Любовник шотландского майора

      Все это враки, что при луне и при свечах лучше пишутся любовные письма. Свечи давно оплыли, луна скрылась за тучами, вино выпито, а в голову ничего толкового так и не пришло. И Паганель будет думать, что майор провел ночь в борделе. Ну кто поверит, что он после успешной, но ужасно утомительной охоты задержался в кабаке, чтобы написать любовное послание — почему-то это казалось ужасно необходимым. После многочасовых страданий майор решил, что лучше объяснится с сердечным другом лично, и погасив свечу, отправился спать.       После ночи на постоялом дворе ныла спина, да и голова после выпитого была тяжеловата. Служанка, сегодня с утра какая-то нервная и встревоженная, сказала майору, что месье ушел вчера вечером на ужин с давним другом. И возвращался домой поздно вечером, но потом опять уехал. Но вероятно, скоро вернётся. Мак-Наббс зачем-то прошел в кабинет. Среди хлама на столе бросалось в глаза распечатанное письмо. На конверте значилось: «ученый друг и коллега Вивьен де Сен-Мартен».       — Мсье, я принесу вам кофе, — снова выскочила служанка. — Подождите хозяина здесь. Да-да, именно здесь. Я ещё не успела прибрать в гостиной и спальне.       Майор с прищуром смотрел на служанку: точно темнит!       — Все же я подожду его в гостиной. Не хочу курить в кабинете.       — Мсье, но там не прибрано…       Настойчивость девчонки раздражала. Жаль, что пороть слуг теперь нельзя, тогда бы стала шелковой! Кстати, на спинке кресла в гостиной висел чулок из тонкого шелка. Подобрав находку двумя пальцами, майор с усмешкой вспомнил первую встречу с Паганелем. Будь здесь Жак, бутыль коньяка и игривый настрой, Мак-Наббс считал бы себя самым счастливым человеком в мире. Паганель обладал удивительным свойством горячить шотландскую кровь майора. Но увы. На кофейном столике обнаружились сломанные очки и еще письма от «доброго друга». Конверты вскрыты, но достать письмо и прочесть его без позволения — майор считал это самым верхом подлости, недостойной джентльмена.       Он вдруг почувствовал себя уязвленным, ненужным и оскорбленным. Эти поганейшие из чувств подогревал голод. Служанку, что до сих пор ходила по пятам и скрывала хозяйские преступления, Мак-Наббс отправил на кухню, чтобы наконец занялась делом. Через каких-то минут пятнадцать майор прошел туда и обнаружил за столом какого-то молодчика. Утро сегодня было поганое, и там, где обычно Мак-Наббс бы молча ушел, он вдруг ощутил прилив ярости. Никто не смеет покушаться на его завтрак! Конечно, никто не смеет покушаться и на его Паганеля — но рассуждать так было слишком не по-джентельменски. Подняв парня за ворот, майор занял его место. Тот разразился отборной бранью. Но если любовник служанки не умеет отличить друга хозяина от слуги — ему же хуже. Кстати вспомнилась старая фламандская песенка о сидре и попойках:       «А если рядом где какой скандал       И на кого-то стол упал,       Он сидр спокойненько допьет,       И тут же в драку ринется вперед.       И по хлебалу огребет.»       Стол действительно упал. И молодчику пересчитали все зубы. Да и ночью ему теперь работаться будет лучше, с таким-то фонарем под глазом. Бедняга ответил за все: и за хамство, и за разврат, учиненный в отсутствие хозяина в гостиной, и за коварного «ученого друга», и за то, что майору очень хотелось есть. Сытым и неотягощенным тягой к насилию, майор написал прощальную записку: «Дорогой друг!» (На первом варианте записки в этом месте стояла жирная клякса после попытки исправить слово «друг» на что-то более романтичное. Первый вариант отправился в камин.) «Кузену Эдуарду срочно требуется мое присутствие. Ваш майор Мак-Наббс».       Разумеется, кузен Эдуард был ни сном, ни духом. Но Мак-Наббс не был англичанином, чтобы уйти, не попрощавшись.