Любовник шотландского майора

      Секретарь парижского Географического общества Жак Паганель был очень жизнерадостным человеком, но только после 9 утра, чашки кофе и рюмочки шерри. До этого он обычно с полчаса проклинал мерзкое дневное светило, закон всемирного тяготения, из-за которого мерзкое дневное светило снова оказалось над горизонтом, дурацкие людские предрассудки, предписывающие вставать по утрам, и гадкого слугу с его гнусавым голосом. Впрочем, когда его будил отвратительно бодрый голос одного военного в отставке, он тоже жаловался. «Надо просто ложиться раньше, » — убежденно говорил майор, не в силах понять, что музы любят ночную тьму, тишину и горящие сроки. И все-таки пререкаться с любовником было не в пример лучше, чем со слугой. У Вальтера на этот случай был целый арсенал средств: от «Сейчас я отнесу ваше бесчувственное тело в ванную и суну головой в таз с холодной водой. Помогает даже от похмелья, уж поверьте» до «Лежи так, мне нравится, когда ты такой теплый и расслабленный.» Жером же мог только нудеть комаром: «Мсье, завтрак остывает. Мсье, вода для бритья совсем холодная.»       Но 23 августа 1864 года все было не так. Паганель был готов побожиться, что ему полагалось спать еще добрый час, когда Жером начал обеспокоенно его тормошить:       — Мсье Паганель, принесли срочную телеграмму!       Он никогда не получал срочных телеграмм. С дурным предчувствием Паганель читал: «Вечер 24 авг сг глазго яхта дункан каюта 6 вас не должны видеть.» Что это? Похоже на провокацию, но Паганель был аккуратен в работе, на него не должны были выйти. Шотландия — это очень плохо: возможно, кто-то проведал о его связи с Мак-Наббсом. Чтобы навести справки, нужно время, но времени не было: до назначенного часа оставалось меньше двух суток. Паганель чувствовал, как от возбуждения у него покалывает кончики пальцев; уже бросая случайные вещи в саквояж, он с удивлением отметил, как легок оказался на подъем. Президенту парижского географического общества было оставлено письмо, сумбурное даже по меркам Паганеля. Жером причитал: «Мсье, возьмите запасные очки!» В последний момент Паганель схватил подзорную трубу и полетел, опьяненный чувством опасности, но почему-то очень довольный собой. Он не мог уснуть все тридцать часов пути, гоня прочь тревогу за себя, за Вальтера и все надеясь, что это какая-то грубоватая шутка невыносимого шотландца.       В Глазго его сомнения рассеялись: яхта принадлежала родственнику Мак-Наббса. Тем не менее Паганель строго исполнил инструкцию из телеграммы: пробрался на борт незамеченным и затаился в каюте № 6, которая, к его сожалению, оказалась вовсе не каютой майора. От облегчения он смог наконец уснуть, крепко и надолго, иногда чувствуя сквозь дрему тошноту от голода и качки и снова проваливаясь в какую-то белую муть.       С постели его поднял нестерпимый голод. Кажется, было утро. Кают-компания оказалась пуста. На палубе раздавались веселые голоса, и Паганель устремился в противоположную сторону. У фальшборта он заметил знакомую коренастую фигуру в знакомой курительной шапочке. Жест, которым майор стряхивал пепел с сигары, был таким характерным и родным, что Паганель мысленно обозвал себя сентиментальным идиотом.       Мак-Наббс повернулся и смотрел на него тепло и спокойно, Паганель чувствовал, как улыбается за двоих. Шотландец молча курил, и Паганель не решался с ним заговорить, не зная, какую игру тот ведет. К чему такая таинственность, как ему представиться обществу и объяснить своё присутствие? Паганель в нерешительности прошелся взад и вперед по палубе, майор наблюдал за ним, казалось, беспристрастно, только морщинки в уголках глаз стали отчетливее. «Так вам смешно, несносный? Ну держитесь!» Паганель отвернулся, достал подзорную трубу, повоевал с очками, едва случайно не оторвав себе ухо и не швырнув очки за борт, и наконец направил трубу на горизонт, не забывая приподниматься на носках, чтобы компенсировать легкую качку. У каждого есть уязвимое место: у Ахилла — пятка, у Мак-Наббса — щиколотки, и отнюдь не свои. Именно эти щиколотки Паганель сейчас мстительно демонстрировал своему холодному, как Северный Ледовитый океан, любовнику. Тщетно: майор любовался и лишь только затягивался сигарой чаще (уж слух у Паганеля был отменный, он слышал, как потрескивает горящий табак). Географ досадливо опустил трубу, но задумавшись, оперся на нее, как на трость, и едва не упал, когда она сложилась. Решив, что с него достаточно, Паганель положил своим вдохновению и темпераменту разрешить это положение. Идея схватить мерзавца за грудки, от души приложить головой о грот-мачту, а потом зацеловать до полусмерти — была чудо как хороша, и Паганель сам не мог бы потом объяснить, почему отверг ее.       — Стюард! — пробасил он вместо этого, лихорадочно придумывая себе легенду. — Стюард!..