего, через неделю «Дункан» придет в Глазго, оттуда майор сядет на первый же поезд в Дувр, там Кале — и уже рукой подать до пыльной квартиры одного парижского ученого. И ночи напролет извиняться за такое долгое отсутствие. «В моем возрасте, чтобы нормально работать, надо хорошо спать, » — жаловался мысленный Паганель. «В любом возрасте, мой дорогой, — возразил ему майор, — надо хорошо спать, есть и трахаться. А работаете вы и так как двужильный. Так что заткнитесь и вкушайте радости плоти.»       Сейчас утро, Паганель, должно быть, умылся, побрился и смывает остатки пены с лица и шеи, рискуя затопить туалетную комнату. Брызги летят во все стороны и блестят в солнечных лучах. Кожа покраснела и саднит, она сейчас так чувствительна даже к самым невесомым поцелуям. Вот здесь, чуть ниже подбородка. А если прижаться сильнее, прямо под губами чувствуется пульс. Ощущения очень остры в такие летние утра: шорох листвы, сквозь которую солнце бьет в окна, жужжание пчел около ближайшей липы, журчание воды, шум в ушах от собственного щемящего желания, ток чужой крови прямо под губами: от сердца к голове… «Я опоздаю, » — беспомощно протестует в его голове Паганель. «Обязательно опоздаете. Обещаю. Я позабочусь о вашей репутации рассеянного чудака.» И увлечь его, пока не наступил полуденный жар, увлечь обратно в тень, под балдахин, прохладного и отдающего на вкус мылом. Господи, как было бы хорошо. Полугодовой запас сигар отдал бы за такое утро, ей-богу. «И для здоровья полезнее!» — должен был рассмеяться Паганель. «Тем более в моем возрасте, » — согласился бы майор.       А потом матросы выловили эту проклятую рыбину, и все пошло наперекосяк.